Противоденствие

– Приятно видеть, что эта семейная жизнь тебя не сковывает, Милый.

Работу свою у Папашки Уаймена она не бросала, покуда не уверилась, что Риф на подходе. Вся ребятня была детками серебряного бума – как раз к Отмене все уже вполне на ногах.

– Мне тут полный дом сдали, – нравилось говорить Уэббу, – вальты и дамы – если ма свою не будете считать Пиковым Тузом.

– Смертельная карта, – бурчала, бывало, она, – вот спасибочки.

– Но, Дражайшая, – Уэбб со всею невинностью, – я это имел в виду как комплимент!

Может, год-другой им и выпал, когда все не было слишком уж безысходно. Уэбб свозил их всех в Денвер и купил Майве шикарную вересковую трубку на замену видавшей виды кукурузной, которую она обычно курила. Поели мороженого у фонтанчика с газировкой. Съездили в Колорадские Родники и пожили в гостинице «Рога», прокатились на канатке на пик Пайка.

Хоть, возможно, пару лет время от времени на железной дороге Уэбб и видал по лучику дневного света, все вечно заканчивалось тем, что он снова оказывался в какой-нибудь дыре в какой-нибудь горе – откидывал породу, ставил крепи, что б ни перепадало. Свинцвилл, считавший себя баловнем самого Господа Бога, когда старую жилу заново открыли в 92-м, считай, прикончила Отмена, с Кридом то же самое – вдарило врасплох, нахер, сразу после гулянки длиной в неделю по случаю похорон Боба Форда. Железнодорожные поселки, Дуранго, Большой Разъезд[36], Монтроуз и прочие в сравнении были вполне косными, Уэбб в них помнил главным образом солнечный свет. В натуре Теллурида ж больше было эдакого выезда на развращенный курорт развлечений, чье электрическое освещение по ночам в крайности своей и беспощадной белизне порождало сном посеребренный негодяйский район безостановочного покера, эротических упражнений в лачугах на пустырях, китайских опийных притонов, от которых большинству китайцев в поселке хватало ума держаться подальше, безумных инородцев, вопящих на языках и склонных съезжать на лыжах с круч в темноте, на уме разрушенье.

После 1893-го – после того, как всю нацию так или иначе подвергли утомительным нравственным маневрам из-за отмены Серебряного Акта, кои завершились тем, что Золотой Стандарт вернул себе свою древнюю тиранию, – времена ненадолго настали медленные, и Уэбб с семьей много переезжал с места на место – на сколько-то в округ Уэрфано копать уголь, пока шерифом там еще был Эд Фарр до того, как его застрелили под Симарроном поездные налетчики, и Уэбб приходил, бывало, домой чернолицым и до того неузнаваемым, что детишки либо катались по полу от хохота, либо с воплями убегали. Позднее, в Монтроузе, все они жили в некой маленькой полу-палатке полу-сараюшке на пустыре за меблирашками, которые и сами-то были немногим лучше лачуги, Озёра помогала там по хозяйству, Риф и Фрэнк таскали из фургона мешки с картошкой, иногда выходили в третью смену судомоями или, когда лагеря золотодобытчиков принялись выбирать кое-какую слабину, возвращались в те или иные из горных разработок: Риф, пока не убрался из дому навсегда, чутка поработал в той же смене, что и отец его, подбирал куски руды, грузил их в вагонетки и толкал к лебедке, снова и снова. Когда Уэбб с мальчишками работали в разные смены, Майве не оставалось ничего, кроме круглосуточной работы: дюжинами пекла корнуэльские пирожки, чтоб они с собой брали в дыру – у корнуэльских жен в Джектауне научилась она вместе с мясом и картошкой закладывать туда яблочные дольки. А потом и еще чего-нибудь горячего – накормить каждого снова, когда снова подымутся голоднее медведей.

