Дверь в зеркало

Странно, но Жигулев, только что спокойно наблюдавший, как его жена танцует со своей давней и неувядшей любовью – Васнецовым, нашего танца не выдержал, выгрузился из-за стола и, подойдя к нам, дернул Женьку за руку.

– Отдохни, лапа, – сказал он ей, и я повел Женьку к ее месту за столом.

Жигулев шел за нами, отодвинул даме стул, она села, а он, к моему удивлению, показал на соседнее свободное сиденье и предложил мне выпить с ними. Я присел и пригубил коньяку. Сам Жигулев не пил, просто вертел в руке рюмку.

– Ну ты как? – помолчав, спросил он.

– Нормально.

– Срываться не собираешься?

– А что?

– Нет, ничего, – сказал Жигулев, глядя в рюмку. – Я скоро, бог даст, открываю частное детективное и охранное предприятие, нужны кадры.

– Спасибо, – ответил я, – буду иметь в виду.

Я даже улыбнулся Жигулеву, но в душе меня перекосило. Даже не знаю, от чего – от интонации его, что ли? Мы же вместе учились, прогуливали лекции, сидя в пивбаре, и списывали друг у друга на семинарах, в общем, были на равных. А теперь он будто прислугу нанимает. Да, собственно, так оно и есть. Он там будет хозяином, а я – наемным работником.

Жигулев, по-прежнему не глядя на меня, вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку.

– Там на обратной стороне написан номер мобильного, если что – звони, – сказал он.

Мы перекинулись еще парой-тройкой ничего не значащих фраз, и я вернулся на милицейско-прокурорский конец стола. Гали Мартон там уже не было, Вишневский сказал мне, что отправил ее домой на такси.

– Ну что, вербовал тебя Виталька? – спросил Вишневский, кивнув в сторону четы Жигулевых. Игорь Васнецов, отлучившись под предлогом телефонных переговоров, так и не вернулся, и Женька сидела грустная.

– В свою охранную структуру? Вербовал. А ты откуда знаешь?

Вишневский усмехнулся.

– А он всех ментов наших обошел сегодня и всем предложил у него работать.

Мы с ним чокнулись и выпили. Я обвел глазами веселящихся однокурсников.

– Слушай, а может, плюнуть на все? И пойти к Жигулеву? Только сначала хочу понять, зачем это ему. Частный детективный бизнес ведь дело ненадежное. Где он заказов наберет? Если клиенты не повалят, будем сидеть, лапу сосать.

Вишневский уставился на меня.

– Ты что, родной? Неужто ничего не знаешь?

– А что я должен знать?

– А то, что Виталик не из тех людей, которые рискуют. Папа Женечки давно в Москве, ты знаешь? В администрации президента. Не даст пропасть зятю. Я даже слышал, что это его идея. Так надо президенту.

– А начальный капитал? Это ж надо помещение, технику, персонал оплачивать, да мало ли что…

Вишневский, слушая меня, взглядом следил за тем, как в кафе вернулся отговоривший по телефону Васнецов, подсел к чете Жигулевых, как засветилась при этом Женька, а выражение лица Виталика совсем не изменилось.

– Начальный капитал тоже есть.

Он кивнул в сторону Васнецова.

– Они партнеры, совладельцы.

– Партнеры? – Я присвистнул. – Послушай, Петро, объясни мне, может, я чего не понимаю? Почему Виталик все это терпит столько лет? Ведь и ежу ясно, что этот плейбой до сих пор спит с Женькой. А если не спит, то Жигулеву должно быть вдвое обиднее; вон как Женька на Васнецова смотрит, при живом-то муже. Прямо сейчас раздеваться начнет.

– Дитя, – снисходительно посмотрел на меня Вишневский. – Зачем, говоришь, терпит? Объясняю. Папа Жени близок к президенту.

– Ну и что?

– Не перебивай. Поэтому Жигулев с Женечкой не разведется никогда. Ну, по крайней мере, пока папа будет близок к президенту.

– А Женька? Им-то с папой зачем нужен Жигулев?

– Объясняю. Жигулев близок к Васнецову. Васнецов близок к Барбароссе. Слышал про такого?

Я усмехнулся.

– А Барбаросса, надо понимать, близок к папе Татаренко?

– Ну да. Вопросы еще есть?

– Нет. Спасибо, старик, что все мне, тупому, разъяснил. Мне даже стало понятно, откуда начальный капитал. А то я сомневался, что Игореха нажил его непосильным адвокатским трудом.

