Противоденствие

По мере того как громоздились годы, стало казаться, что это скорее память о некой предыдущей жизни, разлаженной, ряженой, недостает целых ее отрезков – эта столица грезы, в которой Орги некогда жила, а может, даже числилась среди ее заслуженной знати. Поначалу она умоляла Мерла – со слезами, как она ловко умела, – пожалуйста, отвезти обратно, пожалуйста, и он так никогда и не придумал, как сообщить ей, что ярмарочная площадь уже скорее всего наверняка почти вся сгорела, растащена, свезена на свалки, распродана, развалилась, штукатурка и пиломатериалы на милости стихий, тех рукотворных дурных времен, что настали и для Чикаго, и для нации. Немного погодя слезы ее только отражали свет, но не текли, и она впадала в молчанья, а затем и те постепенно затупились по своим насупленным кромкам.

Пока они блуждали по дорогам, мимо, как гигантские спицы, один за другим вращало ряды лесопосадок. Небеса прерывало темно-серыми грозовыми тучами, плывшими, словно расплавленный камень, сметенные и текучие, и свет, находивший себе сквозь них путь, терялся в темных полях, однако собирался сияньем вдоль бледной дороги, поэтому иногда одну дорогу и видно было – и горизонт, к которому она бежала. Орги иногда ошеломляла зеленая жизнь, миновавшая в такой высокой бурливости, слишком много чего видимо, всё наперебой стремится взять свое. Листва зазубренная, лопатчатая, длинная и тонкая, короткопалая, в пушке́ и прожилках, намасленная и пыльная от дня – цветы колокольцами и кистями, пурпурные и белые или желтые, как сливочное масло, звездчатые папоротники во влажных и темных местах, миллионы зеленых занавесей перед невестиными секретами в мху и под буреломом, проплывали мимо колес, скрипучих и ударяемых камнями в колеях, искры видны лишь в той тени, под коей доведется проехать, хлопотливое возникновение мелких очерков у тропы, кувыркающихся со вряд ли ненамеренно отлаженной точностью, травы, чьи названия и рыночные цены знают сборщики дикоросов, а волшебное применение – молчаливые женщины в предгорьях, эквиваленты, с кем им чаще всего даже не довелось встретиться. Жили они ради разных будущих, однако были неузнанными половинками друг дружек, и то очарование меж ними, что и вправду, бывало, озарялось, без всякого сомнения, благодатью.

Мерл вложил какое-то время в эту неблагодарную работу, спорил с ботаническими сдельщиками на складских пандусах, научился паре признаков, но так и не обрел в себе того дара, какой был у истинных сборщиков, безошибочного шага, уверенного чутья.

– Вот. Чуешь?

Запах на кромке памяти, призрачный, как присутствие из прошлой жизни, что миновало только что… Эрлис.

– Ландыш. Навроде.

– Это 'шень. Приносит кучу денег, поэтому некоторое время нам будет что есть. Гляди. Вон красненькие ягодки?

– Почему мы шепчемся? – Выглядывая из-под поля своей цветастой шляпки.

– Китайцы верят, что корешок – человечек, он может услышать, как ты подходишь и тому подобное.

– А мы китайцы?

Он пожал плечами, как будто не знал толком.

– Не значит, что это неправда.

– И товарная это культура или что, мы же все равно не пустим деньги на то, чтоб попытаться найти Маму, правда?

Такое следовало предвидеть.

– Нет.

– Тогда когда?

– Придет твой черед, Вояка. Скорее, чем думаешь.

– Слово даешь?

– Не мое это слово, чтоб давать. Оно так устроено.

– Ну так и не будь таким довольным.

