Дверь в зеркало

Я-то знал только фабулу и не интересовался причинами, по которым убили Суржицкого таким зверским способом. Но Петька мне все это любезно подсветил.

– Кому надо было грохнуть Суржицкого? Да еще так показательно? – спросил он меня, как на экзамене.

– Кому? – доверчиво переспросил я.

– Барбароссе, – разъяснил Петька. – Ему нужно было поставить на место Суржицкого своего человека.

– А что, Суржицкого уволить не могли? Зачем сразу стрелять?

– Господи, да кто такой Суржицкий в битве гигантов? Он тоже был не сам по себе. Его тоже люди поставили и с него спрашивали.

– Ну ладно, а жену с ребенком зачем мочить? Это уже фашизм какой-то.

– Чтобы конкуренты все правильно поняли. Местечко освободилось, у Барбароссы есть кандидат на него, а остальных, желающих нажиться с терминала, просят не беспокоиться. Типа, Барбаросса как поезд, все на своем пути сметет.

– Слушай, а что там, на терминале, можно нажить?

Петька прищурился.

– Ну ты даешь, следователь коррупционного отдела. Ты что, с таможней дела не имел?

– Не-а.

Петр объяснил, что таможенный терминал – это коммерческое предприятие. В частности, это доступ ко всему таможенному конфискату, то есть миллионы долларов.

– Петька, но ведь Барбаросса уже и так миллионер. Да еще и депутат Госдумы. Куда ему еще бабки? Мало, что ли, тех, что есть?

– Господи, – вздохнул Вишневский. – Ты как ребенок. Денег чем больше, тем больше хочется. Но тебе этого не понять. Да у нас у всех мышление люмпенов. Я тут съездил на убой, в один охраняемый домик. Мы там просто заблудились, одних ванн с туалетами там штук восемь. Я уж про спальни не говорю, при каждой спальне еще и тренажерный зал. Правда, по одной спальне мозги размазаны… Я в свою коммуналку пришел и жене говорю – хотела бы ты, родная, квартиру в двадцать комнат? А она мне знаешь – что?

– Что?

– Не, не хочу. Это ж, говорит, замучаешься убирать.

– Так что, Барбаросса поставил своего человека?

– Поставил, – кивнул Петька. – Теперь директор таможенного терминала – наш однокурсник Игорь Николаевич Васнецов. Чего это ты скуксился?

– Противно.

– А что тебе противно? Игорек давно при Барбароссе, практически со дня получения диплома. Преданность вознаграждается.

– Сам знаешь, что противно. От меня чего ты хочешь?

Петька принялся объяснять, чего он хочет от меня. Я скис окончательно; мало того, что знакомые все лица, так еще и полный унитаз политики. Этот идеалист Вишневский, одержимый манией всемирной справедливости, желает разоблачить господина Крутова, виновного в совершении как минимум пяти громких заказных убийств, невзирая на то, что господин Крутов мало того, что депутат, так еще и личный друг представителей высших эшелонов власти.

Петька нашел всех свидетелей расправы на железнодорожном переезде, вынул из них душу, разговорив даже тех, кто многократно в милиции и в прокуратуре повторил, что ничего не видел. На протокол они говорить отказались, а в частной беседе живописали подробности убийства и приметы убийц.

Вишневский рыл носом землю и установил исполнителей, которые, расстреляв Суржицкого, расправились с его семьей. Это оказались приезжие ребята, вернее, личная гвардия Барбароссы, которые постоянно жили за границей, в Европе, и сюда приезжали только для выполнения спецмероприятий. Петька раскопал их связь с Барбароссой, они въезжали в Россию и уезжали после выполнения заказа через одну и ту же турфирму, которой негласно владел господин Крутов. Конечно, фирма была зарегистрирована на другое лицо, и связь между исполнителями и Крутовым видна была только Петьке, поэтому дело было за малым: за доказательствами. К Барбароссе, естественно, не подобраться, да если бы и подобрались – ручки коротки с его депутатской неприкосновенностью.

– Нам бы хоть исполнителей прихватить, уже хорошо. Только с нашим теперешним следствием каши не сваришь. Наш молодой следопыт уже сунулся в одну крутовскую контору по нашей наводке. Только пыль поднял, а потом ему по ручкам дали и велели больше не возникать, вот он и не возникает.

– Думаешь, я вам встану на баррикады? – безнадежно спросил я, и Петька кивнул. Конечно, он так и думал.