К тому времени, как Уэбб вырос от машиниста подъемника до забойщика и помощника штейгера, он был уже накоротке знаком с глубочайшей арканой динамита. Или держался так, будто знаком. Даже в свободное время любил он забавляться с этой жалкой дрянью, Майву это, к черту, с ума сводило, но, что б ни говорила она, никакого воздействия никогда это не оказывало, вечно он на каком-нибудь высокогорном лужке или на задах мусорной свалки, пригнувшись за камнем, а глаз блестит, как у лиса, дрожит, ждет, когда рванет какой-нибудь его взрыв. Решив, что они уже достаточно взрослые, он к этому делу и детей своих привлек одного за другим, каждый отнесся к нему по-своему. Нипочем не скажешь просто из наблюдений, конечно, кто из них вырастет и станет приличным бомбистом. Факт в том, что Уэбб не очень уверен был, хочет ли он, чтобы кто-то из них так глубоко в это погружался.

Риф говорил немного, но глаза у него стали щуриться так, что, видя это, учишься опасаться. Фрэнк был любопытнее – эдак как малолетний инженер, старался подорвать любой вид местности, куда ему удавалось завлечь Уэбба, лишь бы только посмотреть, есть ли у всего этого какое-нибудь общее правило. Когда настал черед малыша Кита, тот уже забрал себе в голову после карнавального представления в Олейте, где видел, как подорванный динамитом клоун выскакивал из взрыва как новенький, что взрывать кого угодно можно снова и снова, а худшее, что с ними при этом приключится, – легкое комическое беспокойство, поэтому после единственного урока он уже нацелился бежать и подрывать динамитом школьных учителей, сменных мастеров, лавочников, кому б ни случилось его обидеть в тот или иной день, и приходилось во всем блюсти лишнюю бдительность, чтоб не подпускать его к рядку личных взрывных сараев Уэбба. Озера же, благословенно будь ее сердечко, не корчила рожиц, не затыкала уши, не вздыхала от скуки – в общем, не делала ничего такого, что в ней подозревали бы мальчишки. Процесс она уловила сразу, в первый же раз вызвав прекрасную взрывную волну большого радиуса, которая произвела несколько тонн траппа… возможно, чуточку улыбаясь при этом самой себе, как ей это теперь стало свойственно.

Вопрос о том, чему ему следует присягать – в отличие от того, чему он «присягал» – на верность, не давал Уэббу покоя добрую часть его жизни после «Бильярдного Салуна Коротышки» в Увечном, и с ним он, вообще-то, так и не разобрался. Будь у него лишь простая роскошь времени, может, не делать ничего, а забросить ноги на деревянный поручень какой-нибудь веранды, скрутить сигаретку, попялиться на горки, пусть по нему проскальзывают ветерки – еще б, – но в нынешних условиях он так и не увидел ни минутки, которая бы не принадлежала кому-нибудь другому. Любое рассужденье на темы поглубже – вроде того, куда и дальше колотить, что́ отпустить, сколько он кому должен, – нужно было производить на бегу, с людьми, которые, как он надеялся, его никому не сдадут.

– Иногда сам даже не знаю, не лучше ли мне будет безо всех этих семейных обязательств, – признался он однажды преподобному Моху, который, пусть и не располагал властью отпускать грехи своей пастве динамитчиков, компенсировал это бездонным аппетитом к выслушиванию жалоб. – Просто работать сольно, – пробурчал Уэбб, – чтоб посвободней двигаться.

– Может, и нет. – И преп изложил свою теорию и практику сопротивления власти. – Живешь вообще какой угодно тайной жизнью, и за тобой рано или поздно явятся. Одиночек они терпеть не могут. Нюхом их чуют. Лучшая маскировка – никакой маскировки. Ты должен принадлежать этому повседневному миру – быть в нем, его частью. Такого, как ты, – с женой, детьми, – заподозрят последним, такому есть что терять, столько неисправимости никакому неисправимому не хватит, считают они, никому неохота рисковать и все это терять.

– Ну, в этом они правы, неохота.

Он пожал плечами.