Они оттолкнулись и вышли в утренние поля, что катили себе аж до каждого горизонта, Внутреннее Американское Море, где куры сбивались в косяки, словно селедка, хряки и телки искали прокорм и паслись, как морские окуни и треска, а из Чикаго или Канзас-Града[30] порой выплывали охотиться акулы – фермы и поселки островами высились вдоль путешествия, и в каждом – девушки, не мог не замечать Мерл, расточительно сдержанные обещанья островных девушек, каких можно там найти: они едут линиями электрических трамваев, что связывают каждый уютный город с каждым, или безмятежно сдают карты в приречных салунах, подносят хавчик в кафетериях, куда спускаешься с краснокирпичных улиц, пялятся сквозь сетки на дверях в Кедровых Стремнинах, девушки у оград перед долгими полями в желтом свете, Лизы и Чистины, девушки равнин и обильно убранных цветами времен года, каких, возможно, толком никогда и не бывало, стряпают для молотильщиков далеко за полночь, а иногда и до утра в пору урожая, смотрят, как прибывают и отбывают трамваи, грезят о мальчиках-кавалеристах, уехавших прочь за будущие заставы, потягивают местный тоник для мозгов, приглядывают за курящимися стиральными лоханями, полными кукурузных початков, на перекрестках, а сияющие глаза их вечно настороже, на дворе в Оттамве выбивают коврик, ждут в глуши Иллинойса вечерами, густыми от москитов, ждут у оградного столба, где гнездились синешейки, загулявшего братца, чтоб вернулся в конце концов домой, выглядывают в окно в Алберт-Ли, а поезда хором проносятся мимо.

В поселках колеса повозки, окованные железом, громко звенели по брусчатке, и однажды Орги припомнила б, как лошади повернули головы подмигнуть ей. Вверх и вниз по древесным стволам в парках, посвистывая, прогуливались пищухи. Под мостами звенели распорки, когда свистели речные суда. Порой ненадолго они задерживались, порой пускались в путь снова, не успеет солнце сдвинуться и на минуту своей дуги, осветив собою черные от копоти трамвайные рельсы и мостовые перила, часовые циферблаты в вышине на фронтонах зданий, только это им и нужно знать – хотя через некоторое время она даже против городков покрупней не возражала, была даже готова простить их за то, что не Чикаго они, ей нравилось в центральных городских лавках, пахнущих отрезами тканей и карболовым мылом, черным линолеумным паркетом, спускалась она по ступеням из песчаника, чтоб ее в ароматных цирюльнях постригли в гостиничных полуподвалах, ярко освещенных супротив ненастных дней, где пахло всяким сортом сигар, а в задних комнатах заваривается и возгоняется виргинская лещина, кресла с кожаными подушками и причудливыми старыми подставками для ног, выкованными переплетеньями розовых бутонов-с-синешейками того века, что вот-вот минет, как бы наизготовку средь шипастых лозных волют… Глазом моргнуть не успеешь, а уж постригли, по всей спине ее прошлись перьевой метелкой, и в воздухе тучи надушенной пудры. Ладонь за чаевыми.

=♦=♦=♦=

Мерл смотрел, как она спит, и всякий раз его удивляло какое-то не-мужское тепло в глазницах. Волосы ее очажного цвета в небрежной детской путанице. Где-то бродила она по тем опасным полям, возможно, даже отыскивая там какую-то ипостась его самого, ипостась Эрлис, о каких ему никогда б не довелось услышать, терялась, находилась, летала, путешествовала в места, слишком уж подробно явленные, чтоб оказаться чем-то, кроме действительности, встречала врага, умирала, рождалась вновь и вновь… Ему хотелось найти вход, хотя бы приглядывать за нею, по мере сил оберегать от худшего…

На рассвете каждого дня их вечно поджидала зеленая и влажная или безлистая и замерзшая эта карта, исчерканная будущими подорожными заставами и большаками, а еще дорогами с-фермы-на-рынок, чтобы чесучие веки их раскрылись, и взглянули б они будто сверху, словно вознеслись в оранжевые небеса зари и зависли, вглядываясь, будто странствующий поденщик высматривает орлиным взором работу на следующий день, а та все больше и больше оказывалась какой-нибудь съемкой фотокарточек на перекрестке еще в одном поселке в прерии, чтоб им хватило еще пару раз поесть. Годы продвигались, а пленка становилась быстрее, выдержка короче, аппараты легче. Выпустили «Премо» с целлулоидной упаковкой пленки, позволявшей отснимать двенадцать кадров за раз, что уж точно побивало стеклянные пластины, а «Кодак» начал торговать своими «Брауни» – маленьким ящичным фотоаппаратом, который практически ничего не весил. Мерл мог брать его с собой куда угодно, если только получалось все твердо удерживать в кадре, а к тому времени – ибо старые складные модели со стеклянными пластинами весили три фунта плюс сами пластины – он выучился дышать, спокойный, как меткий стрелок, и по его изображениям это было видно: уверенным, глубоким, иногда, как соглашались друг с дружкой Мерл и Орги, даже действительнее, хотя в «действительное» так далеко они не заходили никогда.

