Дверь в зеркало

Но не тут-то было! Сюрпризы начались с первой минуты допроса официанта.

Официанту было тридцать лет, и он работал в «Тузе пик» со дня его основания. Это было первое столкновение с БХСС в его трудовой биографии, и я намеревался быстренько занести в протокол его полное признание. И очень удивился, когда тот стал отрицать очевидные вещи.

– Никаких преступлений я не совершал, – твердо заявил мне подозреваемый.

– А вы что думаете, обман покупателей – это не преступление? – саркастически спросил я, машинально продолжая заполнять протокол.

– Никого я не обманывал, – так же твердо продолжал официант.

Я молча положил перед ним акт контрольной закупки.

– Ну и что? – спросил он. – Я этот акт не подписывал.

– Какая разница? – пожал я плечами. – Тут достаточно подписей.

– Ну и что? – повторил он.

Я на секунду усомнился в его умственной полноценности. Похоже было, что он не понимал серьезности происходящего, хотя человек, всю сознательную жизнь проработавший официантом, серьезность ситуации должен был оценить уже в момент, когда бэхаэсэсники сели к нему за столик. Выглядел он абсолютно спокойным, даже безмятежным; только дурак в такой ситуации мог все отрицать, вместо того, чтобы быстренько изобрести какие-нибудь правдоподобные отмазки, типа «перепутал заказы», «кухня не справлялась, поэтому намеревался часть закусок поднести позднее, но забыл», «не успел дать сдачу», «с утра болела голова, поэтому мог ошибиться» и тому подобное. В общем, не ругайтесь, дяденьки, виноват-исправлюсь, а сейчас отпустите домой к деткам. Дело-то не стоило выеденного яйца…

Все это промелькнуло у меня в голове, но так и не оформилось в вопрос: а зачем, если дело не стоило выеденного яйца, администратор пошел на такие жертвы – дача взятки, да еще деньгами, позаимствованными из опечатанной кассы? В конце концов, мало ли что, решил я. Может, официант действительно дурак и не понимает, что ему грозит?

Но когда я закончил препираться с подозреваемым и предложил ему расписаться в протоколе, а он потянулся за шариковой ручкой, я увидел на его ладони багровые вмятины от ногтей и мысленно присвистнул: нет, он отнюдь не дурак, и его деланное спокойствие дорого ему далось, раз уж он в течение всего допроса, старательно изображая недоумка, под столом впивался себе ногтями в ладонь.

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

Вообще Таррагона произвела на меня странное впечатление: в два часа дня на улицах было пустынно, магазины не работали, закрыты были даже крошечные забегаловки, где продавали воду и мороженое. Я не сразу вспомнил, что бывалые люди, посещавшие курорты Испании, мне рассказывали, что примерно с часа до пяти испанские города вымирают, так как наступает сиеста. Вот и пришлось мне слоняться по пустому городу, заглядывая в витрины и дивясь, куда это все спрятались. Мне даже стало как-то не по себе – а вдруг здесь что-то случилось, какая-нибудь внезапная эпидемия или стихийное бедствие… Но потом я подумал, что раз автобус привез меня сюда, значит, никаких катаклизмов тут не происходило. И совсем успокоился, когда прочитал на дверях магазинов, что перерыв тут с 13 до 17 часов.

А подобравшись к Плаза де Торос Монументаль, как на ней значилось, я хоть отвлекся, разглядывая красочные афиши с рекламой тореадоров, выступающих сегодня на этой арене.

Меня удивило, что вокруг этой старинной, явно средневековой арены стояли современные многоэтажные дома. Но все это не резало глаз, а наоборот, смотрелось очень органично. И яркие пятна афиш, налепленных прямо на старый выщербленный кирпич, тоже смотрелись органично под горячим солнцем. На афишах были перечислены имена трех тореадоров, которые должны были выступить сегодня. Два из них меня не заинтересовали, а третье подтвердило информацию, почерпнутую мной из программки в отеле: третьим по списку сегодня выступал Хуан Марин. Если рисованные на афишах портреты отражали действительность, то этот самый Хуан Марин был симпатичным парнем, совсем еще молодым, с чертовщинкой в глазах.