– Молодец, соображаешь. Не прошло и года, а ты уже врубился.

– Может, агентство так и называться будет – «Барбаросса»?

– Может. А что это ты так возбудился?

– Я спокоен, как танк, – злобно сказал я и отхлебнул чего-то из стакана, даже не понял, чего по вкусу.

– Ага, я вижу. У тебя что, какие-то терки были с Барбароссой?

– Что ты, Петя, – раздельно произнес я. – Какие у меня могут быть терки с Барбароссой?! Кто он и кто я?!

– Это да, – согласился Петя. – Пойдем покурим?

Хоть я и не курил, но потащился за Петькой на воздух. С Невы дуло речной свежестью, солнце заходило, мягко отражаясь в стеклах верхних этажей, и под эту благостную обстановку Вишневский вытянул из меня всю историю с «Тузом пик» и Барбароссой. Я, кстати, до того момента и не отдавал себе отчета, насколько глубоко меня та история зацепила и как больно сидела во мне занозой.

– Между прочим, до сих пор не понимаю, почему для меня это все осталось без последствий, – пожаловался я Петьке.

– А какие тебе последствия нужны? – удивился он. – Выговор тебе дали?

– Нет.

– Что, даже выговора не было? За необоснованное привлечение?

– Не было.

– Слушай, а ты чего ждал? Строгого расстрела?

– Я думал, он будет мне мстить…

– Кто? Барбаросса? Ну, Миха, у тебя мания величия. Зачем ему тебе мстить? Дело ведь прекращено?

– Ну да.

– А что ему еще надо было?

– Да, пожалуй, что ничего.

– Вот именно. Кто ты для него? Пешка безымянная.

– Ну да, наверное.

– Во-первых, Барбаросса не делает лишних движений. А если уж мстит, то мстит равным себе, – продолжал Вишневский. – Будет он об тебя руки пачкать. Он, небось, и фамилии твоей не знает.

– Фамилии не знает, – задумчиво сказал я. – А вот имя-отчество…

И хотя столько лет прошло, у меня прямо в ушах зазвенело, до молекул вспомнилась солидная тишина смольнинского кабинета, и в ней доброжелательный голос Крутова: «Михаил Геннадьевич, а вы хотели дело в суд направить? Суд не должен бороться с преступностью. Задача суда – отправлять правосудие».

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

Я понял, что в этой тройке молодых тореадоров, которым доверено выступить на небольшой, но не самой последней арене Испании, фаворитом является мой красный тореро, Хуан Марин. То, что происходило до него, было всего лишь прелюдией, разогревом, как перед выступлением звезды зрительный зал заводят малоизвестные исполнители. Как только Марин вышел на середину арены, вскинул руки и поприветствовал публику, я снова почувствовал интерес к корриде.

Как обычно, распахнулись тяжелые ворота, и из загона вылетел огромный рогатый зверюга, но не черный, а темно-коричневой масти. Высыпавшие было на арену подмастерья стыдливо попрятались обратно за щиты, их присутствие не понадобилось. Быком безраздельно завладел Хуан Марин. С той секунды, как они встретились посреди арены, бык видел только Марина, из ноздрей его вырывался пар, и по морде было видно, что он страстно ненавидит тореадора и стремится его уничтожить, пусть даже ценой собственной жизни.

Марин же к этой паровозно рычащей громаде относился снисходительно и не желал ему смерти, а впрочем, как получится. Он станцевал вокруг быка прямо-таки концертный номер, взмахивая красным плащом то так, то эдак, вертелся на цыпочках, равнодушно удалялся от зверя, стремительно поворачивался к нему и безрассудно проводил рукой по бычьим рогам. При этом он успевал поулыбаться трибунам и вообще не забывал о том, чтобы почтеннейшая публика за свои деньги получила удовольствие.

Бык же выпученными от ярости глазами видел только Марина, следовал за ним как приклеенный и от каждого движения тореадора зверел все больше. И если во время выступлений прежних тореро я в быках видел жертву обстоятельств, то сейчас угроза, исходящая от быка, была более чем реальной. Чувствовалось, что, играя с разъяренным животным на потеху нам всем, тореадор по-настоящему рискует жизнью. И это заставляло с замиранием сердца следить за поединком, забыв обо всем и не отвлекаясь ни на секунду. Все сидящие на трибунах стали такими же заложниками воли Марина, как и шоколадного цвета зверюга на арене; все до единого водили за ними глазами и дружно ахали, когда быку в броске за противником не хватало всего сантиметра, чтобы поддеть Марина мощным рогом.