Всегда бывало много работы с подключением звонков – весь Средний Запад вдруг охватила громадная потребность в электрических звонках, дверных, гостиничных извещателях, лифтовых звонках, пожарных и охранных сигнализациях – продал, установил на месте и ушел по дорожке от дома, подсчитывая комиссионные, а клиентка стояла, придавив пальцем кнопку, словно не могла наслушаться этого звука. А еще гонторезка и починка заборов, а в поселках, достаточно больших, чтобы в них ходили трамваи, приварка крестовин – и уйма техники на генераторных станциях и в трампарках, за которой нужно приглядывать… Однажды летом Мерл занялся торговлей громоотводами – но бросил после того, как в конце концов поймал себя на том, что не может так же бесстыже, как его коллеги, представлять в ложном свете природу электричества.

– Любой тип молнии, друзья, – разветвленную, зигзагообразную, зарницу или сполох – мы отправим назад в землю, где ей самое место.

– Шаровая, – произнес кто-то, помолчав. – Нас вот какие тут беспокоят. Что у вас от нее есть?

Мерл немедля отрезвел.

– К вам сюда шаровая залетает?

– Других и не бывает, такие – наша особенность, мы вообще столица шаровых молний в С. Ш.

– Думал, это Восточный Молин.

– Не метите ли тут подзадержаться?

Не успела неделя закончиться, а Мерлу выпала первая и, как выяснилось, единственная работа по шаровой молнии. Та обитала на втором этаже фермы, во всяком случае – упорно возникала там, как призрак. Мерл приволок туда все оборудование, какое мог придумать, медные штыри заземления, проводку, заизолированную клетку сварганил прямо на месте и подключил к нашатырной батарее, чтобы попробовать поймать эту тварюку.

Она перемещалась по комнатам, взад и вперед по коридору, а он наблюдал внимательно и терпеливо. Не производил никаких угрожающих движений. Она ему напоминала какого-то дикого ночного зверька, который с людьми держится чересчур сторожко. Помаленьку подобралась поближе, пока наконец не оказалась у него прямо перед носом, медленно вращаясь, а потом они какое-то время так и не двигались – в том деревянном домике, близко, словно бы учились доверять друг другу. За оконными занавесками колыхалась, как в любой обычный день, высокая трава. Во дворе что-то клевали куры, делились впечатлениями. Мерлу показалось, будто он ощущает немного тепла – и волосы у него, конечно, стояли дыбом. Он сомневался, заводить ли беседу, поскольку маловероятно, чтоб эта шаровая молния умела разговаривать – во всяком случае так, как это делают люди. Наконец он решил рискнуть и сказал:

– Послушай, я не собираюсь никак тебя обижать и надеюсь, это взаимно.

К его удивлению, шаровая молния ответила, хоть и не вполне вслух:

– Справедливо. Меня Шмыг звать, а тебя?

– Приятно, Шмыг, я Мерл, – ответил Мерл.

– Ты меня только в землю не посылай, там ну так себе.

– Ладно.

– И с клеткой не стоит.

– Договорились.

Постепенно стали они друг другу подручными. С тех пор шаровая молния, она же «Шмыг», всегда была у Мерла под рукой. Тот понимал, что теперь обязан следовать такому кодексу поведения, подробности коего оставались для него совершеннейшими потемками. От любого мелкого нарушения кодекса, не понравившегося бы Шмыгу, это электрическое явление куда-нибудь бы делось – возможно, навсегда, возможно, сперва б изжарив Мерла на месте, откуда ж Мерлу знать. Орги казалось поначалу, что он наконец-то неким манером сошел с рельсов, а как его поставить обратно на них, она не знала.

– У других детей есть сестры и братья, – осторожно отметила она. – А это что?

– Как бы то же самое, только —

– Другое, да, но —

– Если ты не станешь к нему придираться —

– К «нему»? Ну да, конечно, тебе всегда хотелось мальчика.

– Фол вне игры, Георгина. И ты понятия не имеешь, чего мне всегда хотелось.

Ей приходилось признать, Шмыг был малый услужливый, костер им для стряпни разводил одним щелчком, прикуривал Мерлу его сигары, забирался внутрь железнодорожного фонаря, свисавшего у их фургона сзади, если им нужно было ехать впотьмах. Через некоторое время, иногда по ночам, когда она читала допоздна, рядом с нею висел Шмыг – освещал страницу, слегка покачиваясь, словно бы тоже читал.