– Тогда лучше быть тем, чем кажешься, не больше.

– Но я ж не могу просто —

Преп, кто едва ли вообще когда улыбался, сейчас был вполне готов.

– Нет, не можешь. – Кивнул. – И Боже тебя благослови за это, классовый брат.

– Тогда подсказал бы, где мне спать?

– Спать? Это когда спишь. Больше тебя ничего не волнует?

– Лишь бы не стало известно, где меня можно будет застать, – уверен, мне надежная скатка где-нибудь понадобится.

– Где-нибудь втайне. Но вот опять это слово: у тебя не может быть много этих самых тайн, ну, если стараешься выглядеть нормальным.

И все ж Нормальный Мир Колорадо – насколько он надежен, чтоб можно было на него полагаться, когда смерть тут за каждым углом, когда все может исчезнуть, не успеешь дух перевести – быстро, как под лавиной? Не то чтобы препу хотелось Небес – он был бы доволен чем-то, где людей не нужно натравливать друг на друга, как собак в собачьем бою, ради уничтожающих легкие работ, в лучшем случае оплачивавшихся $3-благословенными-.50-ю в день, – там должен быть прожиточный минимум и хоть какое-то право на выступления, потому что в одиночку человек – мул, падающий на краю горной тропы жизни: его либо раздавят, либо пинком скинут в пустоту.

Выяснилось, что преп – еще одна жертва Восстания.

– Значит, вот как мы снова отыскали наш милый утраченный Юг – возможно, не вполне то искупленье, какое имели в виду. Не старая плантация, а на сей раз скорее серебряный рудник – и рабами-неграми оказались мы сами. Хозяева поняли, что могут урабатывать нас точно так же, если уж на то пошло, щадя еще меньше, они высмеивали и боялись нас так же, как наши поступали с рабами поколение назад, – а большая разница в том, что случись нам сбежать, они, к черту, уж точно не вышлют за нами погоню, никаких законов о беглецах для них, просто скажут: прекрасно, скатертью дорожка, найдутся такие же, а платить им за работу можно будет меньше…

– Гнусь какая, преп.

– Может, и так, но досталось нам именно то, чего мы заслужили.

Атмосфера в Колорадо в те дни стала настолько отравленной, что хозяева готовы были поверить чему угодно о ком угодно. Наняли тех, кого звали «детективами», и «детективы» принялись составлять досье на интересующих личностей. Практика эта быстро стала обыденной. В смысле бюрократических приемов шаг был не настолько радикальным даже в первый раз, и скорей, чем кому угодно можно было подумать, это сдало делом повседневным и почти что незримым.

Некоторое время спустя и Уэбба так же записали, хотя на самом деле что с виду в нем было такого уж опасного? Не более чем рядовой член Западной федерации горняков – но, возможно, сволочь эта анархистская прячет свои записи. А вдруг он замышляет втайне. Полночные присяги, невидимые чернила. Ни первый, ни единственный. И похоже, много разъезжает повсюду, слишком уж часто для человека семейного, можно решить, и деньжата у него вечно водятся – немного, но поболе, чем можно ждать от того, кто работает за горняцкую зарплату… работник хороший, не то чтоб его все время увольняли, нет, он сам всегда увольняется, с одного лагеря на другой переезжает и вечно с собой какие-то неприятности привозит. Ну, не вечно. Но сколько раз нужно для того, чтоб оно перестало быть совпадением и стало закономерностью?

И вот в него взялись тыкать. Помаленьку. Нотации от начальника смены. Вызовы на собеседования в контору. Унизительные разборки из-за недовеса или урезанных часов. Выдворения из салуна и внезапно прекращенные кредиты. Назначение на менее обещающие и даже опасные плоскости забоя и штольни. Детишки подрастали, видя, как Уэбба вышвыривают из разных мест со временем все больше и больше, и часто, когда такое случалось, они бывали с ним рядом, особенно Фрэнк. Подбирали его шляпу, помогали принять вертикальность. Если только знал, что найдется публика, Уэбб, как мог, старался выставить это на потеху.

