Екатерина Долгорукова. Судьба империи

Я поднялась и шатаясь подошла к зеркалу. На меня смотрела девчонка с лихорадочным румянцем и шальными глазами. Сорок лет опыта за спиной, а внутри — азарт игрока, которому сдали самую козырную карту в колоде.

Я провела рукой по прохладной поверхности мраморного столика, разглядывая безделушки: фарфоровую статуэтку пастушки, серебряную шкатулку, веточку засушенной лаванды. Упрямо тряхнула головой. В конце концов, если кто то притащил меня в этот дикий исторический квест, то проходить его я буду на своих условиях. Я не собираюсь падать в обморок от одного упоминания титула или превращаться в фарфоровую куклу, которую можно переставлять с места на место.

И если император действительно моя судьба, он найдёт способ напомнить о себе — самодержцы обычно не принимают отказов.

Пока же у меня есть дела поважнее — нужно провести полную инвентаризацию этой новой реальности и разобраться с прошлой жизнью девицы Долгоруковой. А то вдруг у неё тут, помимо государя, имеется целая картотека потенциальных женихов, по одному на каждый неоплаченный счет.

Я решительно направилась к бюро. Пора было выяснить, что именно скрывает эта комната и о каких «приговорах» говорил человек, владеющий шестой частью суши.

Глава 6

Вытащила шкатулку, которую приметила ещё вчера — небольшую, из тёмного дуба, с изящной серебряной инкрустацией. Она едва слышно скрипнула, когда я подняла крышку, будто неохотно открывая чужие тайны. Внутри обнаружилась стопка писем, перевязанных выцветшей голубой лентой, и увесистый бархатный кошель, прохладный и тяжёлый на ощупь.

Я высыпала содержимое кошеля на одеяло. Золотые монеты звякнули и ослепительно блеснули в луче закатного солнца, пробившегося сквозь тяжёлые портьеры. На мгновение этот блеск заставил меня прищуриться — в моей прошлой жизни такие суммы не носили в мешочках, их переводили траншами.

— Ну что, «прежняя Катя», давай знакомиться, — прошептала я, разворачивая первый листок.

Бумага оказалась тонкой, почти прозрачной, с едва уловимым ароматом лаванды — видимо, девушка хранила письма рядом с сухими цветами. Я ожидала чего угодно: политических интриг, занудных наставлений или слащавых виршей в духе «розы вянут, сердце тает». Но по мере чтения комок всё отчётливее подступал к горлу.

Там не было той грязной подоплёки, на которую рассчитывала Варвара. Моя «заботливая» родственница ведь вовсе потери не чести моей опасалась — она на эту самую «потерю» делала главную ставку. Все в этом доме прекрасно понимали, на что толкают невинную девицу, и что после такой связи путь к нормальному замужеству для нее будет закрыт навсегда. Для Кати любой выбор был билетом в один конец: фаворитка или нищенка.

Но в письмах императора… В них не было похоти или самодовольного распоряжения царя. Там билось нечто совсем иное. Огромное, неприкаянное одиночество человека, зажатого в тиски этикета и бесконечных «должен». Каждое слово буквально кричало о нехватке тепла — не того, что покупается за золото и титулы, а самого обычного, человеческого. Того, когда можно просто выдохнуть и быть собой, а не Его Величеством.

«Катенька, пишу Вам снова, хотя и не надеюсь на ответ. Каждый день я выхожу на публику с улыбкой, которую репетировал перед зеркалом. Говорят, улыбка государя — залог спокойствия империи. Но кто позаботится о спокойствии самого государя? Иногда мне кажется, что я — лишь манекен в драгоценном мундире, кукла, которой дёргают за ниточки министры и дипломаты. А мне так хочется просто поговорить… по человечески. Без титулов, без церемоний. Просто услышать: Саша, как твой день? — и ответить: Хорошо, Катенька. Но такого не бывает. И потому я пишу Вам — человеку, который, кажется, видит меня настоящего. Или мне только кажется?»

Я перечитывала строчку за строчку, и мои догадки, возникшие ещё в Летнем саду, получали документальное подтверждение. Этот статный офицер с «тяжестью мира на плечах» не искал очередную интрижку на стороне. Он искал своего человека. То единственное место в огромной империи, где ему не нужно было держать спину идеально ровно под грузом государственных забот.