Пока однажды вечером в яростную бурю с молниями где-то в Канзасе,

– Они меня зовут, – сказал Шмыг. – Мне надо.

– Твоя родня, – догадалась Орги.

– Трудно объяснить.

– Ты мне тоже только начал нравиться. Случайно —

– Не вернусь ли? Тут как бы снова сгребаешься вот в это все, о как оно устроено, поэтому на самом-то деле это уже был бы не я.

– Тогда, наверно, тебе воздушный поцелуй просто послать, а?

В последующие месяцы она ловила себя на том, что больше обычного думает о братьях и сестрах – и о том, завели Эрлис и Зомбини Таинственный себе детей или нет, и если да, то сколько, и каково было бы жить так дома. Ей и в голову не пришло не делиться этими мыслями с Па.

– Вот, – Мерл, вытаскивая банку из-под пикулей и бросая в нее четвертачок. – Так, всякий раз, как я выкажу себя клятым дурнем, стану бросать по монетке. Эдак когда-нибудь мы наберем тебе на проезд туда, где б она ни была.

– Не больше чем через пару дней, по моим расчетам.

В один из их последних дней на целинных землях ветер дул в высокой индейской траве, а ее отец сказал:

– Вон твое золото, Георгина, самое что ни есть по всем статьям.

Как обычно, она бросила на него испытующий взгляд, уже в общем и целом зная, что такое «алхимик» и что никто из этой изворотливой братии никогда ничего прямо не говорил – слова их всегда значили что-то еще, порой даже потому, что это «что-то еще» на самом деле было за пределами слов, возможно, так же, как отбывшие души усопших оказываются за пределами мира. Она смотрела, как незримая сила действует средь миллионов стеблей ростом с верхового, течет на много миль под осенними солнцами, громаднее дыханья, приливных колыбельных, необходимых ритмов того моря, что сокрыто вдали от любого, кто б ни искал его.

И вот уж оказались они за границей Колорадо, переместились в угольные земли, к Сангре-де-Кристос – и продолжали править к западу, покуда однажды не очутились в Сан-Хуанах, и Орги вошла раз в какую-то дверь, Мерл поднял голову и увидел эту преображенную молодую женщину, и понял, что это всего лишь вопрос времени, когда она выберется из загона и усложнит жизнь любому шуту с родео, кто попадется ей на пути.

=♦=♦=♦=

Час от часу не легче: однажды в Денвере Мерлу случилось зайти в сигарную лавку и заметить там на журнальном стеллаже «Иллюстрированный еженедельник Шорохфорта» аж с востока и многомесячной давности, а в нем – статью о прославленном иллюзионисте Луке Зомбини и его прелестной молодой жене, бывшей его ассистентке, и о детках их, и об их теплом и чудесном доме в Новом Йорке. У Мерла в кармане в тот миг завалялось не до чертиков серебра, но наскреб он довольно, чтобы купить журнал, забыл о кубинской панателе, которую наметил выкурить, и вместо нее удовольствовался трехцентовой отечественного производства, закурил ее и вышел наружу прочесть статью. Большинство фотографий, напечатанных там, похоже, неким новым сортом глубокой печати, зерном до того мелким, что как ни щурился он, никаких признаков растра не обнаружил, показывали Эрлис в окружении, судя по всему, дюжины или около того детишек. Стоял он в уголке переулка, едва укрывшись от ветра подлее, чем помнилось ему еще с Чикаго, ветра целиком из кристалликов льда и враждебного намеренья, и мнил, будто тот велит ему проснуться. Не было у него иллюзий касаемо того, что можно вытворить в темной комнате, чтобы улучшить человеческий образ, но Эрлис, которая всегда была красоткой, теперь выглядела уже далеко не просто красавицей. Годы горести от того, насколько мало она его любила, облетели, и Мерл осознал, через много миль дальше, простую истину: Эрлис была не более «его», чем бессчастного Бёрта Фальшелла, и упорствовать в этом веровании далее – значит неуклонно близиться ко вратам дома хи-хи.

Следующая его мысль: Орги этого лучше не видеть, – и за нею сразу: ага, Мерл, удачи. И потому, стоило ему тогда же заметить, как она идет по улице, ища его, волосы – по ветру, как стяг, развеваемый той единственной силой, какой он когда-либо присягал на верность, как он добавил – неохотно: и сказать ей об этом придется не кому-то, а мне.

Она ко всему этому отнеслась человечно, бережно переступила через его чувства, прочла всю статью до конца и, хоть он больше никогда журнала этого не видел, – понимал, что она надежно его упрятала где-то среди своих пожитков. И с тех пор, как заряд, медленно копящийся на пластине конденсатора, все сводилось лишь к тому, когда именно она отправится в Новый Йорк на неотвратимом гребне энергии.

В Колорадо они нашли надворную постройку на ферме, забытую много лет назад после того, как сама ферма разорилась, а дом сгорел, и остался только этот заросший со всех сторон сарайчик, который Мерлу удалось до самых стропил набить хозяйством фотографа или, если угодно, алхимика – емкостями от мятых овощных жестянок до кувшинов и бутылок, где хранились жидкости или порошки разных цветов, до исполинских глазированных горшков, пятьдесят галлонов и больше, которые пустыми поднять было б можно, однако не особо хотелось, тщательно изогнутых стеклянных трубок и медных змеевиков, разбегавшихся куда ни глянь, в одном углу маленький кузнечный горн, к старому велосипеду подсоединен электрический генератор, аккумуляторные батареи сухие и жидкостные, электромагниты, горелки, печь для отжига стекла, верстак, заваленный линзами, проявочными кюветами, экспонометрами, копировальными рамками, магниевыми вспышками, ротационный полировальный станок с газовым подогревом и прочее – Мерл почти и забыл, что у него оно есть. В щели вползали ягодные лозы, а пауки украшали фрамуги паутинами, от которых – если ранний свет дня был правильным – встаешь, оцепенев. Публика, заглядывавшая к нему, в основном считала, что он заправляет винокурней, Шерифовым ребяткам нравилось забредать в неурочные часы, и порой, в зависимости от того, как развивался день, Мерл выкатывал им разговор о науке потяжелее, который гипнотизировал их и вынуждал уйти, как водится, разочарованными. В иные дни посетители с той же вероятностью, бывало, поляризовались противоположно – в юридическом смысле говоря.

– Не мог не унюхать, что это вы тут стряпаете. Из-за хребта и ручья, вообще-то. Это у вас тут нитро, что ли?

Мерл уже повидал достаточно захолустного безумия, чтоб не спускать одного глаза с дробовика под столом.

– Почти. Из семейства нитроглицерина. Дальний родственник – за такой приплачиваешь, чтоб держался подальше от города.

– По работе с таким сталкивался, время от времени.

– И работа эта…

– Вроде как горный инженер. Не так хорошо оплачивается, но смысл тот же. Рудник «Малый Изверг» под Теллуридом?[31]

Габаритов он был некрупных, спрятанного огнестрела при нем Мерл не заметил, и дошел он до того, что представился как Уэбб Траверз.

Вошла нахмуренная Орги – какая-то встреча в подлеске испортила ей настроение.

– Что ж ты, отец, я и понятия не имела, что у нас гости. Давай схожу соображу чай с печеньем. Мигом обернусь.

– Позвольте-ка, – Уэбб, глянув на нее настороженно, – что это я тут себе надумал, вы ж, должно быть, сейчас вроде как заняты —

– Разглагольствуем, недельную норму выполняем. Побудьте еще, я вижу, у вас тут законное любопытство. – Мерл сиял, как проповедник в шатре при виде многообещающего грешника.

Уэбб кивнул на кувшин покупной ртути на столе.

– В пробирной палате много такого вижу. – Осторожно, словно бы ожидая контрсигнатуры.

– Старые хрычи, – Мерл, тоже двигаясь наощупь, – бывало, верили, что если от ртути отнять все несущественное, всю эту дребедень с текучестью, блеском, сальностью, весом, все, что делает ее «ртутью», понимаете, останется вам лишь эта ее неземная чистая форма, для удержания которой не изготовили еще королька, что-то такое, от чего эта штука тут покажется скучной, как трапп. Философская Ртуть – вот как ее называли, и ее не отыщешь нигде среди металлов в металлургии, среди элементов периодической таблицы, в каталогах промышленности, хотя многие утверждают, что она – скорее фигура речи, вроде знаменитого Философского Камня – предполагалось, что на самом деле он означал Бога, или Секрет Счастья, или Союз со Всем, тому подобное. Китайская грамота. Но фактически все это – оно было безначально, действительное материальное, только добраться до него непросто, хоть алхимики и стараются, вот чем мы тут заняты.

– Работой «алхимика» – вот вы чем тут занимаетесь? Ну а только вот про ртуть, я тут все время с одним интересным веществом сталкиваюсь, полагаю, называется фульминат…

– Основная составная воспламенителя Дюпона, не говоря уже о нашем повседневном, хорошо известном патроне .44-го калибра. А еще есть фульминат серебра – не вполне то же самое, что «гремучее серебро», которое взрывается, чуть тронешь его перышком. Гремучее золото тоже, если вкусы у вас вдруг побогаче.

– Трудно состряпать?

– По сути, берете золото и аммиак или серебро и азотную кислоту, или ртутную руду и гремучую кислоту, которая есть просто старая добрая синильная кислота, друг самоубийцы, патриарх цианистого семейства, только с пришпиленным кислородом – и такая же ядовитая, если вдыхать ее пары.

Уэбб покачал головой как бы в испуге от мира и его иронии, но Мерл успел заметить проблеск у него в глазах: курятник без охраны.

– Имеете в виду, что золото, серебро, эти сверкучие и чудесные металлы, основа экономик всего мира – заходите в лабораторию, чуток валяете с ними дурака – кислота и так далее, – и получается высоковзрывчатое вещество, на которое стоит только чихнуть не вовремя – и адьос-мучачос?

Мерл, с неплохим представлением о том, к чему все клонится, кивнул.

– Как бы инфернальная сторона всей истории, можно сказать.

– Тут чуть было не подумаешь: если есть Философский Камень, где-нибудь может оказаться и —

– Осторожней, – произнес Мерл.

Уэбб в него вгляделся, чуть ли не забавляясь.

– Да вы, парняги, никак о чем-то помалкиваете?

– Нельзя. Ну или обычай таков.

– Так проще небось.

– Кому?

Возможно, Уэбб и уловил какую-то настороженность в тоне, но продолжал.

– На случай, если кто и впрямь когда-нибудь соблазнится…

– Хммн. Кто говорит, что не соблазняются?

– Мне почем знать. – Миг размышленья, затем, словно бы не в силах не додумывать эту мысль: – Но если один – фигура речи, обозначающая Бога и спасение, и все это хорошее, то другой тогда как же —

– Ладно. Но окажите всем услугу, скажите «Анти-Камень». Название у него другое, но произнеси мы его вслух, у нас будут только неприятности. Еще б, столько же заблудших душ его там, наверное, ищет, сколько и нормальных алхимиков. Как подумаешь о том, какую власть можно заполучить, таким кушем не соблазниться очень трудно.

– А вы не соблазняетесь ли?

– Не соблазняюсь ли.

– Ничего личного. – Уэбб пустил взгляд свой проскользить по сарайчику.

– Это временно, – пояснил Мерл, – в особняке завелись мыши, и наши агенты сейчас нам новый присматривают.

– И стоила б ночнушка для слона два цента, – вставила Орги, – нам бы и на чепчик зассанцу не хватило.

– Со ртутью умеете обращаться? Работой амальгаматора когда-нибудь занимались?

– Время от времени, – осторожно ответил Мерл. – В Свинцвилле[32], паре других мест, хорошенького понемножку, не уверен, что на этом карьеру можно сделать.

– На «Малом Изверге» амальгаматор нужен – видя, что у них там с высотой и надышавшись всех этих паров, их нынешний взял себе в голову, что он президент.

– Ох. Чего?..

– Скажем так, у него этот мелкий подспорщик с гармоникой ходит за ним повсюду, наигрывает «Привет Главе». Не в лад. Пускается в долгие речи, которых никто понять не может, на прошлой неделе объявил войну штату Колорадо. Его надо заменить – и побыстрей, но никому не хочется применять силу, раз говорят, что у таких чудил сверхчеловеческие способности.

– И впрямь. Так это где-то под Теллуридом, говорите.

– Нарядный городишко, церкви, школы, благотворная среда для юной дамы.

Орги фыркнула.

– Скорей уж ад с электрическими фонарями, да и школа – не вполне мой стакан пива, господин хороший, если бы мне хотелось время профукать, я б уж лучше пороховой мартышкой нанялась, поди нет.

– Уверен, на это они вам сумеют наметку дать, – ответил Уэбб. – Только в «Малом Изверге» не нужно мою фамилию называть, лады? Я там сейчас не вполне горняк месяца.

– Еще б, – сказал Мерл, – только если алхимическая сторона этого дела тоже в разговоре не всплывет.