– Зачем они так, па?

– Ох… может, в этом есть что поучительное. Вы засекаете, как я просил, кто это делает?

– Лавки, салуны, харчевни – в основном.

– Имена, лица? – И ему рассказывали, что сумели запомнить. – А замечаете, как кто-то хитрые такие оправдания сочиняет, а другие просто говорят: пошел вон?

– Ага, но —

– Ну, вот это заслуживает вашего пристального внимания, дети. Разновидности ханжества, видите ли. Это как узнавать разные виды ядовитых растений: от некоторых скот мрет, другие тебя самого прикончат, но пользуйся ими правильно – и, веришь ли, нет, но некоторые тебя, наоборот, излечат. Я только и говорю, что нет ничего растительного или человеческого, что не приносило б какую-то пользу. Может, кроме хозяев шахт да их проклятых шпиков.

Он старался передать то, что считал для них важным знать, когда ему выпадала минутка, хотя время вечно оказывалось неподходящее.

– Вот. Самое драгоценное, что у меня есть. – Он вытащил из бумажника свою профсоюзную карточку и показал им всем по очереди. – Эти слова тут… – показывая лозунг на обороте карточки, – вот к ним все и сводится, в школе вы этого не услышите, может, Геттисбёргское послание, Декларацию независимости и так далее, но если даже больше ничему вы не научитесь, выучите вот это назубок, что тут говорится: «Труд производит все богатство. Богатство принадлежит его же производителю». Просто и прямо. Никаких уверток, как обычно у плутья бывает, потому что с ними всегда нужно прислушиваться к такому, что наоборот от того, что они говорят. «Свобода» – значит, в особенности пора себе спину прикрывать: начнут тебе рассказывать, до чего ты свободный, значит, дело нечисто, оглянуться не успеешь, а ворота захлопнулись, и Начальник шахты уже косится. «Реформа»? еще больше новых рыл в кормушке. «Сострадание» означает, что поголовье голодающих, бездомных и мертвых готово в очередной раз скакнуть. Тому подобное. Да тут можно целый иностранный разговорник написать на одном том, что имеют сказать республиканцы.

Фрэнк всегда держал Уэбба за того, кем тот и казался: честный преданный горняк, эксплуатируемый до предела, кому никогда не перепадало больше толики того, чего стоил его труд. Он довольно рано дал себе слово стараться получше, может, однажды получить инженерскую лицензию, суметь хотя бы немного своей музыки заказывать, чтоб не пришлось хотя бы работать так неустанно. Ничего дурного в своем подходе он не находил, и Уэбб не мог собрать волю в кулак и с ним поспорить.

Риф же, напротив, довольно рано увидел эту дружелюбную личину трудового семьянина насквозь и заглянул в злость за нею, какой и сам был не чужд, желая себе – по мере того, как множились оскорбленья, – и желая отчаянно – способности уничтожать, чисто силою своей страсти, показывать пальцем или пялиться до того яростно на любую из этих хозяйских тварей, чтоб они вспыхивали яркими, желательно громкими выплесками пламени. Он как-то сумел убедить себя, что у Уэбба имелась если не в точности эта сила мгновенного правосудия, то хотя бы тайная жизнь, в которой, стоило пасть ночи, он мог надеть шляпу фокусника и пыльник, делавшие его незримым, и выйти на тропы, мрачным и сосредоточенным, делать работу народную, если не Божью, а две эти силы, по словам преподобного Гэтлина, говорят одним голосом. Или даже какая-нибудь сверхнормальная способность – например, размножить себя так, чтоб оказаться сразу в нескольких местах… Однако Рифу не удавалось придумать, как бы заговорить с Уэббом обо всем этом. Он бы упросил отца взять его подмастерьем или пособником, какую угодно необходимую нудноту б выполнял, но Уэбб оставался невосприимчив – иногда, вообще-то, до резкости.