Конечно, мне следовало купить билет, но касса Плаза де Торос, как и все остальные заведения Таррагоны, была закрыта до пяти часов. Над окошечком кассы висело объявление с расценками на билеты; ознакомившись с ним, я удивился, почему такой разброс цен на места в одном и том же ряду? Ведь арена круглая, отовсюду должно быть хорошо видно. Места под словом «Sol» стоили на 15–16 евро дешевле, чем места под словом «Sombra», и я мысленно обругал себя за то, что, отправляясь в Испанию, можно сказать, в служебную командировку, не удосужился прихватить с собой хоть какой-нибудь разговорник, где наверняка есть перевод этих загадочных слов «Sol» и «Sombra».

Послонявшись вокруг арены, я, однако, пришел к выводу, что как бы эти слова ни переводились, надо брать билет подешевле, то есть «Sol». По-другому сэкономить никак не получалось, поскольку для осуществления моего плана мне нужно было находиться как можно ближе к тореадору, а первые ряды стоили, естественно, дороже всего. Помня о жесточайшем режиме экономии, я скрепя сердце отсчитал и переложил в нагрудный карман своей гавайской рубахи сорок евро на билет, облившись слезами над жалкой кучкой, в которую превратилась крупная сумма, выданная бывшим однокурсником Жигулевым на командировочные расходы.

Поразительно, как деньги таяли, хотя я старался экономить на всем. Причем эта беда сопровождала меня по жизни. Вот интересно; я ведь не курил, и франтом лихим не выступал, то есть на шмотки не особенно разорялся. Ну да, злоупотреблял иногда алкоголем, бывало, что поил всю компанию на свои деньги, но ведь не каждый же день. Женат не был, на хозяйство денег тратил гораздо меньше, чем на выпивку. Когда получил новую квартиру, мать выдала мне всяких хозяйственных принадлежностей целый чемодан, и белья постельного дала, и полотенец. Так что всем необходимым я был обеспечен. И куда в итоге уходила вся моя зарплата, я понять никогда не мог. Поэтому момента выдачи денежного содержания всегда ждал с огромным нетерпением, а уже через три дня мог сосать лапу. Вроде вчера еще были деньги, а сегодня их уже нет. Как говорится, почему это в конце денег остается еще так много месяца?

Под грустные мысли об экономии у меня забурчало в животе. Со вчерашнего дня мой бедный желудочек принял в себя только две тарелки жареных каламарес и немножко пивка. Ему этого явно было мало. Неужели я жру так много, что моей следовательской зарплаты не хватало как раз из-за этого? Не может быть! Я расстроился и, остановившись около зеркальной витрины, стал разглядывать свою фигуру, раз уж мне все равно некуда было торопиться. И хоть я к себе относился с большой симпатией, все же вынужден был признать, что фигура далека от совершенства. Я втянул живот и повернулся к зеркалу боком, ожидая, что этот ракурс обрадует меня больше. В принципе, в профиль я смотрелся не так ужасно, но повернувшись, я столкнулся взглядом с каким-то подозрительным типом, невесть откуда взявшимся в перспективе пустынной таррагонской улочки.

Тип стоял, прислонившись к выступу стены и небрежно, из-под полуприкрытых век, взглядывал в мою сторону. И мне это не понравилось. Во-первых, что он тут делал в безлюдном городе, во время сиесты, когда все уважающие себя испанцы отдыхают? Во-вторых, с чего это он сверлил глазами именно меня, а не любовался, к примеру, местными достопримечательностями? Заинтересовался моими манипуляциями перед витриной? И в-третьих, почему он так подозрительно прижимался спиной к стенке? Проходу он не мешал, потому что кроме него и меня на улицах Таррагоны никого не было.

Сначала я отвернулся, сделав вид, что не заметил его. Но потом подумал: какого черта? С нахалами – по-нахальному. Крутанулся на пятках и решительно направился к улочке, где прятался наблюдатель. Сделал несколько шагов и обнаружил, что наблюдателя как ветром сдуло.

Самое интересное, что деться ему было некуда, он отирал совершенно глухую стену. Я с независимым видом прошелся вдоль улочки, убедившись, что двери домов наглухо закрыты, питейные заведения не функционируют, и мой преследователь нигде, ни в каких больше нишах не таился. Сердце у меня колотилось так, что его стук наполнял всю гулкую тишину средневековой улочки, заглушая даже мои шаги. Не знаю, что бы я сделал, встретившись с соглядатаем нос к носу. Бежать? Или драться с ним? Только этого мне не хватало. Я подумал, что самым умным было бы просто пройти мимо. Но тогда зачем я поперся его разоблачать? Да и вообще, может, это был никакой не шпик¸ а простой испанский рабочий, которому не спалось в сиесту. Но сердце мое продолжало колотиться, и под ложечкой холодело, подсказывая мне, что в моем положении простых совпадений не бывает.

Россия, Санкт-Петербург, 1993 год

Еще не решив, что делать с официантом, я выставил его в коридор, под присмотр оперативников, а сам занялся кассиршей.

Пожилая, не лишенная приятности женщина, накрашенная дефицитной косметикой и пахнувшая какими-то вкусными духами, одетая скромно, но дорого, – уж в этом-то я понимал, не на распродажах были куплены все эти импортные неброские одежды, – так вот, эта приятная женщина тряслась с такой силой, что стул под ней вибрировал и эта вибрация даже мне передавалась. Меня это удивило. В силу своей специализации я постоянно имел дело с работниками торговли и привык к тому, что все они воспринимали риск быть схваченными за руку как необходимый элемент своей жизни. За все эти французские духи, импортную косметику, ухоженный и респектабельный вид, недоступный простым смертным, бутерброды с икрой и ликеры надо было платить риском.

Но с этой кассиршей что-то было явно не так. Для начала она, так же, как и официант, стала горячо отрицать очевидные вещи. Но если официант делал это неумело и без души, то кассирша в свое отрицание душу вкладывала. Они прижимала к груди руки и заливалась слезами, убеждая меня в том, что никаких денег из кассы не брала и никому не передавала. И более того, никто в ее присутствии – а она находилась при кассе неотлучно – в кассу не лез и денег никаких не брал.

Тщетно я ей на пальцах доказывал, что иначе, как из кассы, деньги в карман оперативника попасть не могли; она взывала к моей человечности и протягивала ко мне трясущиеся руки с мятым носовым платком, которым вытирала потекшие глаза.

– Господи, да как же вы не понимаете! – рыдала она. – Не брала я ничего! Ни копеечки! Сидела около кассы, охраняла…

– Раиса Евгеньевна, – увещевал я ее, – вам официант Родионов деньги в кассу сдал?

– Сдал, – кивала она.

– Вы их приняли? Кассу опечатали?

– Ну конечно!

– Но сотрудники ОБХСС с ним расплатились заранее приготовленными купюрами, их номера были переписаны перед контрольной закупкой. Потом этими купюрами ваш администратор пытался дать взятку должностному лицу…

– Господи, да как вы не понимаете?! Не брала я ничего из кассы, не брала! И никто не брал! – кричала сквозь рыдания кассирша и громко сморкалась в черный от туши платок. И если бы я не знал оперативников лично, я мог бы поверить ей и усомниться, а так ли все было, как опера рассказали.

Но я лично знал оперов. И документы лежали передо мной, наглядно демонстрируя путь купюр: от оперов к официанту, от официанта в кассу, из кассы к администратору, от администратора к карману Коли Шевченко.

Кассирше я налил валерьянки, за которой любезно сбегали опера БХСС, сами уже плохо понимавшие, что происходит, и отправил ее посидеть в коридоре, а сам взялся за администратора.

Администратор Лиховцев оказался средних лет симпатичным дядькой. Вид у него был смертельно усталый, но пальцев он не ломал и не рыдал. Я, грешным делом, понадеялся, что хоть этот будет вести себя пристойно, все признает и расскажет, и про себя решил, что в таком случае я его под стражу брать не буду.

Лиховцев первым делом попросил закурить. Поскольку сам я не курил, пришлось порыться в ящике стола зама начальника отдела БХСС, в кабинете которого мне выделили место для работы, там я нашел пачку «БТ» и протянул ему. Лиховцев пачку не взял и поморщился.

– Ничего другого нету? – спросил он.

– Чего другого? «Мальборо» или «Кэмела»? – спросил я, искренне считая, что пошутил. «Мальборо» и «Кэмел» считались тогда признаками совершенно неприличного благосостояния. Как-то я пришел в РУОП и на столе увидел пачку «Кэмела»; я взял ее в руки и стал рассматривать, а вошедший в кабинет хозяин стола прямо от двери закричал: «Это не мои сигареты!», что означало: «Это не я такой коррумпированный, что курю дорогущий импортный табак»…

– Хотя бы «Мальборо», – кивнул администратор, не уловивший иронии.

– Здесь вам не «Туз пик», – сухо сказал я, бросив пачку «БТ» перед ним на стол.

Администратор снова поморщился, нерешительно потянулся к пачке, вытащил сигарету, прикурил от своей зажигалки «Зиппо», затянулся, но тут же смял сигарету и глазами поискал, куда бы ее бросить. Я тем временем заполнил установочную часть протокола допроса и сказал ему, как положено:

– Вы подозреваетесь в хищении денежных средств из кассы и в покушении на дачу взятки. Это вам понятно?

Администратор кивнул. Я показал ему, где расписаться в том, что ему понятно, в чем он подозревается, и в том, что ему разъяснены процессуальные права. Он послушно расписался.

– Показания давать будете? – поинтересовался я.

– Нет, – спокойно ответил администратор.

– Нужен адвокат?

– Мой адвокат сейчас подъедет, – все так же спокойно сказал Лиховцев. – Но я и при нем показаний давать не буду.

– А почему? – спросил я, отложив протокол. – Вы что, взятку не давали?

– Давал, – пожал он плечами. – Конечно, давал. Чего крутить?

– А эти ваши крутят, – я взглянул на него с интересом. – Родионов и кассирша все отрицают. Один клиентов не обманывал, вторая вам денег из кассы не давала…

– Да ну, – махнул он рукой. – Все было, недовес, недовложенья, обсчет. Мы же не святые, хочется жить по-человечески, а? Зарплата грошовая; да вы сами знаете…

Я молчал, надеясь, что он сам не заметит, как разговорится, а там и до протокола может дойти. Так часто бывало – главное, чтобы человек захотел поговорить со следователем. Лиховцеву явно хотелось поговорить; он хоть и обращался ко мне, но не нуждался в ответной реакции, от меня не требовалось даже кивать или поддакивать.

– И деньги я у Раисы из кассы взял, – продолжал он, – у меня, как назло, в карманах пусто было. Ну, ни копейки. Я и подумал – зачем куда-то бежать, деньги занимать, сейчас все уладим.

Он помолчал.

– И взятку я дал. Неудачно, правда. Кто ж знал, что этот мент такой заполошный? Мы ж не привыкли, к нам БХСС не ходит.

Я с интересом слушал его и соображал, почему он вдруг успокоился. Неужели весь этот сыр-бор из-за того, что они действительно растерялись от визита БХСС? Не привыкли, вот и напороли горячку, из-за пустякового правонарушения стали взятку совать, да еще и мечеными деньгами.

– А чего ж кассирша вам из опечатанной кассы деньги выдала? Она что, не понимала, что будут проблемы?

– Она мне верила, как богу, – усмехнулся администратор. – Верила, что я все улажу, что до Дениса Ивановича ничего не дойдет. Раиса наша ведь всю семью кормит, если Денис ее выкинет, им жрать нечего будет, – доверительно сообщил он мне.

– Лучше в тюрьму?

– Вас как зовут? – неожиданно спросил меня Лиховцев.

– Михаил Геннадьевич, – ответил я. – Я ведь назвался, когда вас привели.

– Вы сказали только вашу должность и фамилию, – администратор вытащил из пачки «БТ», так и лежавшей на столе, еще одну сигарету, но закуривать не стал, просто мял ее в руках. Я терпеливо ждал. – Будете меня арестовывать?

Я промолчал. Лиховцев спросил так, как будто уже знал ответ. И готовился в камеру. Я хотел было сказать, что если он признается, то останется на подписке о невыезде, но слова застряли у меня в горле. Ему это было не нужно и не интересно.

В кабинет заглянул опер Рома Авдеев.

– Михал Геннадьич, – тихо сказал он, – звонил адвокат Лиховцева, сейчас подъедет.

– Хорошо, – ответил я, и Рома, выдержав паузу, прикрыл дверь. Понятно было, что ему не терпится узнать, как протекает допрос, и заполучить задержанного в камеру.

– Вы можете оформлять протокол с моим отказом, – как-то безразлично сказал Лиховцев, услышав, что дверь кабинета закрылась. Речь шла о его адвокате, но его это, похоже, не волновало. – Если бы вы знали…

Он замолчал, теребя сигарету, и очнулся, только когда на брюки ему просыпались табачные крошки.

– Если бы вы знали, – повторил он с какой-то безнадежной интонацией. – А все из-за чего? Дурак милицию обсчитал. Совсем нюх потерял. Ну, да бог с ним. Вы разрешите жене письмо написать? Я с адвокатом передам.

– Я его должен буду прочитать, – предупредил я. Мы тогда придавали значение таким глупостям, не подозревая, что скоро настанут времена, когда наши подследственные будут по телефону звонить, кому надо, прямо из камеры. И, по иронии судьбы, у заключенных мобильники будут, а у следователей – нет.

Лиховцев пожал плечами.

– Надо – читайте.

Я подвинул к нему чистый лист бумаги и ручку. Он взял ручку и стал вертеть ее между пальцами, как сигарету. Через минуту он положил ручку на стол.

– Нет, не могу. Я на словах передам, через адвоката.

В дверь кабинета постучали. Снова заглянул Рома Авдеев.

– Адвокат прибыл, – доложил он.

Я кивнул, и в кабинет вошел не кто иной, как мой однокурсник Игорь Васнецов. Я удивился. Васнецов тоже слегка остолбенел, но быстро овладел собой, прошел к столу и пожал мне руку. На своего подзащитного он и не взглянул.

– Можно вас на пару слов, гражданин следователь? – интимно, как когда-то швейцарам в баре, сказал он мне, перегнувшись через стол.

– Роман! Авдеев! – крикнул я в коридор.

Вернувшийся Авдеев увел Лиховцева, а Игорь подсел к столу на его место.

– Ну, здорово, кореш! – широко улыбнулся он. – Я так понял, что дело плохо?

Мы с Васнецовым не виделись с выпускного вечера. Я даже и не знал, что он стал адвокатом. Я вообще про него ничего не знал с тех пор. Мы с ним и корешами-то никогда не были.

– Ерунда какая-то происходит, – пожаловался я ему. – Все отрицают очевидные вещи. И твой подзащитный тоже дурака валяет, соглашается, что все было, а показаний давать не хочет.

Васнецов кивнул.

– Знаю.

– Ты ему объясни, что если он показания даст, я его не буду арестовывать.

– Он не даст показаний, Миха. Поверь мне. Ты знаешь, кто такой Барбаросса?

– Ну знаю. И что?

Я начал раздражаться. Что они все зациклились на этом Барбароссе?

– А то. Барбаросса сейчас за границей, вместе с мэром в Париже. И когда он обо всем узнает…

– Ну что он сделает? – я начал терять терпение. – Расстреляет их в гардеробе?

– Хуже, – Васнецов вздохнул. – Он их всех брал на работу лично. И каждого предупредил: если что, сотрет в порошок.

– Если что?

– Если попадутся идиоты в лапы правоохранительных органов. Он, конечно, понимает, что в торговле и в общепите без этого нельзя, но условие было – не зарывайтесь. И не попадайтесь. А попадетесь – выкручивайтесь как хотите, но только без скандала. А тут ты собираешься администратора арестовывать. Ни фига себе – без скандала!

– Послушай, Игорь. Наверное, это их проблемы. Обсчет ведь был? И обвес? Не я же в этом виноват?

– В общем, все эти ребята уже поняли, что их песенка спета. Ладно, официант парень молодой. Но Лиховцев-то зубы съел в общепите. Чего он полез с этой взяткой!

– А почему он не хочет признаться? Я же сказал, что арестовывать не буду, если признается.

Васнецов махнул рукой.

– И не мечтай даже.

– Да почему?

– Что тебе непонятно? – прищурившись, спросил он. – Барбаросса шутить не любит. У него большое будущее. С его именем не должно быть связано никаких скандалов.

Меня рассмешила почтительная торжественность в его голосе. Нельзя так серьезно относиться к клиенту, аж с придыханием, подумал я.

– Он что, в президенты надумал баллотироваться? – спросил я вслух у Васнецова. Тот поджал губы.

– Возможно. Ладно, заболтался я с тобой. Давай порешаем дело миром.

– В каком смысле? – я даже хихикнул, но Васнецов не дрогнул лицом. – В каком смысле? – уже настойчиво повторил я, начиная злиться, так как вопрос был риторическим. Яснее ясного, как нужно решить дело миром. Либо я иду навстречу однокашнику, просто так, в память о студенческих годах; либо по-деловому оговариваю с ним, сколько это будет стоить.

– В каком, в каком, – Васнецов был по-прежнему серьезен. – Надо помочь государственному человеку. Пойми, так надо. Ну, кому лучше будет от скандала? А так – замнем все, и не обидим. И тебя, и ребят из БХСС. Денис Иванович добро не забывает.

– Игореха, – медленно сказал я, – замять это все не получится. Нельзя, понимаешь? Совершено преступление…

– Ой-ой-ой! – тут Васнецов засмеялся.

Я машинально отметил, что он по-прежнему хорош, одет с иголочки, подстрижен и уложен как с картинки, явно не в районной парикмахерской, а в дорогом салоне. На мизинце левой руки у него сиял массивный перстень с крупным бриллиантом. Опустив глаза, я уткнулся в свои нечищеные ботинки, потом осмотрел обтрепавшийся рукав синего костюма из форменной ткани и понял, что ни на какие уступки не пойду.

Я положил перед ним протокол и ткнул пальцем в строчку, где должна была быть подпись защитника.

– Вот здесь распишись, – сказал я. – А я пока напишу протокол задержания.

Васнецов машинально подвинул к себе бумагу, но опомнился и исподлобья посмотрел на меня.

– Миха, ты так не шути, – попытавшись улыбнуться, процедил он. – Мы же договорились, а?

– Ни о чем мы не договаривались, – упрямо сказал я.

– Ну послушай…

Я снова двинул к нему протокол допроса и постучал шариковой ручкой туда, где должна была стоять его подпись.

– Да, надеюсь, ордер на защиту у тебя есть? – вспомнил я.

– Какой ордер тебе ночью, ты что, старик? – Васнецов красиво поднял брови.

– Ах, у тебя и ордера на защиту клиента нету?! О чем мы тогда говорим? Попрощаемся. Утром вызову дежурного адвоката.

Я встал и протянул Васнецову руку. А он не двинулся с места. Интересно, на что он надеялся?

Тогда я пошел к двери и картинно отворил ее.

– Не смею задерживать, – провозгласил я.

Мне пришлось простоять так не меньше трех минут, пока Васнецов осознал, что со мной каши не сваришь. Он тяжело поднялся и, проходя мимо меня, положил мне руку на плечо.

– Миха… – сказал он невыразительным голосом, но я стряхнул его руку.

– До свидания.

Он уже вышел в коридор и спросил, не оборачиваясь:

– Может, дашь мне пару слов сказать с клиентом? Все-таки я через весь город перся.

И я сжалился над однокурсником. И разрешил ему перекинуться парой слов с задержанным мной администратором ресторана «Туз пик» Лиховцевым, несмотря на отсутствие у адвоката Васнецова ордера, выданного юридической консультацией на защиту клиента. Они разговаривали не больше пяти минут в кабинете Ромы Авдеева, после чего Авдеев повел задержанного в ИВС, а адвоката Васнецова Коля Шевченко проводил к выходу.

На следующее утро я положил прокурору на стол возбужденное уголовное дело по факту обмана потребителей, хищения денежных средств и покушения на дачу взятки.

– Задержанные есть? – спросил прокурор, листая дело.

– Есть, я задержал администратора, который взятку давал.

Прокурор кивнул и занес ручку, чтобы начертать резолюцию.

– Сам закончишь или передать кому? – добродушно спросил он. Я же у него ходил в любимчиках, потому что тихо свои хозяйственные дела сдавал в срок, не допускал липовых приостановлений, которыми баловались другие следаки, заваленные убоями и половыми преступлениями. Со мной вообще было мало хлопот, а если бы я еще не налетал по нетрезвости на дисциплинарные взыскания, то, по меркам района, был бы лучшим следователем всех времен и народов.

Я не успел ответить, а шеф – написать резолюцию: у него на столе зазвонил телефон, из РУВД сообщили, что ночью в камере изолятора временного содержания покончил с собой подозреваемый Лиховцев. Разорвал на полоски шелковую рубашку, сделал петлю и удавился.

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

Тесная и без того улочка сужалась к горизонту. Я уже пожалел, что сунулся сюда. Идеальное место, чтобы стукнуть меня по голове и забыть навсегда, ни одна ставня тут не шелохнется до конца сиесты. Если бросить меня на этой улице с черепно-мозговой травмой, никто никогда не свяжет неустановленный труп из испанского города Таррагоны с российским следователем Ивановым (черт, я даже забыл, что я бывший следователь), поскольку документы мои остались в сумке в камере хранения. И я сгнию в местном морге, а матери некуда будет принести траурный веночек. Потому что Жигулев, заславший меня сюда, будет молчать, как рыба.