Дверь в зеркало

Голову припекало, урчало в желудке, и я понял, что если не выпью чего-нибудь холодненького, то паду прямо на каменные плиты мостовой сам по себе, безо всякого вмешательства злоумышленников. И – о, чудо! – справа от себя я увидел приоткрытую дверь какого-то питейного заведения. Толкнул ее и зашел.

В длинном, вытянутом, как кишка, помещении было пусто и темно. За столиком у самого входа сидел хозяин, пожилой усатый испанец в клетчатой рубашке; потягивал пиво и читал газету. Подняв на меня голову, он тихо выругался (конечно, я ни слова не понял, но по интонации было нетрудно догадаться, что он проклинает себя за то, что не запер дверь). Тем не менее он сложил газету, поднялся со стула и что-то спросил по-испански.

Глядя на его запотевший стакан с пивом, я сглотнул слюну, но помня про экономию, мужественно вымолвил:

– Кола. Айс, плиз.

Хозяин кивнул, открыл холодильник, достал ледяную бутылочку колы, из-под стойки достал стакан, бросил туда два кусочка льда и поставил передо мной на стойку, подняв указательный палец – «один евро».

Я положил на стойку монету в евро, взял стакан, сел за соседний столик, второй от входа – в этой кишке столики стояли вдоль стены, – сделал большой глоток и зажмурился от блаженства. Привалился к стене и расслабился. Ведь не убьют же меня на глазах у этого честного испанца, тем более что выглядел он, как положительный герой вестерна. Не верилось, что он способен на что-то плохое. Если что, мы с ним вдвоем, плечом к плечу, будем отбиваться от мафии.

Просидел я так с закрытыми глазами довольно долго. В баре было тихо, только хозяин изредка еле слышно шелестел газетными страницами. Господи Боже ты мой, как бы я хотел сидеть и сидеть в этом баре, отпивать по глоточку ледяную колу и не думать о том, как мне обойти преследователей и устроить встречу с человеком, который просил помощи у детективного агентства Жигулева. Устроить так, чтобы никто не сел нам на хвост и не засек факт нашего общения. Раз уж Жигулев струхнул настолько, что опасается говорить по телефону о задании, которое мне дал…

Вот странно – я никогда не мечтал о работе опера, не хотел бегать с пистолетом, отправлять в нокдаун негодяев. Пределом моих желаний было тихое сидение в кабинете за бумажками. И теперь мне приходится вспоминать все, что я знаю об оперативных хитростях, а главное – применять все это на практике. Чур меня, чур…

Внезапно что-то будто толкнуло меня. Я открыл глаза и уперся взглядом в чужое темное лицо, прижавшееся к оконному стеклу с той стороны. Это был он, мой таинственный преследователь, исчезнувший неведомо куда с пустынной улицы. Все-таки он нашел меня, выследил. Ну да, это было несложно, он же видел, что я пошел вслед за ним по улице. Обратно на площадь я не вернулся, значит, мог застрять только здесь, в единственном, по недосмотру хозяина, открытом заведении. Заметив, что я открыл глаза, соглядатай исчез. Он опять испарился, словно провалившись сквозь землю.

Я даже потряс головой – а может, мне показалось? Тем более, что улица стала потихоньку наполняться народом. Вот и в бар зашли какие-то туристы, хозяин спрятал сложенную газету и встал за стойку. Надо понимать так, что сиеста кончилась; я выцедил из стакана остатки колы, разбавленные растаявшим льдом, и вышел на улицу. Пора было идти покупать билеты на корриду. Удаляясь от своего, такого своевременного, пристанища, я оглянулся и посмотрел на вывеску: бар «Торо». Торо – это ведь бык по-испански? Что ж, логично, барчик этот – наверное, самый ближайший к месту проведения корриды. Надо запомнить.

Подойдя к Плаза де Торос Монументаль, я удивился: откуда взялось столько народу? Вокруг всей арены клубилось невероятное количество местных жителей. Конечно, может быть, среди них попадались и туристы, но местное население явно преобладало. Все желающие попасть на корриду оживленно переговаривались, ударяли по рукам, группировались в кучки. Тут явно действовал тотализатор, принимались ставки. И отовсюду звучало повторяемое на все лады имя Хуана Марина; похоже было, что он сегодня герой, и ставки на него – самые высокие.