– Не просите, слышите меня? Никто из вас никогда, блядь, не просите, ни у меня, ни у кого, ничего. – Своевременный матерок, чтоб урок получше усвоился, – составная часть Уэббовой теории образования. Но стать Папаше полночным компадре еще больше мешало Рифу его же собственное нежелание вызвать один из тех неистовых истерических припадков, что в виде привилегии разрешаются только отцам, а Риф порой мог распознать как разновидность скверного актерства, примененного удобства ради, однако, зная истинные глубины ярости Уэбба, он все равно не намеревался ему подставляться. Потому и удовольствовался теми секретиками, что, бывало, просачивались время от времени.

– Есть общий перечень, – однажды объявил Уэбб, – в Вашингтоне, О. К.[37], всех, кого они считают сомнительными, его Секретная служба С. Ш. составляет.

– Думал, эти ребята там президента берегут, чтоб не подстрелили, – сказал Риф.

– По закону-то да, а еще гоняются за фальшивомонетчиками. Но ни в одном законе не сказано, что они не могут ссужать своих агентов любому, кому понадобится, ну, скажем, тайный тип личности. Поэтому федеральные топтуны на самом деле повсюду, а гуще всего – на склонах Колорадо.

– Ладно тебе, Пап, мы что, Россия?

– Слышь, ты гляделки-то свои открой, пока где-нибудь с обрыва не свалишься.

Он не просто поддразнивал, как обычно бывало. Уэбб тревожился, и Риф догадывался, что тревога отцова – о том, что он сам в этом списке. Когда Уэбб не улыбался, что все больше и больше теперь случалось днями напролет, выглядел он на много лет старше. Конечно, когда улыбался, острые уши его, нос и подбородок, морщины от сих до сих, бодро спутанные брови – все являло лисье обаянье, распространявшееся на надежно хранимые секреты, предлагаемые советы, выпивку, выставляющуюся на всех без колебаний. Но вечно, подмечал Риф, при себе держалась та часть, до какой, такое чувство, добраться не можешь. Другой Уэбб выезжал по ночам, незримый. Ему хотелось сказать: тебя это с ума не сводит, Пап, не хочется ли просто кого-то из них убить, и убивать их дальше, и как все тут могут просто спускать им с рук то, что они творят? Он принялся околачиваться с известными подрывниками-любителями своего возраста и чуть постарше, чьи вкусы к развлечениям требовали ошиваться у отвалов, хлестать дешевый виски из банок и швырять друг другу зажженную динамитную шашку, соразмеряя все по времени так, чтоб оказаться не слишком близко к ней, когда взорвется.

Встревожившись, Майва пожаловалась на эти упражнения Уэббу, а тот лишь пожал плечами.

– Просто старая добрая динамитная лапта для шалопаев, у каждого шерифа в округе таких по крайней мере с дюжину. Риф соображает достаточно, чтоб с этим поосторожней, я ему доверяю.

– Но чтоб мне хотя бы чуточку полегчало —

– Конечно, перемолвлюсь с ним словцом, если хочешь.

Рифа он застал у одного из сходов лавин, что поменьше, возле Юрея – он там просто сидел, как будто чего-то ждал.

– Слыхал, вы с Отисом и прочими обнаружили игру «Держи-сумку». Весело, а?

– Пока да. – Ухмылка у Рифа была такой фальшивой, что даже Уэббу видно.

– И тебя не пугает, сынок?

– Нет. Немножко. Может, недостаточно, – с одним из тех безумных подростковых хохотков над собственным заплетающимся языком.

– А вот меня пугает.

– Ох, да конечно. – Он посмотрел на отца, ожидая всей остальной шутки.

Уэбб понял, что вне зависимости от того, насколько всерьез Риф когда-нибудь начнет к этой теме относиться, самому ему никогда не удастся воспринимать динамит с такой легкостью, как его сыну. Он воззрился на Рифа с почти нескрываемой завистью, совершенно не умея распознать что-то потемнее, желанье, безысходную нужду создать радиус разрушения, который если не охватит тех, кто его заслуживает, вполне мог бы охватить его самого.