Когда Марин удалился с арены, предоставив поле боя двум неповоротливым пикадорам, я перевел дыхание, допил воду из пластиковой бутылочки и собрался с мыслями.

Как только коррида закончится, мне нужно будет быстро выскочить в служебный проход и каким-то образом передать Марину записку. Если это он заказчик и его человек по каким-то причинам меня не встретил, может, он сам найдет возможность пообщаться со мной. На краю своего билета на корриду я написал: «Sanct-Peterburg, Zhigulev agency. Autobus station 21.30». Я уже прикинул, в каком месте я перемахну ограждение и куда денусь после того, как суну тореадору свой билетик с посланием.

Никакого другого места встречи, кроме автобусного вокзала, я придумать не смог. После корриды я отправлюсь туда и буду ждать Хуана Марина. Правда, я не подумал, как мы будем объясняться, на каком языке, поскольку у меня-то с языками полный швах. Когда я учился в университете, мы сдавали «тысячи» по английскому доброй пожилой преподавательнице Татьяне Ивановне, снисходительнее которой на свете не было, но даже с учетом этого у меня по языку возникали проблемы. Помню, как-то Женька Татаренко, которая бойко лопотала по-английски, сдала очередные «тысячи» и призналась Татьяне Ивановне, что потеряла тетрадочку, заведенную у каждого, где отмечались наши достижения в неравной борьбе с иностранным языком.

– Потеряла, потеряла, – заворчала Татьяна Ивановна. – Хорошо, у Татьяны Ивановны все записано. А если бы я заболела или умерла?

– Я бы еще раз сдала, – беззаботно пожала плечами Женька.

Я, напряженно следивший за диалогом, поскольку следующая очередь была моя, завистливо вздохнул, и у меня помимо воли вырвалось признание:

– А я бы застрелился… – И все заржали.

Между тем пикадоры на арене уже пролили кровь обезумевшего быка, который, ничего не соображая от ярости, тупо бодал закованные в кожаные латы лошадиные крупы и не реагировал даже на удары пикой. По его шоколадному боку текли широкие багровые струи, мгновенно запекаясь на солнце.

Выждав, когда бык устанет, пикадоры с достоинством уехали на своих покачивающихся битюгах, и снова появился жизнерадостный и озорной Хуан Марин. Ассистенты поднесли ему красно-желтые бандерильи, под цвет его красного, расшитого золотом, костюма, он привстал на цыпочки и, воздев руки с бандерильями, будто взлетел в воздух и точнехоньким ударом всадил крючки в без того уже окровавленную бычью холку.

Зрители не успели еще разразиться аплодисментами, как Марин таким же отточенным движением украсил быка еще парочкой цветных бандерилий. Ни одна из них не упала, хотя бык, пытаясь освободиться от них, чуть на дыбы не вставал; и как он ни прыгал, все равно на холке быка эти яркие штуки располагались красиво, словно причудливый цветок, распустившийся посреди блестящих выпуклых полос бычьей крови.

Наконец настал черед смертельного танца с плащом-мулетой и шпагой. Перед тем как завернуть поданную ассистентом шпагу в красную мулету, Хуан Марин осмотрел клинок, примерил в руке его тяжесть, выдохнул (и все трибуны выдохнули вместе с ним) и встал прямо перед быком, в метре от его покрытой пеной морды, отведя назад мулету, открыв быку ничем не защищенную грудь. Мало того, он постоял так, раскачиваясь на носках, слегка повел плечами, словно говоря быку: ну что же ты, пользуйся, вот я даю тебе шанс, попробуй поразить меня, если хватит сил. Вот тебе мое сердце, ударь! Не смеешь? Ну, тогда держись! Тогда я возьму твое сердце…

Над Плаза де Торос стояла тишина, но клянусь, мы все слышали каждое слово вызова, который Марин бросал быку. Бык в ответ фыркнул, помотал головой, стряхивая с морды пену, потом поднял голову к солнцу, стоявшему в дымке над краем арены и замычал, грозно и одновременно жалобно. Он ненавидел тореадора и восхищался им. И Марин отдавал своему противнику должное, зная, что он победит огромного быка, но это будет честная победа. Они с быком переглянулись и оба сделали неуловимое движение навстречу друг другу. А потом бык рванул свое громоздкое тело к мулете. Мулета взлетела, пропустив тушу, и Марин оказался позади быка.

Бык обезумел. Он кидался на тореадора, рыл песок, ревел и бесновался; а Хуан Марин безмятежно пританцовывал на песке, помахивая красным плащом. Боже, что он вытворял! Я глаз не мог от него отвести, так он был хорош в своей безрассудной игре со смертью. Он нахально поворачивался спиной к быку и шел, волоча по песку мулету, как ни в чем не бывало; бык несся за ним, но в самую последнюю секунду Марин, не оглядываясь, чуть изгибал спину, давая темной туше пролететь мимо. Он пробегал рядом с быком, нет – не пробегал, а пролетал в фантастическом танце, под яростно гремящий оркестр, на лету проводя рукой по выпуклому бычьему лбу или, – что, наверное, для быка было особенно оскорбительно, – по шершавым коричневым рогам, насмехаясь над этим убийственным орудием, бесполезным против него, тореадора.

Апофеозом этой схватки стал трюк, который Марин непринужденно проделал несколько раз, к радости и без того счастливых зрителей. Помахивая мулетой, он сам пошел навстречу быку, который не поверил своим глазам и встал как вкопанный посреди арены. Марин прошел близко-близко, бык только повел вслед ему выкаченными белками и забил копытом, готовый броситься на тореадора в любую секунду. Проскочив мимо залитого кровью шоколадного бока, на который свешивались пестрые лепестки бандерилий, Марин упал на колени, развернувшись к быку, и простер к нему руки, поводя мулетой. Бык с непостижимой быстротой бросился на тореро. У всех перехватило дыхание, потому что успеть встать из этой позы до броска животного было невозможно.

Невозможно, но не для Марина. Он опередил быка, видимо, на мгновение поверившего в возможность победы. Туша еще летела в прыжке к ненавистному красно-золотому костюму, а Марин уже вскочил на ноги, перебросил плащ через плечо и спокойно пошел по взрытому схваткой песку, доверчиво подставляя быку спину, словно издеваясь над его неповоротливостью.

Позволив трибунам вдоволь насладиться этим захватывающим зрелищем, Марин артистично вынул из мулеты спрятанную до поры до времени шпагу, пританцовывая, приблизился к быку и с одного удара заколол его. Я заметил, что Марин, в отличие от предыдущих тореро, ни разу не уронил клинка.

Размахивая белыми платками и майками, зрители выражали свой восторг увиденным. Марин между тем наклонился к поверженному быку, отрезал у него ухо и собрался было уходить, но рев зрителей заставил его задержаться. Трибуны бесновались; и повинуясь им, в ряду под оркестром поднялось одно из важных лиц и что-то сказало в микрофон. Зрители заревели еще сильнее, а Марин нагнулся к быку и отсек ему другое ухо, после чего ушел со своими трофеями.

Когда зашоренные лошади повезли с арены убитого быка, мне показалось, что его везли медленнее и почтительнее, чем быков, побежденных другими тореадорами.

После того как заровняли вспаханный копытами песок, Хуан Марин с таким же артистизмом задал новое представление, с другим быком. Я смотрел во все глаза, одновременно с восторгом испытывая тихую зависть. Секрет Марина, отличавший его от других, может быть, тоже способных тореадоров, состоял в том, что он сам больше всех тащился от того, что делал. Они работали, а он получал удовольствие. Они были мастерами, а он в придачу еще и артистом. Они были сосредоточены на борьбе с быком, а Марин успевал не только провести поединок, но и поблистать перед зрителями; все свои трюки он проделывал, как будто приглашая народ порадоваться за него – вот как он умеет, и не просто умеет, а готов проделывать все это только ради нас, чтобы мы повеселились и попереживали за него.

Я восхищался его мастерством, грацией, веселым нравом и азартом. А завидовал потому, что сам давно уже не испытывал кайфа от того, что делал.

Россия, Санкт-Петербург, 2000–2002 гг

Проработав в городской прокуратуре семь лет, я стал там аксакалом. Старые следователи, настоящие зубры, которые еще при Сталине людей сажали, поумирали все или поуходили на пенсию, и руководство набрало в следственную часть зеленую молодежь. В основном парней, поэтому женского внимания мне приходилось искать на стороне. Были, правда, у нас в отделе две дамы с революционным блеском в глазах, но им уже уступали место в транспорте. Я их всерьез не воспринимал, только не в силу их возраста, а из-за того, что они слишком уж трепетно относились к своему месту в истории.

Проще было с молодежью. Одному такому молодому я передавал как-то свое дело по миллионному мошенничеству в банке и стал объяснять, что невредно бы допросить еще пару человек и устроить между ними очную ставку. В разгар своего рассказа я заметил, что молодой коллега как-то странно на меня смотрит.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего, – сказал он.

– Проведешь очную ставку?

– Проведу, – сказал он, – если вы мне расскажете, как ее проводить.

Тут уж я стал странно на него смотреть.

– Ты что, не знаешь, как очную ставку проводить? А как же ты работал?

– А я не работал, – сказал он жалобно, – то есть я всего три месяца работал. В районе. А потом меня сюда взяли…

– Так ты ничего серьезного не расследовал?

– Расследовал, – прошептал он. – Развратные действия…

Правда, эти дети быстро осваивались в Управлении по расследованию особо важных дел, с солидным видом сидели на совещаниях и втихаря начинали решать какие-то вопросы. Вот эту науку они осваивали быстрее, чем тактику проведения очных ставок.

Да и обстановка была благодатная; все чаще у нас по Управлению с таинственным видом шлялись какие-нибудь опера, намекая на то, какую пользу обществу принесет немедленная посадка очередной фигуры крупного бизнеса, и как это тактически грамотно осуществить в интересах трудового народа, а именно: сначала разгромить офис и забрать компьютеры, а также всю документацию, а потом начать отнимать бизнес. Они так и выражались – «надо отнять бизнес». И в глазах у них при этом отражались толстые пачки денег, а у себя в кабинетах они дулись в преферанс на изъятых компьютерах.

Я с такими работать избегал, а некоторые наши молодые полюбили иметь с ними дело. Они заговорщицки шушукались по углам, и я все чаще слышал, что вот опять громко взяли какую-нибудь шишку, разнесли к черту его контору с помощью «масок-шоу», шишка посидела пару месяцев, после чего обвинения как-то тихо рассыпались, и шишка, не привлекая внимания, чудесным образом оказалась на свободе. Прямо как у Кони: я еще в универе читал его воспоминания про то, как он арестовал богатейшего купца Овсянникова, заподозренного в поджоге собственной мельницы с целью получения страховки; тогда еще зарубежные газеты писали: мол, в России арестован одиннадцатикратный миллионер Овсянников, с нетерпением ждем момента, когда десятикратный миллионер Овсянников будет выпущен на свободу.

Дело-то, в общем, было беспроигрышное. Освобожденные бизнесмены счастливы бывали до чертиков, что от них отстали, и никаких жалоб не писали на то, что непонятно с какого перепугу просидели в «Крестах» полгода, а за это перед ними даже не извинились.

Но ко мне с такими предложениями никто и не ходил. Сидел я себе в отделе по расследованию коррупции, тихо ковырялся во взятках и злоупотреблениях и ровным счетом ничего не зарабатывал, кроме своей зарплаты. Долго крепился, но в конце концов оскоромился: Коля Шевченко мне как-то привел своего приятеля, руководителя фирмы, и попросил помочь тому с договором. Я помог, добросовестно составил, приложил к договору распечатку законов, которые могли ему пригодиться, сделал это просто ради Коли, ни на какую благодарность и не рассчитывал. И был ошарашен, когда этот самый руководитель фирмы выложил мне на стол двести долларов.

Но я их взял. А он сказал, что ему нужен юрист, но не на постоянную работу, а так, без оформления – договорчик составить, претензию, сделки проконтролировать время от времени. И он желал бы расплачиваться наличными. Я немного подумал, ровно столько, сколько тратил заработанные двести баксов, и согласился. Вот и стал подрабатывать юристом на стороне. Поначалу моя законопослушная натура чувствовала себя некомфортно, но я утешался тем, что, по крайней мере, не беру взяток и не ворую. Услуг по крышеванию от меня мой работодатель не требовал, у него для этого был Коля Шевченко.

Конечно, двести левых баксов в месяц были приятным дополнением к прокурорской зарплате, но, как известно, с трудов праведных не наживешь палат каменных. Я, правда, сделал попытку нажить и через полгода купил за девятьсот долларов старую развалину, которую мне продали за «мерседес», я продавцу поверил на слово. Эта машина ломалась через каждые сто метров, и в придачу по прокуратуре поползли слухи, что наконец-то я приоткрыл свое истинное лицо и на полученные взятки обзавелся шикарной иномаркой.

После того как расходы на ремонт стали мне не по карману, я толкнул эту поганую колымагу, не без помощи Коли Шевченко, за пятьсот долларов. Опять я сделал все не так, мне надо было к Коле за помощью идти не когда я продавал ее, а когда покупал. И вот так всегда, когда я пытаюсь заниматься коммерцией. Может быть, у меня мозги как-то не так устроены?

Я задал этот вопрос Роме Авдееву и Коле Шевченко, когда мы с ними на вырученные деньги обмывали мое избавление от старушонки. Коля хмыкнул, а Авдеев на полном серьезе объяснил мне, что дело не в мозгах.

– С мозгами у тебя все в порядке, – сказал он. – Сколько лет тебя знаю, ты вон какие дела раскручиваешь. Знаешь, где копнуть, как прижать, понимаешь механизм, где, как и что потырили.

Я согласился, пока все было правильно.

– То есть в коммерции ты сечешь, не надо прибедняться, – продолжал он. – Просто у тебя фарта нет. Ну, ты по жизни невезучий.

И я это запомнил и успокоился.

Нет, у нас в горпрокуратуре были, конечно, и ребята, готовые на подвиги. Они по молодости лет жаждали не только денег, но и славы и острых ощущений, чего мне уже было даром не надо. Ребята рвались порасследовать какие-нибудь громкие дела, которых следователи с опытом инстинктивно сторонились, вот как я, например. Я бы и дальше продолжал тихо ковыряться во взятках, если бы в моей спокойной жизни не возник однокурсник, сотрудник убойного отдела Петя Вишневский.

В июле 2002 года он вдруг приехал ко мне, объяснив по телефону, что у него есть срочное и секретное дело. Я послал практикантку в булочную за кексом, и пока гость ехал, я переживал – зачем я понадобился убойному отделу, да еще по срочному и секретному делу.

Петька между тем приехал со своим кексом. Мы сели на диванчик, налили чаю, и он, оглядев мой кабинет, поинтересовался, можно ли тут разговаривать.

– А ты что, собрался мне взятку предложить? – спросил я со смехом. Но Петька был серьезен.

– Хочу тебя попросить помочь нам. Нужен надежный следователь в горпрокуратуре, а кроме тебя, тут не на кого рассчитывать.

– Реализация? – догадливо усмехнулся я.

– До реализации еще далеко.

– Петро, но я в коррупционном отделе, – напомнил я Вишневскому. – Убийства – это по другому ведомству, у нас есть отдел по расследованию убийств и бандитизма.

– Правильно, убийство там расследуется. А нам нужен ты.

– Ничего не понимаю.

Но Петя мне быстро все объяснил, и у меня засосало под ложечкой.

– Про убийство Суржицкого знаешь? – начал он.

Ну да, я краем уха слышал, что у кого-то из молодых есть дело по убийству директора таможенного терминала, его расстреляли в машине, прямо на переезде, когда он с семьей возвращался из своего загородного коттеджа в Питер. Даже я, видавший виды следак, крякнул, когда увидел в новостях по телевизору его искореженный джип на железнодорожных путях. Суржицкий, подъехав в десять вечера к переезду, уже закрытому шлагбаумом, поставил рукоятку автоматической коробки своего «лэндкруизера» в нейтральное положение и стал ждать, пока пройдет поезд. Его жена сидела рядом с ним, на переднем сиденье, а на заднем были ребенок и собака, черный ризеншнауцер. За ним к переезду подъехал другой джип, естественно, с тонированными стеклами и без номеров.

У переезда стояли и другие машины. И все происходило на глазах у десятка водителей и пассажиров. Из джипа с тонированными стеклами вышел крепкий парень с бритым затылком, подошел к машине Суржицкого со стороны водителя и постучал тому в окно. Суржицкий опустил стекло; парень вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. Потом оказалось, что двери машины были заблокированы, у Суржицкого это было на автомате: садясь в машину, он тут же блокировал все двери, поэтому жена и ребенок, десятилетний пацан, выбраться из машины не смогли. После того как Суржицкий был застрелен, из джипа с темными стеклами вышли еще двое, видимо, там остался только водитель за рулем. Они подошли к машине Суржицкого и оттолкали ее вперед, прямо на рельсы, сломав шлагбаум. Электричка была уже совсем близко, и машинист не успел затормозить. От машины, вместе с убитым Суржицким, его женой, собакой и ребенком, осталась маловразумительная груда обломков железа. Понаблюдав за тем, как электровоз давит «лэндкруизер», послушав дикие вопли женщины и ребенка, под вой собаки киллеры сели в свой джип, развернулись и спокойно уехали. Никто их, конечно, преследовать не стал.