Екатерина Долгорукова. Судьба империи

Я невольно усмехнулась своим мыслям. Фаворитка — это не законная жена. И при «разводе» мне не достанется половина совместно нажитого имущества. С чем пришла, с тем и уйду. В лучшем случае — с парой колье и билетом в глухую деревню под надзор.

— Никаких монастырей, Катя, — прошептала я своему отражению, в котором уже проглядывала стальная уверенность. — Пока государь неровно дышит в мою сторону, я должна не просто сохранить, а преумножить то, что имею. Чтобы, если наступит «чёрный день», уйти из его жизни обеспеченной дамой с высоко поднятой головой.

Я вернула мешочек в глубину шкафа, зарыла его в стопку накрахмаленного белья, оставив на ладони лишь одну монету. Тяжёлую, холодную, пахнущую властью. Чтобы составить план, нужно было понять правила игры. На что я могу рассчитывать? Сколько стоит выживание?

И помочь мне в этом могла только Акулина. Не потому, что я ценила её познания в экономике, а потому, что только ей я могла задать такие вопросы, не вызвав подозрений. Стоит Михаилу или Варваре пронюхать, что у меня завелись деньги — они тут же наложат на них свои жадные лапы. Проще говоря, обкрадут средь бела дня. А я даже пожаловаться не смогу: в этом веке девицам не полагается иметь своего капитала без опеки «умных» мужчин.

Я решительно позвонила в колокольчик. Резкий медный звук разрезал тишину комнаты.

Через минуту в дверь робко поскреблись.

— Звали, Катерина Михайловна? — Акулина вошла, кутая руки в передник. Она явно ещё не отошла от криков брата, которые слышал весь дом.

Я жестом поманила её к себе и положила золотую монету на край стола. Она тускло блеснула в свете ламп.

— Акулина, подойди. Ты же слышала, как брат на меня кричал? — Я намеренно понизила голос, создавая атмосферу доверительной тайны. — Боюсь, он совсем рассудок потерял от долгов. Вдруг разозлится и выгонит меня из дома?

Горничная испуганно охнула, прикрыв рот рукой.

— Вот скажи мне, голубушка, — я кивнула на золото, — если у меня будет такая монета… одна. На что её хватит? Смогу я на неё снять жильё, чтобы чисто было, и не голодать? Сколько за месяц за комнату просят, и почём нынче обед в городе? Рассказывай всё, как есть, не таись.

Акулина опасливо оглянулась на дверь и подошла почти вплотную, глядя на монету так, словно та могла её обжечь.

— Ох, матушка, Катерина Михайловна… — зашептала она, и в глазах её мелькнуло почти благоговейное уважение. — Да вы что ж такое говорите? Чтобы родной брат — да на улицу!

Она сглотнула и, осмелев, коснулась пальцем края золотого кругляшка.

— Одной такой пятирублевки, коли с умом… Если комнату в центре не брать, где господа офицеры гуляют, а подальше, за Сенной или у вдов чиновных — так за три рубля в месяц вам такие хоромы справят, что и с мебелями, и с самоваром! А ежели просто угол — так и за полтину перекантоваться можно, только вамто, белой косточке, негоже…

— А еда? — Я чуть подалась вперёд.

— Две копейки — калач тёплый, фунт говядины — копеек двенадцать, — Акулина начала загибать пальцы, входя в раж. — На пять копеек можно щей с куском мяса в трактире откушать, да таких, что ложка стоять будет. Если попростому, без ананасов этих заморских, то на десять рублей в год человек сыт по горло будет! А на один золотой… Да вы на него, барышня, месяц королевой проживёте.

Я медленно кивнула. Картина прояснилась. То есть пять рублей в месяц — это болееменее приличный уровень жизни. Для горничной, конечно. Но бизнес с таким капиталом не построишь…

Наверное, разочарование отразилось на моём лице, потому что Акулина заговорила снова:

— Не горюйте так, барышня, — вдруг добавила Акулина, видя мою задумчивость. — Коли и впрямь выгонит, так ведь в Тепловку поехать можно. Там и дом каменный, и сад. Там за жильё платить не надо, на подножном корму да на этих деньгах вы там пять лет припеваючи проживёте!

— В Тепловку? — Я зацепилась за название. — Это ещё что за место?

Акулина всплеснула руками.

— Да как же, матушка! Батюшка ваш там всё время проводил. Земли там — край не видать, чернозёмы! Только сказывают, Михаил Михайлович туда и носа не кажет, всё из Петербурга управляет. А управляющий там, поговаривают, ворует почёрному, потому и дохода нет. Но ведь имението ваше!

В голове мгновенно выстроилась цепочка. Имение, земли, урожай, доход. Я, конечно, никогда не интересовалась сельским хозяйством, но проанализировать финансовые отчёты и поймать управляющего на воровстве точно смогу. А потом заставлю Михаила честно делить доход от имения. Вот и первая прибыль.

— Спасибо, Акулина. Ступай. И об этом разговоре — ни слова. Ни Варваре, ни брату.

Когда за Акулиной закрылась дверь, мой энтузиазм слегка поостыл, сменившись холодным скепсисом.

«Имение, говоришь? Каменный дом и чернозёмы?» — Я задумчиво побарабанила пальцами по столешнице.

Если Михаил по уши в долгах и готов, по сути, продать родную сестру императору, то вряд ли Тепловка стоит нетронутой. Зная психологию азартных людей, я могла поспорить на свои золотые: имение либо давно заложено в какомнибудь местном банке, либо, что ещё хуже, перешло в руки частных ростовщиков под грабительские проценты.

В таком случае весь доход, который ушлый управляющий не успел украсть, уходит не нам, а на оплату бесконечных штрафов и пени. Обычная схема: актив работает на кредитора, а номинальный владелец просто делает вид, что он всё ещё дворянин.

— Ну уж нет, братец, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает профессиональный азарт. — Если там осталась хоть одна незаложенная десятина земли, я её найду и заставлю работать на себя.

Глава 10

Я дождалась, пока в коридоре затихнут шаги прислуги. В доме воцарилась та вязкая, тяжёлая тишина, которая бывает в старых зданиях, где за внешним лоском скрывается гниль.

Выскользнула в коридор. Тихо. Михаил, судя по всему, отправился в свой клуб «отыгрываться», прихватив последние крохи из кассы. Варвара тоже наконец уехала к себе, оставив после себя лишь шлейф тяжёлых духов. Идеально.

Кабинет брата встретил меня запахом холодного табака и застарелой пыли. На массивном дубовом столе царил такой хаос, от которого у любого уважающего себя офисного сотрудника случился бы мгновенный инфаркт. Пачки бумаг, перевязанные серыми бечёвками, счета, письма, долговые расписки — всё это было свалено в одну живописную, но абсолютно бессмысленную кучу.

Я подошла к столу и наугад вытянула один лист. Счёт от портного за прошлый год. Под ним — нежный розовый конверт, явно любовное послание, а ещё ниже — расписка на две сотни рублей некоему графу Зотову…

— Боже мой, — прошептала я, глядя на это бумажное болото. — Он ведь даже не знает, что у него есть на самом деле.

Михаил ничего не ответил мне, когда я спросила про общую сумму долгов и сроки платежей. И теперь я понимала — не из вредности. Он просто физически не мог найти нужную цифру в этом хламе. Он тонул в собственной безалаберности.

Я попыталась найти хоть какой-то отчёт управляющего, но стоило мне сдвинуть одну стопку, как вся бумажная конструкция с шелестом посыпалась на пол. В одной куче на ковре перемешались государственные указы, уведомления из банка и чеки из булочной. Я опустилась на корточки, пытаясь разобрать хотя бы верхние листы, но тут же поняла: гиблое дело. Тусклый огарок свечи в моей руке дрожал, отбрасывая длинные прыгающие тени. Электричества в этом мире не будет ещё десятилетия, а работать при таком свете — значит испортить зрение быстрее, чем я сведу доход с расходом.

Я устало разогнула спину, вытирая испачканные в пыли пальцы о батистовый платок.

— Так, — прошептала я, оглядывая этот бумажный курган в неверном свете огарка. — Завтра первым делом иду в хорошую канцелярскую лавку. Куплю штук двадцать папок-скоросшивателей, нормальный дырокол, разделители по алфавиту… Наведу здесь порядок, создам структуру, составлю реестр кредиторов, и тогда мы посмотрим, кто кого.

Я уже почти видела эти аккуратные ряды папок на полках, когда свеча предательски мигнула и погасла, погрузив кабинет в непроглядную тьму. Но прежде чем уйти, я осмотрела все шкафы при свете луны. Ящики бюро, полки — всё было забито бумагами вперемешку так плотно, словно их заталкивали туда ногами.

Осторожно прикрыла тяжёлую дверь кабинета, стараясь, чтобы она не скрипнула.

Михаил — ленивый, неорганизованный ребёнок в теле взрослого мужчины. Он тонет в этом болоте просто потому, что ему недосуг дойти до магазина и купить нормальные канцтовары. Типичный мужской подход: проще завалить стол хламом, чем один раз потратить пару рублей на систему хранения.

«Ничего, Миша, — усмехнулась я про себя, возвращаясь в свою комнату. — Завтра твоя сестра принесёт сюда цивилизацию. Потрачу один золотой, зато спасу всё, что ты ещё не успел просадить в карты».

Я легла в постель, чувствуя приятную усталость человека, у которого наконец-то появился чёткий план действий. Завтра я куплю папки, разложу документы, найду информацию по Тепловке и пойму, сколько у нас на самом деле активов.

Глава 11

Утро началось с битвы.

— Катерина Михайловна, матушка, да как же без корсета-то? — Акулина стояла надо мной, держа в руках костяной «панцирь», похожий на орудие инквизиции. — Фигура же… расползётся! И платье не сядет, в талии вон сколько лишнего будет!

Я посмотрела на это сооружение из китового уса и шнурков с искренним отвращением. В прошлой жизни я считала пыткой узкие джинсы после новогодних праздников. Но это? Это добровольный отказ от дыхания и кровообращения.

— Нет, Акулина. Я иду за покупками, а не на бал. Дай мне платье, которое носят без корсета.

Акулина посмотрела на меня так, будто я попросила её достать с неба луну и подать к завтраку.

— Которое без корсета?.. — она запнулась, переводя взгляд с меня на шкафы. — Так ведь… только капот утренний, барышня. Или шлафор. Но в них же только по спальне ходить да кофий испить, пока умываетесь! Чтобы на улицу, да в лавки… Да нас же городовой остановит, решит, что у княжны рассудок помутился!

— Давай свой капот, — отрезала я. — И накидку какую-нибудь сверху. А то и правда в полицию загребут, — невесело усмехнулась я.

Через десять минут я стояла перед зеркалом. Нежно-голубой шёлковый капот, застёгнутый до самого подбородка, висел на мне мягкими складками. Без жёсткого каркаса корсета тело Катеньки казалось непривычно хрупким и… настоящим. Поверх Акулина накинула на меня тяжёлую шерстяную ротонду, которая скрыла отсутствие корсета, превратив меня в аккуратный тёмный колокол.

— Шляпку с вуалью. И перчатки, — бормотала ошарашенная горничная, подавая мне вещи. — Без них нельзя…

— Раз нельзя, значит, давай, — пожала я плечами, проверила в кармане золото и скомандовала: — Идём. И не вздыхай так, будто мы идём на эшафот. Мы идём за покупками.

Мы выскользнули через чёрный ход. Петербург встретил нас сыростью, криками разносчиков и грохотом колёс по мостовой. Я шла быстро, размашисто, как привыкла. Бедная Акулина едва поспевала за мной, испуганно прикрывая рот рукой всякий раз, когда на нас оборачивались редкие прохожие.

— Вот она, барышня! «Магазин писчебумажных и официозных принадлежностей Иванова», — выдохнула Акулина, указывая на солидную вывеску с золочёными буквами.

Я решительно толкнула тяжёлую дубовую дверь. Внутри пахло дорогой кожей, сургучом и старой бумагой. За прилавком стоял представительный мужчина в очках, который при виде меня сначала замер, а потом медленно, очень медленно поправил пенсне.

— Доброе утро, — бодро начала я, выкладывая на сукно прилавка золотой рубль. — Мне нужно двадцать папок-скоросшивателей, один дырокол и пачка разделителей с алфавитом. Чем плотнее будет картон, тем лучше, — сделала я скидку на древность.

Продавец моргнул раз. Потом другой. Посмотрел на монету, потом на мой домашний воротник, выглядывающий из-под накидки, потом снова на меня.

— Простите… что, сударыня? Папок… чего-с? И какой «прокол» вам угоден?

Я вздохнула, глядя на его недоумённое лицо.

— Папки-скоросшиватели, — повторила я медленнее, как иностранцу. — Картонные обложки, в которые вставляются листы бумаги. Но не просто лежат, а крепятся… ну, зажимами или шнурками через отверстия.

Продавец за прилавком выпрямился, и в его глазах блеснуло профессиональное достоинство, смешанное с жалостью к «бедной помешанной» барышне.

— Сударыня, полагаю, вы изволите спрашивать приспособления для шитья дел? — он вежливо поклонился и потянулся к полке. — У нас лучший выбор-с. Имеется шило стальное с костяной ручкой, очень острое, бумагу берёт в палец толщиной. И нити суровые, вощёные, дабы дело не рассыпалось. Коленкор для оклейки корешков тоже изволите?

Он с гордостью выложил передо мной на сукно… обычное сапожное шило и моток грубой верёвки.

Я замерла, глядя на этот «высокотехнологичный набор» и чувствуя, как внутри закипает профессиональная ярость. В моей прошлой жизни это называлось «подготовка архива к сдаче»: часы бессмысленного труда, мозоли на пальцах от иголки и проклятая суровая нить, которая вечно путается. Я-то думала, что оставила это средневековье в подвалах налоговой, а оказалось — я попала в его эпицентр.

— Шило… — прошипела я, едва сдерживаясь. — И каждый раз, когда мне нужно будет добавить один несчастный лист в середину папки, я должна буду всё это распарывать и шить заново?

Продавец вежливо склонил голову, явно не понимая, в чём проблема.

— Помилуйте, сударыня, порядок-с! В Сенате так десятилетиями шьют, и в канцеляриях министерских. Прошил, концы сургучом припечатал — и в архив. Надёжно-с! А ежели листы туда-сюда таскать, так это уж не дело, а хаос получится.

— Хаос у моего брата на столе, — отрезала я. — А мне нужна система.

Я поняла: купить готовое решение не получится. Этот мир ещё не дорос до элементарного удобства. Они строят железные дороги, отливают пушки, но продолжают дырявить бумагу инструментом для сапог.

— Так, — я решительно отодвинула шило в сторону. — Дайте мне самый плотный пресс-шпан. Картон, говорю, самый жёсткий. Листов двадцать. И шнуры… нет, не эти лохматые верёвки. Дайте тонкую кожаную тесьму или шёлковый шнур, который не махрится.

Продавец, почувствовав запах денег, засуетился.

— Картон лучший имеется, сударыня! Английский, калиброванный. И тесьма шёлковая, из Парижа-с, для альбомов дамских…

— Давайте ваш «дамский» шнур и картон, — я бросила на прилавок золотой. — И скажите мне, голубчик, где тут поблизости найти хорошего слесаря? Такого, чтобы руки из плеч росли и мог нужную железку выточить.

Мужчина за прилавком окончательно потерял нить разговора.

— Слесаря?.. Сударыня, вы верно изволите шутить… Зачем же благородной даме к слесарю?

— Чтобы он создал инструмент, который избавит меня от вашего проклятого шила, — ответила я, дождавшись, пока он отсчитает сдачу — гору серебра и меди, которую я тут же ссыпала в мешочек.

Я вышла из лавки. Акулина семенила следом, прижимая к себе свёрток с картоном и причитая под нос:

— Барышня, да какой слесарь, да зачем же картон портить… Дома-то малина с чаем ждёт, а мы по кузням…

Я её не слушала. В голове уже крутилась схема простейшего рычажного пробойника. Если я сделаю две дырки в картоне и продену шнур так, чтобы его можно было развязать за секунду, — я получу прототип скоросшивателя.

— Идём, Акулина. Нам нужен дырокол. Иначе я в этом бумажном болоте не выплыву.

Глава 12

Петербург бил в лицо сыростью и оглушал грохотом кованых колёс по гранитной мостовой. Я шла быстро, игнорируя лужи, а бедная Акулина семенила следом, едва успевая придерживать свёрток с «английским калиброванным картоном».

— Барышня, да куда же вы так несётесь? — причитала она мне в спину. — И ротонда-то у вас на один бок съехала, и шляпка… Ох, увидят знакомые — вовек не отмоемся!

— Не увидят, — отрезала я, сканируя глазами вывески. — Всем недосуг, Акулина. У каждого свой дебет с кредитом не сходится.

Нам нужна была мастерская. Не огромный завод и не кузня, где подковывают лошадей, а место, где умеют работать с металлом тонко. Я читала вывески, словно ребусы: «Булочная Эккерта», «Модный магазинъ мадамъ Жужу», «Аптека Штольца»…

На углу Гороховой я увидела золочёное пенсне, висящее над дверью. Оптика и часы. То, что нужно.

— За мной, — скомандовала я и толкнула дверь.

Внутри было тихо, пахло канифолью и чем-то кислым. Пожилой часовщик в чёрном халате, похожий на мудрого сверчка, поднял голову от микроскопических шестерёнок.

— Добрый день. Простите, я, кажется, ошиблась дверью, — я обворожительно улыбнулась, включая всё обаяние юной княжны. — Мне нужно заказать одну небольшую железную вещицу… Механизм, но не для часов. Скорее, для бумаги. Не подскажете, есть ли поблизости мастер, который берётся за такие… странные заказы?

Часовщик поправил лупу на лбу и вежливо поклонился.

— Для бумаги, сударыня? Если вам нужен пресс для тиснения вензелей, так это к граверу на соседнюю улицу. А если что посложнее — идите к мастеру Шмидту. Три дома отсюда, вывеска с ключом. Он человек ворчливый, но руки у него золотые. Любую шестерёнку выточит, хоть для чёрта, хоть для ангела.

— Благодарю вас, вы очень любезны, — я кивнула и потянула Акулину к выходу.

— Видишь? — шепнула я горничной, когда мы снова оказались на тротуаре. — Нужно просто знать, у кого спросить.

Через три дома я увидела то, что нужно: «Механическая мастерская Карла Шмидта. Ремонтъ всякаго рода машинъ и инструментовъ».

Внутри было тесно и душно. Пахло машинным маслом. На верстаке, подслеповато щурясь через линзу, пожилой мужчина в кожаном фартуке ковырялся в нутре массивного замка.

— Добрый день, — я шагнула к верстаку, стараясь не задеть пышным подолом ротонды какую-то маслёнку. — Вы мастер Шмидт?

Мужчина поднял голову. Глаза его за линзами казались огромными и удивленными.

— К вашим услугам, сударыня. Если замок починить или весы аптечные — это ко мне. А ежели часы, так это к соседу, через две двери.

— Нет, мне к вам… Но мне не нужно чинить, мне нужно сделать. Одну железную вещицу.

Я подошла к верстаку и, не обращая внимания на взгляд мастера, который говорил, мол, ходят тут всякие, от дела отвлекают, начала показывать на пальцах, что именно мне нужно.

— Представьте себе пресс. Маленький. Сверху — рычаг. А внизу — два острых стальных штыря, полых внутри, как трубки. Нажимаешь — и они прокусывают в бумаге две дырочки. Чисто и аккуратно.

Шмидт отложил замок и озадаченно почесал затылок.

— Пробойник, что ли, барышня? Так для кожи щипцы есть. А бумагу то зачем прессом мучить? Она ж тонкая, её и шилом…

— Шилом неровно, — я перебила его, понимая, что лучше сыграть на женском желании получить красивости, чем объяснять, почему шило — не вариант. — Мне нужно, чтобы дырки всегда были на одном расстоянии. Вот на таком, — я приложила два пальца к верстаку. — И чтобы листы потом можно было нанизать на шнурок. Понимаете? Как бусы, только из бумаги.

Мастер хмыкнул, взял кусочек мела и чиркнул на верстаке схему — тяжёлое основание, дуга, рычаг.

— Сделать-то можно… Литьё подберём, трубки заточим. Только работа пустая, барышня. И, ей-богу, странная. Три рубля серебром возьму за возилово.

— Три рубля — цена справедливая, — я выложила на верстак два серебряных целковых из сдачи. — Вот залог. Послезавтра я приду за заказом. Сделайте на совесть, мастер.

Шмидт посмотрел на серебро, потом на мой решительный взгляд. В его глазах читалось явное: «Богатые тоже плачут, но как-то очень по-своему».

Я вышла из мастерской с чувством маленькой победы. Прототип заказан.

— Барышня, — робко подала голос Акулина, семеня следом, — три рубля-то… Это ж сколько пирожных можно было купить! Или лент атласных. А вы — на железку непонятную…

— Ленты нас не прокормят, Акулина, — я ускорила шаг, направляясь к дому. — Эта железка поможет нам разобраться, сколько у брата осталось долгов… А может быть, — я невольно улыбнулась, ощутив внезапное озарение, — она сделает меня по-настоящему богатой.

А ведь и правда… Если даже в Сенате высокопоставленные чиновники мучаются от тех же проблем, что и мой непутёвый брат, то папки-скоросшиватели должны прийтись им по вкусу. Может, не сразу. Может, консерваторы и поворчат. Но у меня есть один очень высокопоставленный знакомый, который может поспособствовать появлению моды на порядок в документах.

И это не будет продажей тела или использованием связей в низком смысле. Это будет взаимовыгодная сделка. Я облегчу ему жизнь, избавив от бумажного хаоса, а он обеспечит мне рынок сбыта. «B2G» — бизнес для государства. В моём времени на этом делались состояния, почему бы не повторить это в девятнадцатом веке?

Глава 13

Едва я переступила порог нашего дома, как на меня коршуном налетела Варвара. Она явно караулила меня в холле, меряя шагами ковёр. Увидев мой «ансамбль» из домашнего капота и шерстяной ротонды, она замерла, и её лицо пошло пятнами.

— Катя! Ты… в чём ты была на улице?! — её голос сорвался на визг, но она тут же осеклась, заметив Акулину со свёртком картона. — Боже мой, если тебя кто-то видел… Это же скандал! Позор на весь Петербург!

Я молча прошла мимо неё, направляясь к лестнице. Подол мокрого капота неприятно отяжелел и шлёпал по ступеням, оставляя грязные следы.

— Успокойся, Варвара. Никто не умер. Я просто совершила необходимую закупку. Акулина, отнеси картон ко мне в комнату и приготовь чаю.

Варвара засеменила следом, шурша юбками и не замолкая ни на секунду. Она буквально ворвалась за мной в мою спальню, плотно притворив дверь. Её гнев мгновенно испарился, стоило нам остаться один на один. Резко сменив тон, она выудила из муфты плотный запечатанный конверт. Пальцы её дрожали.

— Он… он прочитал, — прошептала она, протягивая мне послание. — И велел передать лично в руки. Катя, ты понимаешь? Лично!

Я приняла письмо с таким видом, будто мне принесли уведомление из налоговой. Спокойно. Холодно. Варвара замерла, ожидая, что я тут же вскрою конверт и начну рыдать от счастья, делясь с ней каждой строчкой.

— Спасибо. Можешь идти, — я убрала конверт в карман, даже не взглянув на него.

— Как это — идти?! — она едва не задохнулась. — Катенька, душа моя, там же судьба твоя решается! И наша… общая судьба! Что он пишет? Он разгневан? Или, напротив, милостив?

— Я прочитаю его позже, наедине, — отрезала я. — А пока мне нужно переодеться. А это платье я безнадёжно испортила.

Я бросила взгляд вниз. Нежно-голубой шёлк капота, выглядывающий из-под ротонды, потемнел от влаги и покрылся уродливой каймой из петербургской грязи. Подол был тяжёлым, мокрым и теперь буквально подметал паркет моей комнаты, оставляя на нём серые разводы.

«Господи, какая дикость, — пронеслось в голове. — Никаких стиральных машин, никакой химчистки, а они шьют платья, которыми можно мыть мостовые. Сколько человеко-часов Акулина потратит, чтобы оттереть это щёткой? Совершенно неэффективная мода».

Варвара проследила за моим взглядом и чуть не лишилась чувств.

— Боже… Катя! Твой подол! Ты выглядишь как… как прачка после смены! Если кто-то из знакомых увидел тебя в таком виде — нам конец! Михаил просто сгорит от стыда!

— Михаил сейчас занят тем, что сжигает наши деньги в дыму игорного азарта, так что за его чувства я бы не переживала, — я стянула перчатки, чувствуя, как вуаль шляпки липнет к лицу от сырости. — А теперь оставь меня. Я хочу побыть одна.

Я дождалась, когда возмущённая Варвара исчезнет, и только тогда вскрыла конверт. Пальцы чуть подрагивали — сорокалетний опыт пасовал перед химией молодого тела.

Почерк был неровным, летящим: человек явно торопился или волновался. Буквы прыгали по странице, будто не могли усидеть на месте.

— «Пожалуйста», — эхом отозвалась я, прижимая листок к груди.

Бумага ещё хранила тепло чьих-то пальцев, а чернила слегка пахли сандалом — видимо, он писал в кабинете, где горели ароматические палочки.