Я пристроился в хвост довольно внушительной очереди в кассу. Стоящие вокруг меня тоже постоянно поминали Хуана Марина. Я услышал обрывки русской речи, стал всматриваться в очередь, пытаясь вычислить соотечественников; и нашел: двое мужчин, довольно обычно одетых, без этого новорусского выпендрежа, в джинсах и маечках, обсуждали предстоящую корриду. Они негромко, со знанием дела перемывали косточки сегодняшним тореро, упомянув, что вообще-то арена Таррагоны – не очень престижная, на ней в основном выступают новички, нераскрученные тореадоры, это вам не Барселона и не Мадрид. Но в то же время престижные, парадные арены в столице и в Барсе скучны и прилизанны, высидеть там все отделения корриды невозможно, поскольку известные тореадоры зачастую просто отбывают номер, работают без огонька. А вот здесь стараются добиться известности ребята, у которых еще глаз горит, которые выкладываются на сто двадцать процентов и для которых выступить на этой захолустной арене – большая удача.

Так, отметил я про себя, значит, Хуан Марин – молодой, нераскрученный тореадор, но в народе уже популярный. И тут же мужики хорошо о нем отозвались, причем один почему-то назвал его Женей.

Потом они поговорили про планы привезти корриду в Москву, так и не состоявшиеся, потому что церковь воспротивилась нехристианской забаве, хотя привезти планировали не испанскую, а португальскую корриду, где быков не убивают. Чувствовалось, что мужики – большие специалисты в этой области, которые не просто притащились поглазеть на испанскую экзотику, раз уж они тут на курорте отдыхают, а ценители, знающие по именам тореадоров.

Я пробился поближе к ним и подслушал, какие места они берут. Из их беседы я почерпнул, чем объясняется разница в цене на билеты. Оказывается, «Sol» – это места на солнце, а сторона «Sombra» расположена в тени. Поскольку арена открытая, это немаловажно – попробуй-ка посиди три часа на палящем солнце. Правда, мужики совещались, не сэкономить ли им сегодня, взяв билеты на солнечную сторону.

– Солнце через два часа уйдет, – сказал один из них, – да и в дымке оно сегодня. Двадцать евро сэкономим, а?

– Давай, – согласился второй.

Вслед за ними я протянул в окошечко кассы свои сорок евро, взял билет на солнечную сторону, на самый дорогой ряд, который назывался «Barrera», и пошел к распахнувшимся тяжелым воротам Плаза де Торос, стараясь не терять из виду своих соотечественников. От волнения меня немножко потряхивало, я побаивался того, что мне придется стать свидетелем жестокого зрелища, кровавой расправы над быками, а может, и над людьми, потому что во время корриды всякое возможно.

Вокруг меня уже клубилась шумная испанская толпа, прорываясь на трибуны. И я с удивлением заметил, что в толпе не только мужчины; нет, мимо меня с достоинством проходили и юные красотки в символических шортиках, и какие-то совершенно карнавальные испанские матроны в многоярусных цветастых юбках, с кружевными накладками в волосах, с огромными серьгами-кольцами. Проковыляла даже синьора лет эдак восьмидесяти-девяноста, разодетая по старинной моде, она опиралась на палку и держала за руку крошечную девчушку в такой же цветастой юбке. Впрочем, многие были с детьми. Похоже было, что коррида тут является местным развлечением, непременным элементом быта, на нее стекались старые и малые, – это как клуб в сельской глубинке, только вместо любимых народом кинофильмов зрителям по субботам показывают настоящую кровь и смерть.

Пробравшись к своему месту, я убедился в том, что мой план по установлению контакта с Хуаном Марином вполне осуществим, главное – правильно этого Хуана идентифицировать. И еще – постараться все сделать так, чтобы соглядатаи не уловили нашего контакта. Написав на своем билете несколько слов, я зажал записку в потном кулаке и принялся осматриваться.

Россия, Санкт-Петербург, 1993 год

Честно говоря, я обалдел от известия о самоубийстве Лиховцева. Неужели он это сделал из-за того, что ему грозил арест и срок? А я ведь обещал оставить его на свободе, если он признается. Вернувшись к себе в кабинет, я мучительно вспоминал все подробности нашей беседы и все больше убеждался в том, что не срока и не ареста он боялся больше всего. И не во мне было дело. Когда я разговаривал с ним в отделе БХСС, он уже все для себя решил.

Я вспоминал, как он просил разрешения написать письмо жене, но не смог, – видно, не нашел слов. Интересно, передал ли он что-нибудь ей с адвокатом? Эта мысль не давала мне покоя, и я, обзвонив нескольких знакомцев, с большим трудом разыскал телефон консультации, в которой трудился адвокат Васнецов, – у меня ведь не осталось от него ни ордера с реквизитами консультации, ни визитки.

Выяснилось, что Васнецов был членом вновь образованной Международной коллегии адвокатов, куда потихоньку стекались отставные прокурорско-милицейские кадры. Злые языки утверждали, что все эти кадры были в свое время выпихнуты из милицейских и прокурорских структур по порочащим основаниям, чтоб только не сажать их, но я по опыту знал, что среди «международников» попадались и нормальные адвокаты, и откровенные ублюдки, как, впрочем, и среди членов других коллегий.

К вечеру я дозвонился до Васнецова. Голос у него был уставший.

– Ты уже знаешь? – спросил я.

– Ты про администратора? – уточнил Васнецов. – Все, мы эту тему проехали.

Я почувствовал неловкость.

– А как ты думаешь, из-за чего это он?

– Я же сказал тебе вчера, – устало пояснил Васнецов, – Денис Иванович шутить не любит.

– Но не вешаться же из-за того, что Денис Иванович шутить не любит! – заорал я в трубку.

– А что ему еще оставалось? С волчьим билетом потом по шашлычным мыкаться? В приличное место его бы уже не взяли.

– Послушай, Игорь, но свет же клином не сошелся на «Тузе пик». Люди и в шашлычных работают…

– Миха, тебе чего надо? – удивился Васнецов. – Нашего клиента уже не вернешь. У тебя есть предложения к Денису Ивановичу?

– Нет, – сказал я и повесил трубку.

А на следующий день меня вызвал шеф и спросил, почему я дело еще не прекратил по «Тузу пик».

– Александр Михалыч, – я удивился, – за смертью обвиняемого я дело в отношении него прекращу, жду экспертизу трупа. А остальные-то живы!

– Кто это остальные? – недовольно спросил прокурор.

– Ну как… Официант этот, Родионов, и кассирша. У них-то составы в полный рост.

Шеф немного подумал над моими словами.

– Правильно, но составы-то не наши, – наконец заметил он. – Взятка была прокурорской подследственностью, но Лиховцев-то умер. Остался обман потребителей и хищение, а это все милицейские статьи. Дождись заключения из морга и готовь постановление о передаче по подследственности, в РУВД.

– Да ладно, – я махнул рукой, – сам закончу. Там ерунда-то осталась – обвинение предъявить и в суд направить.

Реакция шефа меня поразила: вместо того, чтобы порадоваться моему служебному рвению, – я ж все-таки намеревался дело в суд отправить, улучшив тем самым показатели свои и районной прокуратуры, – он хлопнул ладонью по столу.

– Я сказал – в РУВД, значит, в РУВД!

И вот тут я уперся.

– Почему это я должен передавать дело? Я его закончу. Составы преступления там налицо и доказаны нормально.

– Дело мне на стол, – сухо распорядился шеф.

– Не-а, – сказал я и вышел.

Это был первый случай, когда я так открыто, по-хамски, не подчинился прокурору. Вернувшись к себе в кабинет, я по телефону вызвал на завтра официанта Родионова и кассиршу, предупредив их, что буду предъявлять обвинение, поэтому лучше им прийти с адвокатом. А сам засел за свою старенькую пишущую машинку, такую старенькую, что мастера отказывались ее ремонтировать, когда западали буквы, и с бешеной скоростью отстучал два постановления о привлечении в качестве обвиняемых. Шеф меня в тот день больше не трогал, что окончательно убедило меня в своей правоте.

А вот назавтра, когда я складывал в кучу бумаги на столе, приводя кабинет в относительный порядок перед приходом обвиняемых, прокурор заглянул ко мне в плаще и с портфелем.

– Быстро собирайся, нас в мэрию вызывают.

– Зачем?

– Ты что, совсем дурак? – как-то необидно спросил прокурор. – Дело это, по ресторану, возьми.

– Да я обвиняемых вызвал, с адвокатами, – безнадежно сказал я, понимая, что никакого предъявления обвинений не будет.

– Давай быстро, – шеф будто бы не обратил внимания на мои слова, – жду тебя в машине.

Он вышел, а я покидал в папку неподшитые бумаги, повесил на дверь записку с извинениями и заторопился вслед за ним.

В мэрии я даже не обратил внимания, к кому мы идем. Шеф, после того как мы миновали строгую охрану, уверенно вел меня по коридорам Смольного, а я по пути переживал, что забыл почистить башмаки, и так этим увлекся, что брось меня шеф тут, на толстой ковровой дорожке, пути обратно я бы уже не нашел.

Наконец шеф, а за ним я робко вошли в какой-то кабинет, с трудом открыв массивную дверь, при этом я совершенно не обратил внимания, что на этой двери написано. За столом сидела пожилая женщина в очках, неброскими импортными одеждами и тонким запахом духов неуловимо похожая на виноватую кассиршу из «Туза пик». Она поднялась нам навстречу.

– Вы из прокуратуры? Сейчас я доложу.

Она скрылась за дверью, ведущей в смежное помещение, и тут же вернулась в приемную.

– Проходите.

Мы прошли. Я был просто подавлен обстановкой, несмотря на то что никто еще на меня не наезжал. Но сама эта атмосфера власти, в кабинеты которой прокурор входит на полусогнутых, подействовала на меня угнетающе, и я, не успев дойти до стола хозяина кабинета, триста раз раскаялся, что полез в бутылку.

Меня охватил такой мандраж, что, находясь лицом к лицу с человеком, сидевшим за столом, я не смог бы потом рассказать, как он выглядит.

Мы с шефом присели к столу по приглашению хозяина кабинета, тот вроде бы даже нам улыбнулся.

– Ну что у вас там происходит, Александр Михайлович? – обратился он к прокурору. – Мафию разоблачили? В общественном питании?

– Прискорбный случай, – забормотал шеф, – мы понимаем, что виноваты…

Я удивился – чего это он оправдывается, но потом сообразил, что шеф имеет в виду самоубийство подозреваемого в камере изолятора временного содержания. Это по понятным причинам рассматривалось как ЧП, одно время по фактам смерти фигурантов даже возбуждали уголовные дела и тщательно расследовали, не довел ли следователь своего подследственного до самоубийства.

– Да уж, – весело подтвердил хозяин кабинета, – чего хорошего. Что, этот ваш следопыт такой страшный?

Он обратил свой начальственный взор на меня. Шеф больно пихнул меня локтем в бок. Я не понял, чего от меня требуется: встать, начать докладывать дело, принести свои извинения или просто прекратить улыбаться, так как я чувствовал, что на рожу мне приклеилась идиотская улыбка, больше похожая на гримасу. Высокое начальство вполне могло счесть это издевательством. Только зря я напрягся, от меня никаких действий не ожидалось; спасибо, что взглядом удостоили.

– Что делать-то думаете? – спросил большой начальник. Естественно, не меня спросил, а прокурора.

– А что тут делать? Проведем служебное расследование по факту самоубийства задержанного, – четко отрапортовал шеф, – дело по якобы имевшим место нарушениям в ресторане прекратим.

Хозяин кабинета удовлетворенно кивнул головой и спросил:

– Ну что, Денис Иванович, поверим на слово представителям правоохранительных органов?

Я повертел головой в поисках Дениса Ивановича, потому что сначала элементарно не понял, к кому человек обращается. Хозяин кабинета посмотрел в угол за наши спины, и вдруг оттуда раздался голос:

– Людям надо верить.

Мы с шефом синхронно повернулись на голос. В углу кабинета сидел, нога на ногу, непринужденно откинувшись на стуле, шикарный господин в сером костюме с искрой. Я был так поражен тем, что в кабинете вдруг оказался еще один человек, что во мне от шока включилось адекватное восприятие действительности, и его-то уж я рассмотрел досконально. Конечно, это был сам Крутов – Барбаросса. Акценты были расставлены куда как ясно. Мы – прокурор и следователь из органа, осуществляющего высший надзор за законностью в стране, – были тут пешками, пылью на ковре, а Барбаросса – еще большим хозяином, чем сам хозяин. Это ведь он приказал чиновнику вызвать нас и уладить вопрос, и чиновник подчинился, вызвал и провел с нами воспитательную работу, а Барбаросса при этом сидел в первом ряду партера, расслабившись, откинув полы пиджака. А прокурор района жался на краешке стула, вцепившись в свой потертый портфель. Про меня уж и говорить нечего…

– Ну что ж, – сказал человек за столом, и мы с прокурором поняли это однозначно. Шеф встал, причем как сидел скрючившись, так и встав, оказался в согбенной позе, чего я за ним раньше никогда не замечал. Вслед за ним встал и я, и мы тихо направились к двери.

– Михаил Геннадьевич, – вдруг окликнул меня голос Барбароссы.

Я обернулся. Крутов уже покинул свой первый ряд партера и стоял возле стола хозяина кабинета. Оказалось, что он очень высокого роста. Костюмчик на нем сидел как влитой, и я поймал себя на мысли, что бабы от него наверняка мрут как мухи. Занятый оценкой его внешности, я сразу даже не сообразил, что он откуда-то знает имя-отчество рядового следака из райпрокуратуры, с которым он расправился одним мизинцем, без всяких видимых усилий.

– А вы хотели дело в суд направить? – спросил он меня вполне добродушно.

– Хотел, – ответил я. Шеф опять больно пихнул меня локтем в бок.

– А зачем? – поинтересовался Барбаросса.

Я не нашел ничего лучшего, чем промямлить что-то про борьбу с преступностью, и Барбаросса улыбнулся. Он развернулся ко мне, держа руки в карманах, и меня ослепил его потрясающий галстук. Вместо дельных мыслей мне почему-то пришло в голову, что у меня никогда не будет такого галстука; да и с чем мне его носить? К такому галстуку положен совсем другой костюм, чем те, в которых я обречен ходить до старости. И совсем другой образ жизни.

– Михаил Геннадьевич, – сказал мне Барбаросса, – суд не должен бороться с преступностью. Задача суда – отправлять правосудие.

Я кивнул, и прокурор потянул меня за рукав.

В приемной пожилая секретарша отметила нам пропуска, и мы побрели обратно, цепляясь ногами за толстые складки ковровой дорожки.

– Фу-у, пронесло, – поделился со мной шеф, потихоньку распрямляясь.

Я кивнул.

– Только этого нам не хватало, – продолжал он светскую беседу. – Сейчас в район приедем, дельце быстро прекратишь, и в архив.

Он вытер потную лысину. Я опять кивнул.

– Да что ты головой все трясешь, как попка?! – вдруг рассердился шеф. У меня хватило ума понять, что не на меня он сердится, а на себя, а вернее, на то, что ему пришлось в моем присутствии стоять согнувшись перед шишкой из Смольного; а ведь он все-таки мой начальник. А я, как попка, снова кивнул.

Из Смольного мы вышли, не проронив больше ни слова. Сели в машину, доехали до прокуратуры, молча поднялись по лестнице. Шеф, не глядя на меня, деловым шагом прошел к себе в приемную, а я сорвал с двери записку с просьбой к вызванным подождать и стал угрюмо ковыряться ключом в замочной скважине. Сзади кто-то кашлянул. Обернувшись, я увидел сидевших на скамейке в коридоре, плечом к плечу, кассиршу и официанта из «Туза пик».

Чем объяснить свои дальнейшие действия, я не знаю. Я по натуре не борец, не комиссар Каттани, и никогда не собирался, подобно легендарному следователю Генпрокуратуры, моему однофамильцу Николаю Вениаминовичу Иванову, объявлять войну существующему режиму. Я вообще как-то не задумывался над существующим режимом; ну, существует он, и ладно. Меня совершенно не трогали политические страсти, я даже не вполне разобрался в своем отношении к ГКЧП, кто там был прав, кто виноват… Мне они все были как-то малосимпатичны и далеки.

Так вот, зачем я все это сделал, я не мог даже себе объяснить, не то что другим. Я пригласил в кабинет сначала официанта, поинтересовался, нужен ли ему адвокат, и услышав отрицательный ответ, сунул ему в рожу постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Тот прочитал документ, без звука расписался где положено, я быстро настрочил протокол допроса обвиняемого и предложил ему подождать в коридоре. Он покорно вышел, а я позвал кассиршу. Сегодня она не плакала и не ломала руки. Их наверняка заверили, что все будет тип-топ, волноваться не о чем, и они расценили предъявление обвинения как обычную бюрократическую формальность, без которой нельзя прекратить дело.

Предъявив обвинение кассирше, я быстренько начирикал в протоколе, что она, как и официант, не признает себя виновным, потом переписал в бланк ахинею из ее первоначального допроса – о том, как деньги непонятным путем, сквозь запоры и печати, просочились на волю и запрыгнули в карман оперуполномоченного БХСС. Дал ей эту ахинею подписать, выставил в коридор, в безумном темпе подшил бумажки в корочку, настрочил опись документов и позвал их обоих знакомиться с материалами дела.

У них и в этот момент не шевельнулась даже тень подозрения в том, что что-то идет не по плану. Они без интереса пролистали дело, я дал им расписаться в протоколах ознакомления, и они вышли, не поколебавшись в уверенности, что высшие силы все уже решили.

А я, подхваченный каким-то бесовским вдохновением, на одном дыхании навалял рапорт на имя прокурора города о том, что мне дано непосредственным начальником устное указание прекратить уголовное дело, с чем я не согласен, считаю, что дело подлежит направлению в суд, и прошу утвердить обвинительное заключение.

На составление обвинительного заключения у меня ушло рекордно короткое время. К обеду я уже был в городской прокуратуре, и растолкав страждущих с отсрочками, прорвался к заму прокурора города.

Он прочитал мой рапорт и серьезно спросил:

– Другого пути нет?

Я помотал головой. Если бы он потребовал обоснований, я бы встал и ушел. Душевных сил на то, чтобы что-то объяснять, у меня уже не осталось. Но он спросил только:

– А доследа не будет?

Я с честным видом пожал плечами. На самом деле дослед был обеспечен на сто процентов. Стоит кассирше сказать, что деньги из кассы взял администратор на время, воспользовавшись своей властью, и пообещал вернуть, – и ее состав преступления рассыпается в прах, никакого хищения при таком раскладе у нее не будет. Официант к моменту суда тоже может придумать какую-нибудь хитрую версию.

Зампрокурора открыл обвинительное заключение и, прицелившись ручкой, уточнил:

– Ну что, утверждаем?

Я кивнул, и он поставил на первом листе обвиниловки размашистую подпись. Забрав дело, я ушел, даже не сказав «спасибо». По указанию заместителя городского прокурора я сдал дело, для отправки в суд, в канцелярию прокуратуры города.

Вернувшись в район, я обнаружил, что никто меня не искал.

Дело, конечно, сразу вернули из суда на доследование. Никто даже версий никаких хитрых не придумывал, придрались к какой-то ерунде и заслали назад. Я об этом узнал от нашей секретарши; а шеф, который по каждому доследу, как и положено, устраивал разбор полетов с криками-воплями, даже не вызвал меня и не погрозил пальцем. Он расписал дело нашему аксакалу, Жоре Мокину, который работал в прокуратуре сто пятьдесят лет, при всех режимах, пил как лошадь, но выгнать его было невозможно, поскольку он был непревзойденным специалистом, и самые тухлые дела выходили из-под его рук как конфетки. Вот только на почве хронического пьянства (мои алкогольные опыты по сравнению с ним были просто детским лепетом) у него так сильно тряслись руки, что написать что-то пером по бумаге он был давно не в состоянии. Шеф ради него выколотил в городской прокуратуре компьютер и поставил Жоре в кабинет, что существенно повысило производительность его труда.

Жора за один день прекратил уголовное дело по факту обмана потребителей и хищения денежных средств. К имевшимся материалам он, не мудрствуя лукаво, добавил всего лишь постановление о прекращении дела в связи с отсутствием в действиях обвиняемых какого-либо состава преступления, даже ради приличия не передопрашивая никого.

Из интереса я пошел к нашей секретарше и ознакомился с плодом Жориного творчества. Прочитав постановление второй раз, я испытал прямо-таки болезненный восторг: я вот до сих пор не научился настолько беззастенчиво…

В постановлении, написанном хорошим Жориным слогом, на трех листах излагалась вся эта драматическая история с обвесом и обсчетом, мечеными купюрами и опечатанной кассой. Жора ничего не упустил, ни одной мелкой детали. А в конце, на трех строчках, делался неожиданный вывод – «таким образом, в действиях перечисленных лиц не имеется состава какого-либо преступления, в связи с чем дело подлежит прекращению».