В некоторых письмах, за витиеватыми оборотами и светскими метафорами, проглядывало то, что я — со своим опытом женщины двадцать первого века — могла бы с огромной натяжкой назвать плотским желанием. Но боже, как же осторожно и почти невинно это было высказано!

Страсть императора была окутана такой почтительной робостью, таким искренним преклонением, что это невольно притягивало, а не отталкивало. В мире, где близость стала доступной и обесцененной, эта его тихая, едва сдерживаемая жажда просто коснуться моей руки или увидеть мимолётную улыбку казалась чем-то запредельно интимным.

«А помните, на приёме я ловил Ваш взгляд, но Вы упорно смотрели в пол, и это Ваше молчаливое избегание ранило меня глубже любого государственного мятежа. Я знаю, как Вы трепещете в моём присутствии, как бледнеете, едва я делаю шаг навстречу — и это знание невыносимо. Мне хочется кричать, что я не враг Вам, Катенька, но как убедить в этом пугливую птицу, запертую в золотой клетке этикета?

Порой, сидя в кабинете над скучными докладами министров, я закрываю глаза и вижу лишь изгиб Вашей шеи, когда Вы склоняетесь в реверансе. Этот миг, когда Вы так близко и в то же время бесконечно далеко, заставляет меня забыть и о долге, и о короне. Одно Ваше слово, один искренний взгляд без этого ледяного ужаса в глазах — и я бы почувствовал, что наконец-то дышу полной грудью. Я жажду не Вашей покорности, которую мне и так обязаны предоставлять по чину, а того, чтобы Вы перестали видеть во мне лишь грозную тень, распоряжающуюся Вашей судьбой…»

Я провела кончиками пальцев по рваному краю конверта.

«Ты не просто хочешь обладать мной, — подумала я, глядя на летящий почерк. — Ты хочешь быть рядом».

Это меняло всё. Если Варвара и мой братец видели во мне товар, который нужно выгодно сбыть, то император, кажется, искал нечто иное. Ему нужна была не просто покорная кукла, а близкий человек. Собеседница, с которой можно не играть роль самодержца, а просто… быть. Это тот редкий тип отношений, за который мужчины его уровня готовы платить не только золотом, но и искренней привязанностью.

Я снова посмотрела на золотые монеты, рассыпанные по одеялу. Теперь они не выглядели как позорная подачка. Это была попытка мужчины, у которого есть всё, обеспечить безопасность той, кто стала ему дорога.

В конце последнего письма стояла размашистая подпись — просто «Саша». Меня будто током ударило. Это короткое домашнее имя в контексте всей имперской мощи звучало так беззащитно, так… по-настоящему. Будто он на мгновение сбросил с себя тяжесть короны и позволил себе быть просто мужчиной.

Я откинулась на подушки, глядя в потолок, украшенный потрескавшейся лепниной в виде херувимов. Закатный луч медленно полз по стене, окрашивая всё в золотисто-розовые тона. Азарт игрока куда-то испарился, оставив после себя странную, тягучую нежность — как будто я случайно заглянула в чужую душу и увидела там что-то очень хрупкое, очень трогательное.

— Ну и что мне с тобой делать, Саша? — спросила я темноту. — Ты ведь даже не представляешь, что на этот раз тебе попалась совсем не та Катя, которая умеет только кротко опускать глаза. Эта Катя, знаешь ли, умеет ещё и думать. И, кажется, впервые за долгое время ты можешь получить то, чего так отчаянно желал: не поклон, а разговор. Не почитание, а понимание.

Я аккуратно сложила письма, перевязала их лентой и убрала обратно в шкатулку. Золотые монеты я пересчитала — их оказалось двадцать три — и спрятала в кошель. Завтра нужно будет разузнать, сколько это стоит в местных реалиях. Но сейчас важнее другое: перед мной открылась новая сторона этой истории. Не дворцовые интриги, не борьба за власть — а живой человек, который просто хотел быть услышанным.

Глава 7

Я прижала ладонь к прохладной лакированной крышке, словно это могло помочь упорядочить вихрь мыслей в голове. Древесина под пальцами была гладкой, прохладной — она успокаивала, заземляла. На улице уже начали сгущаться сумерки, окрашивая комнату в тревожные сиреневые тона.