– Миха, пойми, нам больше не к кому пойти. Следователь молодой, всего боится. Да еще и неопытный, не знает, как себя вести в нештатных ситуациях. Представляешь, он с обыском пришел в фирму, а его оттуда начальник безопасности за шкирку вытурил. И ничего, без последствий.

Он стал уговаривать меня поработать в контакте с налоговой полицией и ОБЭПом.

– Нам нужны данные, которые в турфирме хранятся. Там наверняка есть их фотографии – исполнителей убийства, а в компьютере визы, паспорта, анкеты. Нам все это нужно выцарапать, но мы не можем туда сунуться с нашим молодым следопытом. Если начнем обыска санкционировать по делу об убийстве – это все. Кислород сразу перекроют. Да и данные из компьютера сотрут, и никогда мы уже ничего не выцепим.

– Хотите эффекта внезапности?

Петя мечтательно вздохнул.

– Ага. Придем туда, в турфирмочку, под невинным предлогом, под ручку с налоговой полицией, пожалте ваши документики, а не ведете ли вы расчеты в иностранной валюте? А не скрываете ли вы ваши комиссионные от налогообложения? И тэ дэ…

– И туда под ручку с налоговой должен идти я.

– Миха, а кроме тебя, некому.

– Ладно, – мрачно ответил я, в душе ругая себя тряпкой. – А никто не рюхнется, что под невинным предлогом туда придет аж городская прокуратура? Что, в районной никого нету?

– Нету, – ответил Вишневский. – Я уже был в районной прокуратуре. Прихожу к прокурору, говорю – нам реализоваться нужно, дай следователя. Он мне отвечает: в штате четыре следователя, один на курсах усовершенствования в Твери, вторая через неделю в декрет уйдет. Я, Миха, ее знаю, хорошая баба, но перед декретом в такие мероприятия лучше не соваться. А прокурор продолжает, мол, есть еще две стажерки, только-только из универа. У одной ноги от ушей, вторая грудастенькая такая, м-м! Тебе, говорит, какую – с ногами или с грудью? Я ему: знаешь, с кем спать, у меня есть; мне бы следователя. Ну, извини, говорит. Вот так и ушел не солоно хлебавши.

В общем, он меня уболтал.

– Тебе и ходить никуда не надо, – убеждал он, – ты нам дай поручение в письменном виде, а с налоговой мы договоримся. И с людьми мы сами поработаем, а ты только приедешь и закрепишь наш успех.

– А что мы будем возбуждать? – поинтересовался я, когда Вишневский стоял уже на пороге, собираясь уходить. – Это в районе можно по дежурству выехать. А мне в городе надо иметь возбужденное дело. Да еще чтобы начальство поручило.

Петька крутанулся на каблуках, раздумывая.

– Ладно, не боись, организуем. А может, под какое-нибудь свое дело дашь поручение? Типа установить, не выезжал ли такой-то за границу…

– Не пойдет. Вам же надо сплошняком базу проверять. А так – пожалуйста, пришел в турфирму с запросом, не выезжал ли такой-то, получил ответ и ушел.

– Согласен.

Он вернулся к столу, и мы еще битый час обсуждали подробности операции. Так и не придумали, как сделать, чтобы возбужденное дело попало в городскую прокуратуру и именно ко мне.

– В конце концов, вы с проверкой туда придите, а потом уже я подключусь, – посоветовал я. – В законе написано, что следователь, получив сообщение о преступлении, обязан принять меры по сохранению следов преступления, а уж потом решать вопрос о подследственности.

Довольный Петька ушел. А через пару дней началась операция. С десяти утра я сидел в убойном отделе главка, что явилось моей основной ошибкой, и ждал вестей с фронта. В турфирму отправился налоговый полицейский, молодой парнишка по фамилии Сайков, имени его я так и не запомнил. Для поддержки штанов с ним пошли два обэповца из главка, район решили в это дело не впутывать, чтобы не допустить утечки информации, а также Петя Вишневский, в качестве координатора. К четырем часам я обалдел от безделья, перечитав все завалявшиеся в отделе газеты полувековой давности, включая те, что были подстелены под чайник с чашками, а сообщений от Вишневского все не было.

В четыре в отдел ворвались победные опера, волоча коробку с бумагами, изъятыми из офиса турфирмы, и компьютер оттуда же. В коридор посадили дозревать сотрудников фирмы, шокированных налетом, а Петька, торжествуя, помахал перед моим носом тремя фотографиями крепких джентльменов с квадратными подбородками.

– Есть! – проорал он. – И ксерокопии паспортов российских! И даты въезда-выезда совпадают!

Мы устроили краткое совещание по поводу процессуального оформления трофеев. Никаких особых нарушений, тянущих на состав преступления, налоговик и обэповцы там не выявили, но я по старой следственной привычке стал ковыряться в документах, привезенных ими из фирмы, и в одной папке обнаружил такой интересный набор бумажек: фотография молодого парня, ксерокопия его российского паспорта на одну фамилию и ксерокопия заграничного паспорта, с его же фотографией, но на абсолютно другое имя.

– Давайте-ка мне сотрудника, который вел этого клиента, – распорядился я, и Петька, быстро выяснив у руководителя фирмы, кто из его служащих компоновал эту папочку, привел и посадил передо мной испуганного молодца в дешевом костюме и галстуке. Молодец был чуть ли не школьного возраста, подозрительно шмыгал носом, с трудом сдерживая слезы, и быстро покололся на восемь эпизодов выдачи поддельных заграничных паспортов.

Обэповцы и налоговый Сайков воодушевились, перелопатили, уже под другим углом, всю документацию фирмы, и к полуночи мы имели картину хорошо налаженной индустрии изготовления поддельных документов. Петька Вишневский поднял весь отдел, опера всю ночь ездили по адресам и снимали клиентов, купивших поддельные паспорта, к утру в коридоре уже некуда было сажать задержанных. В основном это были субъекты, которым нужно было выехать за границу, а законным путем паспорт им не выдавали: например, несколько чуваков косили от армии и не имели военных билетов, а для получения загранпаспорта это необходимо; кроме того, среди клиентов турфирмы нашлись несколько человек, числящихся в розыске, а таким за границу путь тоже был закрыт, вот им и делали фальшивые паспорта на другую фамилию.

Утром в отдел прибыли корреспонденты городских средств массовой информации, вызванные замом начальника Управления уголовного розыска, что явилось второй глобальной ошибкой, допущенной нами за истекшие сутки.

Журналисты сфотографировали довольного руководителя Управления УР, двух обэповцев и Сайкова, а также всех задержанных и гору бумаг, изъятых из фирмы. Сюжет про разоблачение мошенников, торговавших «левыми» паспортами, прошел по всем программам новостей в Питере, а вечером был показан аж по НТВ, всех сотрудников турфирмы в суде арестовали без звука, в пять минут, я подобного даже не упомню.

Дело распухло, было выявлено уже двадцать восемь преступных эпизодов, в газетах появились большие статьи про успешную совместную операцию прокуратуры, налоговой полиции и Управления по борьбе с экономическими преступлениями, поэтому начальство мое спокойно проглотило появление этого дела и мое участие в нем. Обэповцы и налоговая полиция поставили себе в отчет палочки, Вишневский получил, что хотел, и только я из непомерной своей добрости поимел кучу лишней работы и пахал, как бобик, без выходных.

Гром грянул через три дня. Меня вызвал начальник нашего коррупционного отдела и сухо поинтересовался, от кого я получил сообщение о преступлении, послужившее основанием для возбуждения уголовного дела, и каким образом я столь кстати оказался в убойном отделе на момент реализации. Я смутился.

Правду, про слезные просьбы моего старого кореша Пети Вишневского пособить им в поимке киллеров, говорить было ни в коем случае нельзя, это я чувствовал просто-таки мозжечком. Наврать что-нибудь правдоподобное про то, что будучи мимо проходя, я был затащен в Управление уголовного розыска и добровольно вписался в реализацию?

Пока я соображал, как выкручиваться, начальник мой поставил вопрос ребром: дело ему на стол, с постановлением о передаче в район и моим письменным объяснением, компьютер, изъятый из фирмы, немедленно вернуть.

Озадаченный, я вернулся к себе в кабинет, вытащил дело из сейфа и стал перебирать бумажки, раскладывая их по эпизодам. В принципе, мне не жалко было отдать дело в район, хоть и получалось, что я отработал на чужого дядю. Но почему вдруг компьютер вернуть?..

Компьютер стоял себе в убойном отделе, там спецы пытались взломать код и найти доступ к какой-то засекреченной информации, от которой открещивались арестованные сотрудники турфирмы. Никто из них не признавался, что это он ввел и закодировал какие-то сведения, и это возбуждало Петьку Вишневского все больше и больше. Открещивались-то наемные работники. А владелец фирмы и всего ее имущества, в том числе и компьютера, находился за границей, в рекламном туре, что означало поездку для специалистов туристического бизнеса, за символические деньги с ознакомительной целью – выбрать удобные туристические маршруты, опробовать новые гостиницы и поваляться на пляже, прикидывая, комфортно ли тут валяться. Петька с нетерпением ждал его возвращения, чтобы задать ему несколько вопросов. А если компьютер вернуть, то все вопросы снимаются. Владелец фирмы сотрет сведения с жесткого диска, а потом поднимет брови и спросит: «Какая еще засекреченная информация?» Вот и все.

Я поразмыслил и постучался в кабинет к начальнику с вопросом, а в чем, собственно, дело.

– Что, жалоба какая-нибудь пришла?

– Ну, жалоба, – проворчал начальник, перебирая бумажки на столе.

– А от кого? – не отставал я.

– А тебе-то что? – поднял он голову. – Ты мне дело давай подшивай и неси. И про компьютер не забудь.

– А можно жалобу-то прочитать? Мне ж объяснение писать, чего мне там предъявляют?

Начальник, помедлив, открыл ящик стола и швырнул передо мной бумагу, адресованную прокурору города, с указанием его фамилии, инициалов и классного чина. Подписана бумага была владельцем фирмы. Еще даже не прочитав ни слова, я расстроился. Все это свидетельствовало об участии адвоката, поскольку рядовые жалобщики писали просто прокурору города, в лучшем случае располагая почерпнутыми из газет сведениями о фамилии и инициалах. Что такое классный чин, знали только специалисты.

И еще один момент резанул мне глаз. На жалобе отсутствовали обычные штампы и резолюции, которые знаменуют прохождение бумаги через надлежащие инстанции. Не было входящего номера канцелярии, не приколот был конвертик, в котором жалоба могла прийти по почте, не было пометки «С личного приема», и еще – бумага даже не была сложена, имела девственный вид.

– Можно я возьму? – смиренно попросил я жалобу у начальника. – Пойду писать объяснение.

Начальник кивнул, желая от меня быстрее отделаться, а я вцепился в свой трофей, уволок его к себе и внимательно изучил. Написана жалоба была сжато, но доходчиво. Основной акцент делался на то, что все мероприятие дирижировалось отделом по раскрытию умышленных убийств ГУВД, поскольку туда были привезены изъятые объекты и задержанные люди. А это заставляло сомневаться в непредвзятости проведенной проверки и в достоверности ее результатов. Какое отношение этот отдел имел к расследованию мошенничества? Обстановка убойного отдела оказывала психологическое давление на сотрудников фирмы, что и повлияло на их необдуманные показания. Не исключено, что все это псевдогромкое дело было инспирировано конкурентами турфирмы, желающими вытеснить ее с рынка туристических услуг, чего проверяющие и добились. Потом высказывались обоснованные, в общем, подозрения в мой адрес, так как заявителя смущало присутствие в убойном отделе главка следователя по особо важным делам прокуратуры города, а не дежурного следователя районного управления внутренних дел. Я поразился такой глобальной осведомленности заявителя, простого российского турагента, о тонкостях организации следственной и оперативной работы.

Начитавшись, я достал из сейфа одно из своих последних дел. В нем лежали письменные указания моего начальника, отпечатанные на его лазерном принтере. Я положил две бумажки рядом и стал проводить криминалистические исследования. Смутные подозрения, бродившие у меня в мозгу, постепенно кристаллизовались в уверенность, когда я отметил еле видную серую полоску, оставленную принтером на краях обоих документов, и даже одинаково замявшиеся уголки финской бумаги, видимо, плотно слежавшейся в пачке. В одной пачке.

Механизм был ясен: к моему начальнику пришел либо его хороший знакомый, либо человек по рекомендации хорошего знакомого, в общем – персона, ради которой наш Иван Яковлевич готов был расстараться. Пришел, пожаловался на беспредел и спросил, как можно вытащить компьютер, пока уголовный розыск не добрался до секретной информации, не для уголовного розыска ее держали. Иван Яковлевич объяснил, что для того, чтобы он мог помочь вытащить компьютер, ему нужно какое-то процессуальное основание, например, заявление. Видимо, посетитель был не просто знакомым, а очень хорошим знакомым, или просили за него очень близкие люди, потому что Иван Яковлевич не стал гонять посетителя составлять жалобу, а с его слов накатал ее сам. Сам начальник коррупционного отдела Управления по расследованию особо важных дел прокуратуры города сидел за собственным компьютером и строчил жалобу на своего следователя.

С колотящимся сердцем я спустился вниз, к постовому милиционеру, и стараясь казаться спокойным, сказал:

– Коля, вчера к шефу мужик приходил, шеф просил его проблемой заняться, а я фамилию его вспомнить не могу. Дай журнал посмотреть.

Постовой Коля, не особо прислушивавшийся к моим сбивчивым объяснениям, развернул ко мне амбарную книгу, в которую записывались посетители прокуратуры, не обладавшие милицейскими и прокурорскими удостоверениями.

– На, сам ищи, – лениво сказал он, естественно, не подозревая меня ни в какой контрреволюции. И правда, я ж не диверсант с улицы, а свой человек, проверенный.

Я вцепился в книгу и стал водить пальцем по строчкам, сам не отдавая себе отчета, что я хочу найти. Жалоба была датирована вчерашним числом, я просмотрел страницы за три дня, включая сегодняшний, но фамилии заявителя так и не нашел. Зато сердце ухнуло и провалилось вниз, когда мой палец наткнулся на другую знакомую фамилию. Вчера к моему начальнику не приходил никакой владелец турфирмы; зато приходил мой однокурсник, бывший адвокат, а ныне – директор таможенного терминала, лицо, приближенное к императору, Игорь Николаевич Васнецов.

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

Когда все кончилось, тореадоры вышли на поклоны. Они делали круг по арене, раскланиваясь, улыбаясь, бросая в публику свои черные шапочки причудливой формы. Около некоторых зрителей они останавливались и выражали им особое почтение; так было перед ложей с тремя солидными господами, которые сидели прямо под оркестром, естественно, на стороне «Sombra», аккурат напротив меня. Оркестр во время прохода тореадоров наяривал вовсю, мешая мне сосредоточиться.

Тем не менее я сгруппировался и приготовился. Но по мере приближения тореадоров я понял, что они одним кругом не ограничатся. И заметил еще кое-что. Некоторые счастливцы из первых рядов кидали тореадорам свои личные вещи – бейсболки, косынки, одна смуглая деваха с шикарной фигурой сорвала с себя футболку, оставшись без лифчика, и, восторженно вопя, бросила ее не кому-нибудь, а моему Хуану Марину, который во время этого прохода сорвал аплодисментов больше всех остальных тореадоров. При этом прыгающие вокруг испанские олухи глазели вовсе не на шикарный обнаженный бюст болельщицы, а на героя дня Хуана Марина.

Девушка, не переставая кричать: «Хуан, Хуан!», прицельно швырнула ему футболку прямо в руки, он ловко поймал ее и тут же швырнул ей назад. Правда, как настоящий мужик, он улыбнулся ей и послал воздушный поцелуй. Она словила футболку, поцеловала ее, как святыню, в восторге потрясла ею в поднятых руках и только после этого надела. Я заметил, что еще какой-то дядька бросил в Хуана панаму, тот поймал и сразу кинул обратно. Дядька взревел от благодарности и стал махать панамой, торжествующе поглядывая на окружающих.

Видимо, вещи, побывавшие в руках у удачливого тореадора после боя, приносили удачу и их владельцу. Я подумал, что мой довольно сложный план можно попробовать скорректировать. Тем более, я уже понял, что прыгнуть на арену и забежать в служебный ход мне не удастся, тореадоров бдительно охраняла полиция.

Скатав в шарик ненужный билет с моим корявым посланием, я сунул шарик в задний карман шортов и стал соскребать с этикетки на пустой бутылочке из-под минералки верхний синий слой. Мне нужно было получить белое поле и написать послание на нем.