Уэбб не профессор был – он мог лишь упорно твердить своим детям все те же старые уроки, тыкать в одни и те же очевидные несправедливости, надеясь, что чему-то из этого удастся пустить ростки, и лишь продолжать делать то, что делает, весь закупоренный, морда кирпичом, без помощников, позволяя гневу своему нарастить такой напор, что позволил бы ему совершить какую-то полезную работу. Если для этого требовался динамит, что ж, так тому и быть – а если требовалось стать чужим для тех ребятишек и выглядеть каким-то полоумным обормотом, когда все-таки появлялся дома, а потом рано или поздно все-таки их потерять, их чистые юные взгляды, их любовь и доверие, как безоглядно они произносили его имя, все то, что и существует, дабы разбить отцово сердце, что ж, дети вырастают, и с этим тоже приходится считаться, прикидывая цену, равно как и с тюремным сроком, загонами, побоями, массовыми увольнениями и всем прочим. Так оно и бывает. Уэббу пришлось бы отставить в сторону свои чувства – не просто сентиментальные младенческие сопли, но и ужасное действительное набуханье шара пустоты в сердцевине тела, когда он приостанавливался подумать, что бы значило для него – утратить их. Когда, то есть, ему выпадало приостановиться. Да и детки они хорошие. Умел он лишь метаться беспомощно, рискуя тем, что они подумают, будто это против них, а на Майву не положиться в том, что она его из этого вытащит, поскольку сама она то и дело тоже попадала под раздачу, и никак не придумать ему, как же им это втолковать. Да и не поверят они ему, случись это. Нет, и глазом моргнуть не успеешь, а уже не поверят.

=♦=♦=♦=

– Мы готовы?

Вейкко пожал плечами, потянувшись к плунжеру на ящичке индуктора.

– Тогда засадим ей.

Четыре близко посаженных взрыва, трещины в ткани воздуха и времени, безжалостные, от них все кости бренчат. Дышать казалось неуместно. Вздымающиеся грязно-желтые тучи, насыщенные древесной щепой, никакого ветра сдуть ее куда бы то ни было. Рельсы и фермы просели в заполненный пылью овраг.

Уэбб и Вейкко глядели через луг шпорника и индейской кисточки, а за ними вниз по склону несся ручеек.

– Видали хуже, – кивнул Уэбб немного погодя.

– Красота же! тебе чего надо, конца света?

– Довольно для дня[38], – пожал плечами Уэбб. – Конечно.

Вейкко разливал водку.

– Счастливого Четвертого июля, Уэбб.

=♦=♦=♦=

Четыре года спустя в Колорадо рассказывали байки об изумительной, мир-перевернувшей ночи накануне Четвертого июля 1899 года. Следующий день будет полон родео, маршевых духовых оркестров и взрывов динамита – но в ту ночь была рукотворная молния, лошади сходили с ума на много миль в прерии, электричество их затопляло сквозь железо подков, подков, которые, когда наконец слетали и сберегались для игры в ковбойские кольца, включая важные турниры на пикниках от Фрукты до Шайеннских Колодцев[39], ух ты, сразу летели, бывало, сами и липли к костылю в земле или же к чему-нибудь другому поблизости, сделанному из железа или стали, – и это когда они не собирали сувениры на своем пути по воздуху: стрелковое оружие стрелков вылетало прямо из кобур, а складные ножи – из-под штанин, ключи от гостиничных номеров путешествующих дам и конторских сейфов, горняцкие бирки, заборные гвозди, булавки для волос – все искали магнитную память того давнего посещения. Ветераны Восстания, что нацеливались маршировать парадами, не могли уснуть, так принимались гудеть у них в картах крови металлические элементы. Детей, пивших молоко от молочных коров, пасшихся поблизости, обнаруживали у телеграфных столбов – они к тем прислонялись и подслушивали переписку, проносившуюся по проводам у них над головами, или же уходили работать в конторы к биржевым маклерам, где, несимметрично знакомые с ежедневным потоком цен, могли накопить состояния прежде, чем кто-либо замечал.