— Катенька, открой! — донёсся изза двери настойчивый, сорванный до шёпота голос Варвары.

Она уже минут пять стучала — сначала деликатно, потом всё сильнее, и теперь её кулак глухо бил по дубовой панели. Я представила, как она всё это время, с самого нашего возвращения из сада, кружила по дому, боясь войти и не в силах уйти. Моё долгое молчание, прерываемое лишь редким смехом или шорохом бумаги, наверняка довело её до нервного тика.

— Катя! — в её голосе уже звенела неприкрытая паника. — Немедленно выйди, нам нужно поговорить! Если ты сейчас же не откроешь, я позову Михаила, и он прикажет взломать замок!

— Сейчас, минуточку! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал беспечно.

Медленно встала, одёрнуло измятое платье и бросила взгляд на шкатулку и деньги. Оставлять их на виду было нельзя. Спрятав «компромат» в глубине платяного шкафа под грудой белья, я направилась к двери.

Я повернула ключ в замке и лишь слегка приоткрыла створку — ровно настолько, чтобы Варвара могла войти, но не могла ворваться, нарушая моё личное пространство.

— Ну наконецто! — выдохнула она, просачиваясь в комнату. Её глаза горели плохо скрытой тревогой, а веер в руках нервно подрагивал, выбивая дробь по ладони. — Катя, что это было? Ты хоть осознаёшь, что натворила сегодня в саду? Ты поставила нас всех в чудовищное положение! Михаил будет в ярости!

Я проигнорировала её причитания. Молча прошла к окну и села на подоконник, скрестив руки на груди. Закатное солнце уже почти скрылось, окрашивая спальню в густые багряные тона и отбрасывая на пол длинные, ломаные тени. Я и не заметила, как за чтением писем пролетел этот безумный день.

— Итак, что мы имеем в сухом остатке? — произнесла я ледяным тоном, словно вела совещание, а не выслушивала истерику родственницы.

Варвара замерла на полуслове, удивлённо вскинув брови.

— Что ты имеешь в виду? В каком «остатке»?

Но я уже не слушала её, полностью погрузившись в инвентаризацию своих ресурсов. Картинка складывалась интересная: с одной стороны — восемнадцать лет, безупречная кожа и тот сумасшедший драйв, который даёт только юность. Лёгкость движений, гибкость тела, способность мгновенно восстанавливаться после любого стресса. С другой — мой сорокалетний опыт, который набатом шептал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках. «Саша» — это не просто импозантный мужчина из парка, это целый император, чьё минутное «хочу» меняет границы государств и переписывает законы.

— Первое и самое важное, — прошептала я, спрыгивая с подоконника и начиная мерить комнату шагами.

Варвара следила за мной не отрывая взгляда, в котором застыл самый настоящий, неподдельный ужас. Она явно не узнавала прежнюю Катю в этой женщине с жёстким и расчётливым взглядом.

— Я не дам выдать себя замуж за какогонибудь заслуженного генерала с одышкой, — отрезала я.

Перспектива стать «почётной женой» при комто из верных слуг престола ради «прикрытия греха» прельщала меня меньше всего. Это была бы не жизнь, а медленное угасание в бархатном гробу. Ежедневное лицемерие за роскошным столом, где каждое слово взвешено цензурой, а каждый вздох рассчитан на реакцию общества.

— Забудьте об этом сценарии, Варвара. Я не собираюсь быть разменной монетой в ваших с Михаилом схемах. Если уж мне суждено вляпаться в эту историю, я буду играть по своим правилам.

Варвара открыла рот, чтобы чтото сказать, но я её перебила.

— Второй момент, — я остановилась посреди комнаты, глядя в пустоту, — это сам император.

Он мне понравился. Понастоящему, без учёта короны и гвардейского мундира. И дело даже не в его стати. А в тех строчках, что я только что прочла. Там было столько нерастраченной, почти мальчишеской нежности, что внутри всё невольно откликалось. Если судьба столкнула нас вот так, я не собираюсь строить из себя недотрогу до седых волос. Но и становиться очередной мимолётной тенью в его спальне, «удобной» фавориткой на одну ночь — увольте. Это плохая сделка.

Варвара, наблюдавшая за моими перемещениями с растущим недоумением, наконец не выдержала:

— Катя, о чём ты вообще говоришь? — Она всплеснула руками. — Ты ведёшь себя так, будто… будто ты не ты! Эти слова, этот тон… Где моя кроткая девочка?

Я остановилась прямо напротив неё и посмотрела ей в глаза — жёстко, прямо, поделовому.

— А может, я и правда уже не совсем та Катя, Варвара? Может, теперь я та, кто научилась думать на три хода вперёд?

«Если уж играть, то по-крупному, — решила я про себя. — Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. И чтобы ему… ему тоже стало легче».

В голове всплывали мутные, тревожные обрывки школьных уроков. Я не помнила дат и конкретных имен, но общая картина была безрадостной. Кажется, в этом времени у Романовых вообще были плохие отношения с долголетием. Александр, этот или другой, погиб от какой-то бомбы, Николая II и вовсе расстреляли в подвале… Династия уверенно шла к финалу, который в моём времени знал каждый первоклассник.

И теперь, когда я видела за титулом живого, одинокого «Сашу», я понимала: я не смогу просто стоять в стороне и смотреть, как всё катится в пропасть по учебнику истории. Раз уж я здесь, то попробую создать нам обоим мир, где будет место и любви, и безопасности. Чтобы этот «системный сбой» не похоронил ни его, ни меня под обломками империи.

— Ну что ж, Ваше Величество, — я коротко улыбнулась своему отражению в зеркале над комодом, — кажется, вам нужен кризис-менеджер. Я всего лишь экономист, но посмотрим, что смогу сделать.

В голове вдруг щёлкнуло, и картинка сложилась окончательно. Весь этот абсурд с перемещением во времени, молодым телом и внезапным «наследством» перестал казаться ошибкой мироздания. В бизнесе такие вещи называют целевым назначением. Похоже, «наверху» решили, что этот завод под названием «Россия» слишком ценный актив, чтобы позволить ему обанкротиться. А раз так — меня просто наняли. А любовь императора, судя по всему, и есть тот самый аванс, который выдают, когда условия контракта подразумевают полную самоотдачу.

Я выпрямила спину, чувствуя, как внутри просыпается та самая холодная решимость, с которой я входила в кабинеты директоров. Взгляд упал на окно — за ним стремительно темнело, и в небе зажглись первые звёзды. Гдето вдалеке раздался бой часов: они пробили семь.

— Пора действовать, — тихо произнесла я, обращаясь скорее к самой себе, чем к Варваре, которая всё ещё стояла посреди комнаты, не решаясь шелохнуться. — Начинаем новую игру.

Глава 8

Варвара проследила за моим взглядом и тяжело, обречённо вздохнула.

— Ты опять говоришь загадками, Катя. Но я чувствую: ты что то задумала. И боюсь, это будет похлеще твоей сегодняшней выходки в саду.

Я повернулась к ней и мягко, почти сочувственно улыбнулась:

— Возможно. Но на этот раз я играю не против вас, Варвара. Я играю за нас всех. И за него — тоже.

В комнате повисла вязкая тишина. За окном догорал закат, окрашивая небо в тревожные багряные тона. Где то вдалеке поплыл над крышами звон колокола — вечерний благовест. У меня ещё было время собраться с мыслями и рассчитать следующий ход, но интуиция шептала: железо нужно ковать, пока оно не остыло.

— Катя… — Варвара попыталась прервать затянувшуюся паузу, но я остановила её коротким взмахом руки.

— Не сейчас.

Я решительно прошла к массивному бюро с откидной крышкой. Достала лист плотной бумаги, пахнущий типографской краской. Пальцы чуть подрагивали — не от страха перед титулом, а от осознания того, какую лавину может вызвать эта короткая записка. В этом времени бумажное письмо — это юридический документ, улика и признание одновременно.

«Так, стоп, — приказала я себе, делая глубокий вдох. — Никаких Ваше Величество через слово. Если я хочу, чтобы он увидел во мне ту женщину из своих писем, я должна говорить на языке сердца, а не протокола».

Я закрыла глаза, вызывая в памяти его лицо в Летнем саду — тот момент, когда его монаршья маска дала трещину, обнажив растерянного, почти беззащитного человека. Моя резкость не была продуманным гамбитом, она была случайным ударом, который сбил с него официальный глянец. И теперь мне не нужно было «лечить» эту царапину подобострастием. Напротив — эту трещину следовало расширить.

Нужно было вытащить его из под панциря титулов окончательно. Чтобы он понял: рядом со мной не нужно «держать лицо» и бояться собственной уязвимости. Рядом со мной можно просто быть Сашей.

Комната стремительно наполнялась вечерними тенями. Последний луч солнца, пробившийся сквозь тяжёлый бархат штор, золотил край стола и подсвечивал пылинки в воздухе. Я обмакнула перо в чернильницу. Тёмно синяя капля на мгновение зависела на кончике, прежде чем упасть на бумагу крошечным пятнышком.

Строчки ложились быстро, мысль опережала руку:

«Саша, простите за мою утреннюю резкость. В Летнем саду я увидела не Государя, а человека, который, кажется, смертельно устал от того, что в нём видят только титул. И мне вдруг захотелось поговорить именно с этим человеком — без этикета и лишних глаз. Именно поэтому я поступила так, как поступила. Если Вам тоже важно это… дайте знать, когда и где мы сможем продолжить наш разговор. Я буду ждать».

Я отложила перо и перечитала написанное при дрожащем свете свечи. Да, именно так. Коротко, по делу и с чётким посылом: мяч на твоей стороне. Это не было заигрыванием девчонки — это было предложение взрослой женщины, которая не боится его власти. В этих строчках было больше истинной смелости, чем во всей моей дневной выходке.

Всё это время Варвара сидела в кресле у камина, застыв в полосе гаснущего заката. Она не проронила ни слова, лишь неотрывно следила за каждым моим движением. В её глазах читался первобытный ужас, смешанный с отчаянным любопытством.

Я повернулась и протянула ей запечатанный конверт. Варвара вздрогнула, будто очнувшись от транса, и медленно подошла ко мне. Её шаги были почти неслышными на толстом ковре. Она взяла письмо дрожащими пальцами, вцепившись в бумагу так, что костяшки побелели.

— Это… ему? — спросила она севшим голосом.

Я молча кивнула.

— Что там, Катя? — Варвара судорожно вздохнула, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Скоро узнаешь, — ответила я спокойно, но твёрдо. — А пока это не твоё дело.

Она на мгновение замерла, её лицо обиженно вытянулось:

— Но раньше ты всегда спрашивала моего совета…

— Да, — я чуть склонила голову. — А теперь больше не спрашиваю. Но если тебе слишком сложно исполнить мою просьбу, Варвара, — я сделала многозначительную паузу, — скажи сразу. Я найду другого курьера.

Намек был прозрачен как стекло: ты так долго выстраивала эту комбинацию, и сейчас либо примешь мои правила, либо останешься на обочине этой истории, пока я буду договариваться с императором напрямую.

Варвара сглотнула. Жажда власти и страх остаться ни с чем победили остатки воспитательского гонора. Она спрятала письмо в складках платья.

И тут, словно по заказу, снизу донёсся такой грохот, что в коридоре зазвенели подвески на люстре. Мой «братец» не просто вернулся — он явно вознамерился снести этот дом до основания своим криком.

Дверь распахнулась от такого удара, что медная ручка жалобно звякнула о стену. Михаил Михайлович не вошёл — он ввалился в комнату, задыхаясь от ярости. Мундир расстёгнут, волосы всклокочены, а в глазах — тот самый мутный блеск, который бывает у людей, только что осознавших, что их карточный домик рухнул.

— Ты! — взревел он, даже не глядя на побледневшую Варвару, которая инстинктивно прижала руку к карману с моим письмом. — Ты понимаешь, что ты натворила, дрянная девчонка?! Мне только что передали… Государь уехал из сада в таком расположении духа, что министры попрятались!

Я даже не встала. Продолжала сидеть за бюро, медленно и аккуратно вытирая перо кусочком замши. Этот жест — спокойный, будничный на фоне его истерики — подействовал на него как красная тряпка.

— Михаил, — произнесла я, не оборачиваясь, — закрой дверь. Сквозняк портит бумагу, а твой крик — мой аппетит.

Брат на мгновение поперхнулся воздухом. Он ждал слёз, мольбы о прощении, обморока, в конце концов. Но не этого ледяного тона «старшего по званию».