Бумага сковыривалась еле-еле, тем более что я торопился. Наконец я разгреб белое местечко и лихорадочно нацарапал на нем шариковой ручкой то же, что и на билете: «Sanct-Peterburg, Zhigulev agency. Autobus station 21.30». Теперь надо было ждать, пока Марин в круге почета поравняется с моей трибуной, и бросить ему бутылку, постаравшись как-то привлечь к ней его внимание. Хотя я искренне восторгался Марином, и мне было бы приятно получить сувенир из его рук, но все-таки просто бутылки, которой касался тореадор, было бы недостаточно. Мне-то нужно было установить связь с тем, ради кого я приехал сюда в Испанию. Другой возможности мне в ближайшее время не представится. Где искать этого чертова Марина, если я сегодня эту возможность потеряю, я не мог приложить ума. И, наверное, от отчаяния, что вдруг упущу свой единственный шанс, я, бросая в Марина бутылку, взвизгнул так громко, что все остальные тореадоры остановились и посмотрели на меня.

Марин без труда поймал мою бутылку одной рукой и – о, счастье! – нашел меня глазами. С криками: «Хуан, Хуан!», а орал я гораздо громче, чем грудастая испаночка, я изобразил рукой движение, будто я пишу в воздухе, моля Бога о том, чтобы Марин догадался – на бутылке что-то написано, и ему надо это прочитать, а остальные чтобы подумали, что я прошу автограф. До такого еще никто из поклонников корриды не додумался, но мало ли чего можно ожидать от безграмотных российских туристов!

Марин понял. Он слегка притормозил, протянул руку к полицейскому, стоявшему у барьера, тот передал ему ручку, и Марин расписался на бутылке, после чего швырнул ее мне.

Расточая улыбки, воздушные поцелуи и приветственные взмахи руками, Марин вместе с другими тореадорами продолжил свое триумфальное шествие. Я же чуть не грохнулся в проход, ловя бутылку. Не поймал, она укатилась под сиденья, и я полез в другой ряд. Ухватив бутылку, я выпрямился и почувствовал, что мгновенно вспотел, хоть выжимай. За два часа корриды, проведенные на солнцепеке, я так не взмок, как за десять секунд погони за бутылкой.

Прижав драгоценную добычу к груди, я стал пробираться к выходу с Плаза де Торос. Спустившись с трибуны в мрачное прохладное пространство, отделяющее зрительские места и арену от наружной стены, я перевел дух и, обнаружив мужской туалет, юркнул туда.

Там было пусто. Но я все равно забежал в кабинку, закрылся и только тогда взглянул на бутылку. Мое послание было перечеркнуто жирной энергичной линией, а ниже на белом огрызке этикетки размашистым почерком было написано по-русски: «Бар “Торо”, сразу».

Я ногтем заковырял остатки этикетки, сломал бутылочку, растоптал ее ногами и засунул в корзинку для туалетной бумаги. Не удовлетворился этим и носком спортивного тапка закопал ее в обрывки бумаги. Дорога моя теперь лежала в бар «Торо», единственный бар в Таррагоне, который я знал и в котором уже мог считать себя завсегдатаем.

Россия, Санкт-Петербург, июль 2002 года

Поднявшись к себе, я заперся и некоторое время сидел, тупо глядя в стену. Потом сунул жалобу в сейф и поехал к Петьке Вишневскому. Надо было спасать компьютер. Я бы мог перевести стрелки на убойный отдел, сказав, что компьютер находится там, пусть заявитель едет туда и получает свое имущество; но убойный отдел в этой ситуации лучше было вообще не упоминать.

Мы с Петром вышли из главка, сели в маленькой кофейне и, взяв по чашке кофе, стали мозговать, как выходить из положения. В принципе, паники еще не было; ну да, жалоба – это неприятность, но я глупо полагал, что самое серьезное, что мне грозит, это выговор, да и то под вопросом. За что – за то, что дело возбудил? Так я действовал в рамках закона. Компьютер изъяли? Это не я изымал, оперативники.

Петька сбегал к стойке за коньяком, и мы опрокинули по пятьдесят граммов.

– Миха, если есть хоть малейшая возможность не отдавать компьютер, помоги, а? Печенкой чую, там что-то важное. Ты уж прости, что я тебя втравил в историю, – сказал он, чокаясь со мной.

– Да ладно, – отмахнулся я, играя в благородство. Ну, пострадаю за общее дело, не привыкать.

Мы договорились, что если вопрос встанет ребром, я повожу клиента за нос: «придите завтра», «звоните во вторник», «конечно-конечно, только нет ключа от камеры вещдоков» и т. п. Сегодня уже явно никто не придет, завтра я с утра уеду в тюрьму допрашивать, а там выходные…