Молодому Киту Траверзу посчастливилось быть в курсе того высоковольтного эксперимента, который все это вызвал: вообще-то, он тем летом работал в Колорадских Родниках у самого д-ра Теслы. Кит теперь уже считал себя вектористом, придя к этому математическому убежденью не каким-то там абстрактным маршрутом, как большинству доводилось прежде, а посредством Электричества и его практического применения – в собственные юные годы свои, во все более лихорадочном темпе – в жизнях доселе электричеством не тронутых.

В те дни был он бродячим подмастерьем электрика: «Меня, наверное, можно звать разъездным освещенником», – странствовал из одной горной долины в другую, старался не спускаться больше ни в одну шахту, брался за любую работу, какой случалось приоткрыться, лишь бы хоть что-то, что угодно, относящееся к электричеству. Электричество в юго-западном Колорадо было тогда последним писком моды, почти каждый ручей рано или поздно пересекала какая-нибудь маленькая частная электростанция, чтоб питать машины рудника или фабрики или освещать поселки, – в сущности турбинный генератор, размещенный под водопадом, что, с учетом здешних высот, могло оказаться едва ль не где угодно, куда парням захочется глянуть. Для своего возраста Кит был достаточно крупным, и штейгеры готовы были закрыть глаза на возраст, который он вписывал в бланки, – когда бланки там вообще наличествовали.

Нечто, какая-то преданность или нужда, что в те дни среди не таких квалифицированных работяг отыскивала выражение в профсоюзной солидарности, побуждала ребяток постарше, студентов-инженеров, обычно наезжавших сюда на лето аж с востока, из Корнелла, Йеля, тому подобного, выручать Кита, ссужать его книгами, какие были ему нужны, «Трактат об электричестве и магнетизме» Максвелла от 1873 года, более недавнюю «Электромагнитную теорию» Хевисайда (1893) и тому подобное. Едва Кит овладел навыком чтения условных знаков, что много времени у него не заняло, как взял быка за рога.

Как знать, это могло быть и религией – вот бог Тока, несет свет, сулит смерть ложно поклоняющемуся, вот Писание и заповеди, и литургия, все на этом жреческом векториальном языке, в чьи тексты по мере их поступления ему приходилось нырять с головой, изучать, когда ему полагалось спать, при горняцких свечах или свете угольной нефти, а зачастую и при действительном белом накале той самой электрической тайны, какую он изучал, на авось дозревая до понимания, из своего стремленья в ходе дневной работы как-то увидеть – прямо, без уравнений, как видел Фарадей, если вообще верить фольклору, – что́ происходит внутри тех контуров свечения, с которыми вынужден работать. Что казалось вполне справедливо. Через некоторое время то и дело он уже ловил себя на том, что это он что-то объясняет докам из колледжей – не всё, конечно, всё они и сами знали, но, может, какую-нибудь подробность там и сям, манипулируя векторными символами, заменявшими собой незримое, – хотя достаточно легко, а порой опасно прочувствованно, раз электрические события были той рутиной, какая не слишком-то отличалась, если подходишь к ней от размещения коробок приводов под водопадами, выравнивания турбин и крепкой их поддержки, подстраивания формы их лопастей, стяжения воедино турбинных водоводов, всасывающих труб и коробок приводов, и тому подобного, все или почти все из этого – пот и ноющие мышцы, и споры с десятниками, ползаешь вверх и вниз по местности, ища точки опоры и крепя лебедки, не говоря уж о том, что по необходимости кладешь кирпич, столярничаешь, клепаешь и свариваешь – обходишься без сна и на тебя орут, но все это не слишком уж таинственно, пока однажды ночью где-то в западу от Рико ему не открылось окно в Незримое, и голос, или же что-то вроде голоса, не прошептал ему, сказавши: