Дверь в зеркало

Судя по всему, шеф такой стиль одобрил, потому что на «корочке» имелась резолюция, нацарапанная руководящей рукой, – «Канцелярия, в архив». Отдав дело секретарше, я подумал, что, может, я несправедлив к Жоре. В том, как он написал постановление о прекращении, можно было усмотреть даже вызов: вот вам, я описал реальную историю, начал за здравие, а закончил за упокой, и если вы этого добивались, миритесь с тем, что белое названо черным. Но до шефа, похоже, этот вызов не дошел, он, скорее всего, кинул взгляд на финальные строки: «Уголовное дело прекратить», и облегченно вздохнул.

А я после этого стал ждать последствий. Наслышавшись о том, что «Денис Иванович шутить не любит», я с некоторым даже сладострастием воображал, как меня сольют из прокуратуры, как сфабрикуют на меня какую-нибудь жалобу, а то и уголовное дело, как подстерегут в подворотне и дадут по башке… Не могу, конечно, сказать, что к моему разочарованию, но – вопреки моим ожиданиям, ничего этого не случилось. Ни того, чего я боялся, ни чего-нибудь другого.

Вообще ничего не случилось. Я продолжал работать, как работал, никто мне не поминал про двух безвинно репрессированных и одного замученного в камере. Ко Дню прокуратуры я вообще получил благодарность, несмотря на то что в моем отчете значился серьезный брак: возвращение дела на дополнительное расследование и двое необоснованно привлеченных к уголовной ответственности.

Дошло до того, что я стал даже сомневаться во всемогуществе Барбароссы. Но ему, понятное дело, было все равно, что я там про него думаю, могущества у него от моего мнения никак не поубавилось. Вскоре я услышал, что он избрался депутатом Госдумы. С операми из БХСС мы всю эту историю никак не обсуждали; как будто не было контрольной закупки, возбуждения и прекращения уголовного дела.

А через полгода страшный пожар уничтожил ресторан «Туз пик», здание выгорело дотла, и на пепелище разбили сквер. Я полюбил пить там пиво после зарплаты. Если, конечно, погода позволяла.

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

На солнечной стороне арены было безумно жарко. Голову мне нещадно пекло, в горле опять пересохло. Я снова не устоял перед искушением купить холодненькую бутылочку минеральной воды у торговца, ловко пробиравшегося со своим большим ящиком – переносным холодильником на ремне – между рядами и предлагавшего зрителям пиво, колу, воду и мороженое.

Ругая себя за отсутствие силы воли, я глотнул воды и приложил ледяную бутылку к груди. Зрители, пришедшие на корриду, постепенно расселись и утихли. Я заметил, что с крыши высотного дома, примыкающего к арене, в бинокль наблюдают за происходящим какие-то местные жители, и подумал, что это очень удобно, тем более что места на крыше относились к категории «Sombra» благодаря какому-то хитрому навесу.

С противоположной стороны трибун вдруг грянула музыка. Небольшой оркестрик, состоявший из пяти-шести пожилых музыкантов в черных брюках и белых рубашках с короткими рукавами, с галстуками-«бабочками», заиграл что-то такое очень испанское, подходящее случаю. Все захлопали и закричали, а сидящие в ложе под оркестром трое солидных мужчин встали и раскланялись. А потом все опять стихло, и вступили музыканты.

Они дули в трубы, ударяли в литавры, и над трибунами пронеслось что-то необъяснимое. Я почувствовал это, потому что у меня перехватило дыхание, я забыл, что пришел сюда вовсе не на корриду любоваться, а с определенной целью. Мне показалось, что я – один из этих темпераментных испанцев, каждый из которых в душе тореадор, я с ними заодно и готов выскочить сейчас на засыпанную песком арену, чтобы сразиться с черным рогатым чудовищем, изрыгающим ярость.

Коррида еще не началась, а я уже стал понимать отношение испанцев к этой жестокой национальной забаве. То ли музыка на меня так действовала, то ли вдохновенная толпа на трибунах, но у меня в душе взмывала героическая тема. Я вообще забыл, кто я такой; вокруг играли гитары, звенели трубы, черноволосые красавицы в красных юбках обольстительно улыбались, выбирая лучшего из героев…

Под музыку на арену вышли три тореадора, в разноцветных костюмах, расшитых блестками. Поначалу я удивился, насколько эти опереточные костюмчики, с узкими короткими обтягивающими штанами, куцыми жакетиками, чулками и туфлями-балетками не вязались с героической профессией тореадора. Но когда они стали обходить вокруг арены, улыбаясь и приветственно размахивая руками, я отметил, что выглядели они даже в этих блестках мужественно и совсем не опереточно. Голос в динамике что-то говорил по-испански, и я уловил знакомое имя: «Хуан Марин». Тореадор в красном костюме раскланялся, и я увидел, что он похож на молодца, нарисованного на афише. Теперь все мое внимание было сосредоточено только на нем.

Сделав круг почета, тореадоры удалились. Арена опустела. Музыканты молчали. Все внимание зрителей устремилось на запертые ворота, откуда, как я подозревал, должен был вырваться бык.

И бык вырвался! Ворота раскрылись, наглухо отгородив служителя, их отворявшего, от разъяренного животного, выскочившего из загона на арену.

Тореадор пока не появился, по песку бегали молодые ребята в таких же, как у него, узких штанишках и куцых жакетиках, но не главные тут, а как я понял, какие-то подмастерья, чья цель, судя по всему, состояла в том, чтобы раздразнить быка. Бык с разбегу попытался размазать одного из них, слишком смелого, по барьеру, отделявшему арену от трибун, но ткнулся рогами в высокий щит, за который успел спрятаться ловкий подмастерье. Щит затрещал, по трибунам пронесся рев. На арене каким-то образом оказался первый тореро, в синем с золотом костюме. Зрители зааплодировали, он помахал рукой и устремил все свое внимание на быка. Но бык, так охотно гонявшийся за подмастерьями, на тореро не клевал. Как только подмастерья скрывались за щитами, бык просто останавливался где попало и плевать хотел на тореадора. В конце концов он перестал реагировать даже на подмастерьев, встал посреди арены и задумался, время от времени отмахиваясь головой от приставучего тореро, который бегал вокруг него и тщетно пытался его растормошить. Постепенно энтузиазм тореадора стал затухать, круги стали уже, и он остановился в трех метрах от быка, явно не зная, что делать дальше.

Трибуны бурно участвовали в процессе, экспансивно выражая свое отношение к вялому быку и неумелому тореро. Сидевший позади меня молодой испанец в белой майке, который все время что-то громко обсуждал со своим пожилым соседом, не выдержал, вскочил ногами на сиденье и, размахивая бутылкой с пивом, страстно заорал что-то, что лично я для себя перевел как: «Не спи, урод! Двигайся, черти тебя возьми, двигайся!»

Правда, я не понял, к быку он адресовался или к тореро, но целиком и полностью к нему присоединился.

Зрители уже откровенно негодовали, но тут на арене появился мой герой – Хуан Марин в красном костюме. Он перехватил инициативу у растерявшегося коллеги, но суетиться вокруг противника не собирался, гордо прошелся мимо засыпавшего быка, и тот встрепенулся и повел огромной головой в его сторону. Марин же, как бы не обращая на быка внимания, пошел дальше, потащив за собой малиновый плащ с желтым подбоем, которым должен был дразнить животное. Бык потянулся за плащом и стал рыть песок передними копытами. А Марин вел себя так, будто он абсолютно один на арене – прогуливается и собирает цветочки.

Когда Марин удалился от быка на приличное расстояние, так и не оборачиваясь на него, бык нагнул голову и угрожающе заревел. Марин и ухом не повел; тогда бык чуть подался назад, набирая инерцию, и рванулся на Марина.

Но тот, хоть и был спиной к быку, в самый последний момент по-балетному изогнулся, и бычьи рога просвистели в каких-то миллиметрах от спины тореро. Бык пролетел мимо и затормозил, взрыв копытами песок; заметно было, что он обалдел. Помотав головой, он развернулся и снова понесся на Марина. Марин опять увернулся, при этом создавалось впечатление, что он просто не замечает носящуюся вокруг него черную тушу. Бык в считанные секунды дошел до крайнего градуса, он бил копытами и ревел, мчась туда-сюда по арене. Я подумал, что Марин пользуется в отношениях с быком той же стратегией, что и я в отношениях с девчонками: симулирует полное безразличие, которое моментально вызывает бурный интерес у объекта внимания. Только мне эти штучки не удавались, а Марин сыграл ловко.

Выполнив свою миссию, Марин спокойно удалился за барьер, передав инициативу синему тореро. Тот еще побегал перед быком, после чего на арену из боковых ворот выехал сурово экипированный рыцарь на каком-то владимирском битюге, закованном в кожаные латы. Бык, еще разгоряченный погоней за Марином, разбежался и ударил лбом прямо в бок лошади, к счастью, закрытый кожаной броней. Лошадь покачнулась, но устояла. Бык разбежался снова и, подсунув рога под край брони, приподнял лошадь так, что рыцарь, вооруженный пикой (я вспомнил, что он называется пикадор), с трудом на ней удержался. Пикадор, видно, в отместку быку, сверху всадил ему в холку тяжелую пику; на холке показалась темная бычья кровь, а пикадор снова ударил его, и я впервые осознал, что для быка это кончится плохо; что игра завершена, началось убийство.

Пикадор еще несколько раз ударил быка в холку своим нешуточным оружием и неторопливо уехал с арены. По темной шерсти несчастного животного текла кровь, запекаясь багровыми дорожками, время от времени бык ревел и бесцельно носился по песку, ударяясь рогами в щиты, за которые прятались ассистенты тореадора. Сам синий тореадор принял от ассистентов бандерильи, и взяв за пестрые хвосты, поднял их вверх в изящно изогнутых руках.

Я видел, как эти штуки продавали внизу в качестве сувениров, и знал, что под их яркой пушистой оплеткой скрывается металлический стержень, на конце которого – острейший крюк. Подманив к себе быка, тореро встал на пуанты в своих балетных тапочках и всадил эти жуткие крючья в холку быку, и без того уже истерзанную.

Трибуны взорвались аплодисментами, некоторые из зрителей сорвали с себя белые майки, кепки и косынки и стали размахивать ими. Оркестранты вдарили по инструментам с особым чувством. Бык стал носиться по кругу, мотая головой, пытаясь сбросить с себя эти ненавистные предметы, но похоже, его старания только усиливали боль. Наконец ему удалось стряхнуть одну из бандерилий, а вторая так и осталась болтаться в черной шкуре.

Тореро тем временем принял от помощников еще парочку бандерилий, уже другого цвета, и стал гоняться за быком, чтобы вонзить в него новые крючки. В этом была непонятная мне жестокая эстетика – железные крюки, разукрашенные веселым пухом, впивались в живое бычье тело и висели на нем жуткими украшениями, заставляя его страдать, пока бык метался по арене. Все это происходило под бравурную музыку, исполнялось балетными движениями и вызывало одобрительные выкрики народа.

Наконец тореадору подали какой-то длинный острый клинок или шпагу, я не рассмотрел. Он завернул ее в красный плащ («мулета», – сказал кто-то позади меня), и у них с быком начался странный танец смерти.

Грациозно поднимаясь на цыпочки, тореадор тряс плащом перед носом быка. Измотанный раненый бык то кидался на человека, то поворачивался к нему задом, оглашая арену страдальческим ревом. Тореадор все время находился в опасной близости от быка, но за время корриды я так привык, что он легко от быка уворачивается, а бык слепо промахивается, что зрелище для меня утратило свою остроту.

И как раз в тот момент, когда я заскучал, разглядывая балетные па синего тореадора, бык вдруг резко развернулся к нему и ударил в грудь рогом.

Тореадор явно не ожидал этого выпада; он выпустил из рук плащ с завернутой в него шпагой и пошатнулся. Трибуны ахнули, и я вместе с остальными ахнул и замер; если бы в этот момент бык возобновил атаку, он стал бы победителем. Но бык вдруг упал, подломив передние ноги, и синий тореро, левой рукой то и дело хватаясь за ушибленную сторону груди, подошел к нему и остановился в двух шагах.

Упавшую на арену шпагу тореро не стал поднимать, к нему подскочил один из подмастерьев и подал новую, а валявшуюся на песке подобрал и унес. Дальнейшее уже совсем не походило на корриду, а вызывало ассоциацию с бойней: тореро сделал шаг к быку, так и застывшему головой в песок, отвел руку со шпагой, прицелился и нанес острием быстрый удар между рогов быка. По телу быка прошла мгновенная судорога, он повалился на бок и затих. Трибуны взревели. Но бык вдруг поджал под себя ноги и попытался встать, перевалившись на грудь. Тореро запрыгал вокруг него, ему поднесли клинок, он нацелился на точку между рогов быка и ударил второй раз, этот удар оказался для быка смертельным.

Зрители снова сорвали с себя белые вещи, вытащили белые платки и отчаянно замахали ими. Синий тореро стал раскланиваться, ему аплодировали, хотя я бы аплодировать ему не стал, потому что невелика заслуга справиться с раненым беспомощным животным.

Я как-то не думал о том, что, даже раненный, бык весит в десять раз больше, чем этот стройный юноша; и что отсюда, со зрительского места, происходящее на арене наверняка воспринимается иначе, чем в непосредственной близости от разъяренного животного, хоть и истекающего кровью, но способного рогом поднять в воздух лошадь.

Под торжественную духовую музыку тореро подошел к погибшему быку и красивым взмахом ножа отсек его левое ухо. Толпа взревела, а меня замутило. Когда же из ворот выехали лошади в шорах, везущие за собой какую-то странную конструкцию, типа крестьянской бороны, к этой бороне прицепили тело мертвого быка и потащили его волоком через всю арену, я чуть не заплакал от жалости к быку, который честно сражался против превосходящих сил противника и не заслужил после смерти такого унижения.

Я был разочарован корридой, не понимал ажиотажа окружающих и страшно жалел быка. Но деться было некуда, а в афише было заявлено шесть быков, по два на каждого тореадора, и я приготовился терпеть.

Еще одного быка по уже известной схеме убил тот же синий тореро, потом с двумя быками расправился его коллега в желто-зеленом костюме. Под конец я даже заскучал. Все эти убийства меня не впечатлили, исход каждого поединка был ясен с самого начала, шансов ни у одного из быков не было, несмотря на то что эти тореадоры вовсе не проявляли чудес ловкости и постоянно роняли шпаги, которые были предназначены для добивания быков. Я отметил, что никто из них не поднимал упавшую шпагу, ее подбирали и уносили ассистенты, а тореадору подавали новую. Наверное, поднимать шпагу с песка считалось плохой приметой или дурным тоном.

Трупы быков увезли тем же унизительным способом, служители заровняли вспаханный в битве песок арены, музыканты ударили в литавры, и перед нами появился красный тореро, Хуан Марин.

Россия, Санкт-Петербург, 1995–2000 год

В 1995 году прокурор нашего района пошел на повышение, в горпрокуратуру, начальником Управления по надзору за органами внутренних дел, и перетащил в город меня, но не к себе в управление, а в следственную часть. Там тоже ощущалась нехватка следователей, специализирующихся на хозяйственных преступлениях, все любили кровавые драмы, или, на худой конец, дела о преступных сообществах, а охотников закопаться в пыльные бухгалтерские книги, вроде меня, можно было пересчитать по пальцам.

Я год поработал старшим следователем, а потом освободилась вакансия важняка[7], и меня аттестовали на эту должность. На заседании аттестационной комиссии меня слегка пожурили за мое холостое положение, и даже припомнили квартиру – мол, мы вам создали жилищные условия, а ваше дело создать семью, поскольку холостой человек в вашем возрасте инстинктивно вызывает некоторое недоверие у руководителей.

Я про себя усмехнулся; я бы еще понял, если бы кто-то прошелся по моим взаимоотношениям с алкоголем: мои красные с похмелья глаза красноречиво свидетельствовали о том, что у меня в этом смысле не все в порядке. А потом, нельзя было сказать, что сидящие в аттестационной комиссии прокуроры и начальники отделов являлись образцами для подражания. Один был женат уже четвертый раз, причем все время женился на своих помощницах, другой имел сразу две семьи, где каждый год рождалось по ребенку, почти одновременно, и счастливый отец обыкновенно мотался в два роддома сразу; все об этом знали, но судя по их стремительному карьерному росту, такое их семейное положение ни у кого не вызывало инстинктивного недоверия. Я, правда, считал, что чем так, лучше никак.

Но на этот мой недостаток мне было указано просто для поддержания беседы. На должность меня назначили, и я стал следователем по особо важным делам.

Мои старые кореша Рома Авдеев и Коля Шевченко к тому времени тоже повысились, перешли в городское Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Два раза в год я приезжал поздравлять их: шестнадцатого марта с Днем ОБЭП и десятого ноября с Днем милиции. Они меня – тоже два раза в год, на День прокуратуры и день рождения. Мы запирались в кабинете, доставали коньяк или хорошую водку, в последние годы они привозили виски «Джонни Уокер» с голубой этикеткой. Поднимали тосты, рассказывали последние сплетни, вспоминали работу в районе. У меня все время болтались какие-нибудь практикантки, юные, длинноногие, холеные, иногда мы их допускали к столику за то, что они готовили нам закуску; а когда они уходили, мы перемывали им косточки и делились впечатлениями. Только две темы между нами были табу и никогда не упоминались: «Туз пик» и Барбаросса.

Практикантки практикантками, а мое семейное положение так и не грозило измениться в ближайшее время. Я уже смирился со званием старого холостяка, но при этом вел себя как женатый человек, в том смысле, что домой к себе девушек водить избегал, предпочитал встречаться с ними на нейтральной территории. А если у девушки было плохо с жильем, то годился и кабинет.

Только не надо думать, что я пошло раскладывал своих практиканток на столе. К тому времени прокуратура города переехала в новое здание на Исаакиевской площади, кабинеты отремонтировали, поставили там хорошую офисную мебель, которую я дополнил уютным диванчиком; на нем удобно было ночевать, если приходилось задержаться на работе, и еще на нем вполне можно было поухаживать за девушкой.

Пару раз я получал из районов большие многоэпизодные дела о должностных преступлениях, где в качестве адвоката подвизался мой однокурсник Игорь Васнецов. Но еще до того, как дело попадало в мое производство, он аккуратно соскакивал с темы, и с того памятного дня, когда он появился передо мной в качестве адвоката от Барбароссы, нам с Васнецовым больше не приходилось пересекаться по работе.

Впрочем, по жизни мы тоже не пересекались, только в двухтысячном году встретились на десятилетии выпуска, которое отмечали в небольшом кафе на Петроградке. Кафе образовалось из крошечной забегаловки рядом с общежитием юрфака; с директором его мы были знакомы еще со студенческих времен.

Проживая в общежитии, мы это кафе посещали очень активно, главным образом из-за того, что таскали оттуда в общагу посуду. Помню, что Васнецов задружился с директором и пригласил его к нам в общежитие на какой-то праздник. Накрыли столы, пришли гости, и директор с изумлением увидел на столах сплошь тарелки и чашки, потыренные из его заведения. Был скандал…

На отмечании десятилетия окончания юрфака стало очень заметно социальное расслоение нашего курса. К моему удивлению, оказалось, что в прокуратуре со всего курса работают только три человека: я да еще две девчонки помощницами в районах. Милиционеров было всего двое, один, Петя Вишневский, работал в РУОПе, второй в убойном отделе главка. С Петей мы в студенческие годы зарабатывали на швейных машинках: вместо того, чтобы сидеть на лекциях, занимались гешефтом, который состоял в следующем.

В «Пассаже» продавались вязальные машинки «Нева-5». Они тогда стоили около двухсот рублей, на них дома умельцы вязали «кооперативные» свитера, можно было наладить целое производство. В Автово было заведение под гордым названием «Техник-клуб», а на самом деле – обычная барахолка, где эти машинки можно было толкнуть спекулянтам рублей по семьсот-восемьсот; те, естественно, перепродавали их куда дороже. Каждый день в «Пассаже» выбрасывали несколько таких вязальных машин. С раннего утра, а вернее, с ночи, часов с четырех, надо было занять очередь и сразу после открытия первыми влететь в «Пассаж». Там к открытию всегда собиралась большая толпа, поэтому для успешного осуществления мероприятия требовалось несколько человек. Ты бежишь к нужному отделу, а остальные оттесняют народ. Ты первым прорываешься в отдел и покупаешь все машинки – две или три, сколько их выкинули в этот день, потом идешь к выходу, ловишь такси, везешь товар на барахолку и толкаешь спекулянтам.

За один день могло получиться тыщи полторы чистого навара. Но если учесть, что бутылка виски тогда стоила триста, не такие уж это были большие деньги.

Это называлось «крутиться на машинах». Были группы, которые крутились на кухонных комбайнах или на другой домашней технике. Нас в «Пассаже» знали, говорили – а, это парни, которые на машинах крутятся.

Я тогда втайне гордился собой, считал, что занимаюсь бизнесом. Конечно, до размаха Дениса Ивановича Крутова нам было далеко, поэтому я в итоге оказался в прокуратуре, а он в Государственной думе. А некоторые ведь тогда с этих вязальных машинок и кухонных комбайнов неслабо раскрутились и стали бизнесменами. А я все свои заработанные денежки профукал на виски и девушек. Нет, не только – еще матери купил зонтик и духи. Судя по тому, что Вишневский в итоге тоже оказался не в большом бизнесе, а в РУОПе, и он свой навар потратил бездарно.

Встретившись на годовщине выпуска, мы с Петькой посмеялись, вспомнив наш гешефт.

Почти все остальные наши однокашники к госструктурам отношения не имели и активно зарабатывали деньги, будучи адвокатами или юристами в серьезных фирмах. Пять человек были судьями; в общем, я оказался на предпоследнем месте, ниже меня были только менты, а судьи и адвокаты смотрели на нас, грешных, сверху вниз.

Продвинутые юристы разговоры вели про свои новые модели иномарок, про летний отдых в модных местах, про большие квартиры, которые они прикупили в центре города и вот теперь ищут приличных дизайнеров. Под конец встречи мы, отверженные, как-то сами собой сгруппировались в отдельном углу: прокуроры с ментами и двое пьющих юристов, работающих не по специальности. В нашу компанию случайно затесалась пьяненькая Галка Мартон, сотрудница Комитета по управлению городским имуществом; она повисла на Петьке Вишневском и жаловалась ему на то, что у нее за год угоняют уже четвертую машину.

– А чего милиция? – спросил Петька.

– Чего милиция? – Мартон уставилась на него, моргая.

– Ну, ты в милицию заявляла? Они ищут? Если хочешь, могу поговорить с восьмым отделом УР.

– Ты чего, Петенька? – Галка пьяно захихикала. – Как же я в милицию заявлю? Меня же спросят, откуда машины. Не-ет, я никуда не заявляла. Я просто каждый раз новую покупаю. Вот теперь придется уже пятую покупать…

Естественно, Жигулев со своей женой – урожденной Татаренко, а также адвокат Васнецов, как принадлежащие к избранным, тусовались в другом углу. Вообще наши девушки за прошедшие со дня окончания юрфака десять лет отнюдь не расцвели, и мой лично глаз на них не отдыхал. Только вот Женька Татаренко практически не изменилась: те же длинные ноги, та же большая грудь и добрая улыбка. А вот супруг ее Жигулев стал еще противнее на вид, еще жирнее, зачем-то он отрастил волосы, которые сальным веером лежали на воротнике его костюма. Он в общих разговорах почти не участвовал, просто смотрел, как Женька танцует с Васнецовым.

Ну, а плейбой Васнецов за эти годы стал ничуть не хуже, а, пожалуй, даже интереснее, он заматерел, что ему, безусловно, шло, одеваться стал еще лучше, бриллиант с пальца снял, зато галстук закалывал булавкой с крупным сапфиром, и смотреть на них с Женей, танцующих, было одно удовольствие.

Когда у Васнецова зазвонил мобильный телефон и он, извинившись, отошел поговорить, я выбрался из своего угла и пригласил Женьку на танец. Она, как мне показалось, даже обрадовалась. Когда-то у нас с ней были неплохие отношения.

Мы потоптались посреди кафешки под музыку, поболтали о чем-то незначительном, и мне стало ясно, что Женьку от ее дорогого супруга Жигулева просто с души воротит, и что она до сих пор неравнодушна к Игорю Васнецову. Нет, она мне, конечно, ничего не говорила, но десять лет на следствии дают себя знать.

Теперь, десять лет спустя, я уже другими глазами смотрел на Васнецова; если в студенческие годы он мне казался недостижимым мужским идеалом, то теперь я видел, что он фанфарон и пустышка, любитель покрасоваться, капризный и бесчувственный. И от души пожалел Женьку – ведь неплохая же баба, что она в нем нашла? Супер-экстерьер? Ведь больше-то ничего нету.

Женька сказала мне, что не работает, сидит дома. Детей у них с Жигулевым не было. Чем же она занимается целыми днями, бедная, подумал я. Вот такой я был тогда дурак.