— Как ты смеешь… — он сделал шаг вперёд, занося руку, словно собирался схватить меня за плечо. — Ты хоть знаешь, сколько я задолжал? Нас выкинут на улицу завтра же! Кредиторы… они ждали этого дня! Если Государь отвернулся, нам конец! Ты должна была пасть ниц, ты должна была…

Я резко развернулась в кресле. Взгляд специалиста, привыкшего принимать сложные решения, пригвоздил его к месту лучше любого приказа.

— Послушай меня внимательно, «глава семьи», — я встала, и Михаил невольно отшатнулся. — Твои долги — это результат твоей бездарности, а не моей «гордыни». Я больше не собираюсь быть разменным рублём в игорных домах.

— Что ты несёшь?! — взвизгнул он. — Ты обязана…

— Я обязана только себе, — отрезала я. — А теперь — цифры. Сколько ты должен? Кому? И какие сроки?

Михаил замер, нелепо открыв рот. Вопрос про «сроки и цифры» в устах восемнадцатилетней сестры прозвучал как гром среди ясного неба.

— Я… я не обязан перед тобой отчитываться! — Михаил наконец обрёл голос, хотя тот и сорвался на высокой ноте. — Ты — женщина! Твоё дело — улыбаться кому велят, а не забивать свою хорошенькую головку вещами, которые ты не в силах понять!

Я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. Мой взгляд, прямой и холодный, заставил его запнуться на полуслове.

— Твоё право хранить свои долги в секрете, Михаил, — произнесла я, и в моём голосе звякнул металл. — Но ты сам сделал так, что решать проблемы — теперь моё дело. Ты проиграл право на свой «авторитет» за карточным столом. И раз уж ты превратил свою сестру в единственный ликвидный актив, то будь добр — смирись с тем, что у этого актива появились свои условия и свой голос.

Михаил замер, нелепо открыв рот. Он явно пытался найти в моей внешности хоть какой то след прежней Кати — той, что краснела от одного его окрика, — но видел лишь незнакомку с пугающе уверенным взглядом.

— А теперь, — улыбнулась я, возвращаясь к деловому тону. — я официально предупреждаю тебя, что по своим долгам ты будешь платить сам. Даже не рассчитывай получить дивиденды от сделки с императором. Если уж мне придётся продать своё тело, то все доходы от этой продажи я заберу себе.

Михаил побледнел, его пальцы, сжимавшие злосчастные бумаги, мелко задрожали. Он открыл рот, чтобы что то возразить, воззвать к чести или родственным чувствам, но под моим ледяным взглядом лишь беспомощно глотнул воздух.

— Ты… ты не можешь так поступить… — выдавил он наконец. — Мы же одна кровь, Катя! Если кредиторы придут в субботу…

— То ты встретишь их сам, — отрезала я, направляясь к двери и распахивая её настежь, приглашая брата на выход. — И сам объяснишь, почему князь Долгоруков не может заплатить по счетам. А я… я буду занята. У меня, знаешь ли, намечается очень перспективный «инвестиционный проект», в котором тебе места нет.

Я дождалась, пока он, пошатываясь, выйдет из комнаты. И прежде чем закрыть дверь, кивнула Варваре, указывая, что ей тоже пора идти.

Она спорить не стала. Тут же вскочила и исчезла в темноте коридора. Я с сухим щелчком заперла дверь. В комнате повисла тишина, тяжёлая и звенящая.

Медленно достала кошель с золотом и задумчиво взвесила его на ладони.

— Брата в беде я, конечно, не оставлю, — я посмотрела на своё отражение, в котором уже не осталось ничего от напуганной девочки. — Но моя помощь будет зависеть от того, насколько быстро он примет новые правила игры. А пока… пока у меня есть немного золотых и целая ночь, чтобы решить, что с ними делать.

Глава 9

Я медленно пересыпала монеты из руки в руку. Глухой, благородный звон золота успокаивал лучше любой валерианы.

Потратить эти крохи на новые платья, кружевные зонтики или шёлковые ленты было бы не просто глупостью, а преступлением против собственного будущего. В моей прошлой жизни это называлось «проесть основной капитал». Нет, эти двадцать три рубля — мой «тревожный чемоданчик». Единственная страховка на случай, если страсть императора развеется, как утренний туман над Невой.