Противоденствие

Мужчины поглядели друг на друга – каждый вполне уверен, кем был другой.

– У горных инженеров скверное мнение, – сделал вид, будто объясняет, Мерл, – старинные суеверия еще с Темных Веков, и близко не научны, как современная металлургия. – Он умолк – словно бы перевести дух. – Но если поглядеть на историю, современная химия только начинает приходить на смену алхимии – примерно в то же время, что по-настоящему раскочегаривается и капитализм. Странно, э? Что вы на это скажете?

Уэбб покладисто кивнул.

– Может, это капитализм решил, что ему больше не нужна старая волшба. – Эдак подчеркнуто: чтобы презренью этому не избежать внимания Мерла. – Чего корячиться? У них своя волшба, прекрасно им удавалась, большое спасибо, не свинец в золото превращают, а берут пот бедняков и превращают в зеленые, а свинец экономят на цели принуждения.

– А золото и серебро…

– Может, большее проклятье, чем им самим известно. Лежат себе там в хранилище, только и ждут, что —

– Не вслух!

Но Уэбб ускакал, и в голове у него боем сердца повторялась роскошная возможность – Анти-Камень. Анти-Камень. Полезная волшба, какая может перещеголять кого угодно по широко обожаемому мексиканскому принципу политики через химию. Не то чтобы жизнь в этих горах и без того не была причудливой, но вот он, этот балабонистый ртутный колдун со свежими вестями, что, возможно, если повезет, тут пристраивается и везенье поболе, а день всеобщего благосостоянья и обетованности, храмы Маммоны все вдребезги – бедняки на марше, побольше их будет, чем в Армии Кокси, сквозь обломки – вот настолько же ближе. Или же он в «Малом Изверге» спятит так же, как нынешний амальгаматор – вскорости бывший амальгаматор, поскольку когда Уэбб в следующий раз туда заехал, обнаружил он, что «президента» и правда заменили Мерлом Выдаваем.

Вот так-то Мерл и Орги, после долгого скитанья от работы к работе, докатились до остановки в округе Сан-Мигель на следующие пару лет – как выяснилось, средь худших годов в истории тех бессчастных гор. В последнее время Мерла навещало странное чувство, что «фотография» и «алхимия» – просто два способа намекать на одно и то же: выкуп света из инертности драгоценных металлов. И может, долгий путь сюда для него и Орги был не результатом какого бы то ни было праздного скитанья, а скорее – тайного императива, вроде силы тяготения, из всего серебра, какое он напроявлял в картинки, какие наснимал за все эти годы, – как будто серебро было живым, с душою и голосом, а он на него работал так же, как и оно на него.

=♦=♦=♦=

Четвертое июля началось жарко и стало жарче, ранний свет на пиках спускался, занимал собою немногие облачка яркие и лепные, а дождя не сулили, нитро принимался сочиться из динамитных шашек задолго до того, как солнце оторвалось от хребта. Среди скотоводов и всадников с родео день нынешний был известен как «Ковбойское Рождество», а вот Уэббу Траверзу оно было больше Национальным Праздником Динамита, хотя можно было б и убедиться, что многие, кто были католической веры любили доказывать, будто тем днем должно было б стать Четвертое декабря, праздник св. Варвары, покровительницы артиллеристов, оружейников и – с натяжкой не такой уж и большой – еще и динамитчиков.

Сегодня всеми – гуртовщиками и кабатчиками, конторскими служками и неисправимыми, учтивым старичьем и крикливой бесшабашной молодежью – рано или поздно завладеет всеохватная динамитная мания. Станут брать частички шашки, присоединять капсюль и запал, поджигать их и швырять друг в друга, бросать в резервуары и устраивать рыбные жарехи на весь день, пробивать живописные узоры в пейзаже, которые назавтра едва ль не исчезнут, закладывать их подожженными в пустые пивные бочки, чтоб скатывать те с горных склонов и принимать пари, насколько близко к поселку разлетится на куски, – как ни поверни, идеальный день для кое-чего в той доброй Пропаганде Действия, что просто смешается со всем прочим тарарамом.

Уэбб шатко поднялся со своей скатки после одной из тех ночей, когда не столько спал, сколько прерывисто сознавал время. По всей долине уже слышались взрывы – разогрев. Сегодня предстоит сравнительно рутинная работа, и Уэбб предвкушал в ее конце немного посидеть в салуне. Сарсуэла стояла у ограды, ждала, зная Уэбба достаточно давно, чтоб иметь представление: что б день ей ни готовил, в нем будет взрыв, к чему кобылка привыкла и чего даже ждала.

Уэбб проехал вверх по долине и затем через перевал Красной Горы, цикады стрекотали мимо, как затянувшиеся рикошеты. Немного погодя привстав на водопой, он столкнулся с воловиком в крагах и наштанниках, в шляпе с отогнутыми вниз полями, при нем собака и несвязанный обоз осликов, известных в здешних местах как «кенари Скалистых гор». Располагающие к себе животные, навьюченные ящиками с динамитом, капсюлями-детонаторами и фитилями, паслись вокруг, щипля дикие цветочки. У Уэбба сперло дыханье, а в голове забродило, что имело мало отношения к высоте. Славен будь, да он просто нюхом чуял этот нитро. Никакой китаеза с его опием не мог бы сродниться ближе, нежели Уэбб и вот эта тонко уравновешенная химия. Лошадке своей он дал попить, однако в тревожащем присутствии назального желанья не склонный слишком уж доверять собственному голосу, сам остался в седле, с непроницаемым лицом и своей тягою. Ословод с таким же удовольствием не более чем кивнул, предпочитая поберечь голос для своего каравана. После того, как Уэбб двинулся дальше, собака встала и немного погавкала – не предупреждая, не злясь, просто зная свое дело.

Вейкко ждал, как и условились, у террикона старой шахты «Затмение Союза». Уэбб, способный с сотни ярдов распознать, насколько чокнуто склонен себя чувствовать финн в тот или иной день, заметил двухгаллонную флягу, подвешенную к луке седла у Вейкко, наверняка полную того домашнего картофельного самогона, к какому все они имели склонность. Из головы его, к тому же, похоже, вырывались языки пламени, но это Уэбб списал на некий фокус-покус света. По лицу его Уэбб определял признаки подступающего динамитного головняка – слишком долго он околачивался рядом, вдыхая пары нитро.

– Опаздываешь, брат Траверз.

– Сам-то я б лучше на пикник, – ответило Уэбб.

– Очень плохое у меня настроение.

– А я-то тут причем?

– От тебя оно у меня обычно только хуже.

Какой-то такой разговор происходил между ними обычно раз-два в неделю. Помогал им ладить – досада для них обоих работала светской смазкой.

Вейкко был ветераном загонов Кёр-д'Алена и стачки в Увечном Ручье с требованием восьмичасового дня. Там его быстро узнали на всех уровнях закона, а особенным любимчиком он стал у милиции штата, которой нравилось глядеть, сколько колотушек он способен вынести. Наконец его загребли широким бреднем и примерно с двумя дюжинами других союзных горняков запечатали в «пулмен» с боковой дверью и отправили на юг по «Денверской и Рио-Гранде» через незримую границу в Новой Мексике[33]. Охрана сидела наверху с пулеметами, а заключенным приходилось, считайте, ссать где могли – иногда, в потемках, друг на друга. Посреди ночи, в глубине южных Сан-Хуанов поезд остановился, над головой раздался железный лязг, дверь откатилась вбок.

– Конечная всем вам, – выкрикнул недружелюбный голос, и немногие среди них готовы были услышать это как-то иначе, нежели наихудшим манером.

Однако их лишь высадят, чтобы шагали себе пешком, башмаки в очередном акте подлости отберут и велят и близко не подходить к Колорадо, если не желают в следующий раз уехать из штата в ящике. Оказалось, что они поблизости от резервации апачи, и индейцы были достаточно добры – приняли ненадолго Вейкко и нескольких других к себе, не говоря уж о том, чтобы поделиться с ними своим бездонным запасом кактусового пива. Они полагали смешным, что белые люди так неприятно ведут себя по отношению к другим белым, вообще-то обращаются с ними так, будто те – индейцы, а кое-кто из них уже верил, будто Колорадо из-за его формы на самом деле было создано как резервация для белых. Кто-то вытащил старый школьный учебник по географии с картой штата в нем, включая и границы их собственной резервации: оная карта показывала Колорадо как прямоугольник, семь градусов долготы в ширину на четыре градуса широты в высоту – четыре прямые линии на бумаге составляли те границы, которые Вейкко запретили пересекать, – не то чтоб там были реки или хребты, где лежала бы в засаде милиция, готовая палить в него, едва он переступит эту черту, – из чего он умозаключил, что, раз изгнание из Колорадо настолько абстрактно, он может, если только не будет выходить на дороги, возвращаться в штат в любое время и попросту не сдаваться и дальше, как и прежде.

С Вейкко выбирать приходилось преимущественно из двух тем: способы детонации или далекая его родина и ее многострадальная конституция, ибо Уэбб никогда не видел, чтобы он поднимал стакан, к примеру, за что-нибудь, не посвященное паденью русского царя и его зловещего генерал-губернатора Бобрикова. Но иногда Вейкко все ж давал себе волю и пускался философствовать. Он никогда не видел большой разницы между царским режимом и американским капитализмом. Бороться против одного, рассуждал он, это бороться и против другого. Нечто вроде такого вот всемирного подхода.

– Нам немного хуже было, возможно, приехать в С. Ш. А., наслушавшись столько про «землю свободных». – Считая, будто он от чего-то сбежал, – и лишь обнаружив, что здесь жизнь такая же мерзкая и мерзлая, то же богатство без совести, те же бедняки в убожестве, армия и полиция вольны, как волки, и творят жестокости от лица боссов, боссы же готовы на что угодно, лишь бы защитить награбленное. Основную разницу видел он в том, что русская аристократия после веков верования лишь в собственное правомочие ослабла, стала неврастеничной. – А вот американской аристократии еще и ста лет не исполнилось, она в расцвете сил для драки, крепка от тех усилий, какие приложила для добычи собственного богатства, она больший вызов бросает. Хороший враг.

– Считаешь, они для рабочих слишком сильны?

На что глаза Вейкко бледнели и освещались изнутри, голос доносился из обильной и нечесаной бороды, коя даже в его дни поспокойнее намекала на безумный фанатизм.

– Мы – их сила, без нас они импотенты, мы – это они, – и тому подобное. Уэбб уже понимал, что если держаться тишком и просто выжидать, такие приступы оканчивались, и вскорости финн уже возвращался к себе обычному, флегматичному как всегда, и компанейски тянулся к водке.

В тот миг, однако, Уэбб заметил, что Вейкко сидел и сам себе перечитывал и перечитывал поблекшую открытку из Финляндии, на лице его озабоченность, а вокруг глаз собирался медленный румянец.

– Гляди. Тут не настоящие марки, – произнес Вейкко. – Это картинки марок. Русские уже не разрешают финские марки, мы вынуждены пользоваться русскими. А эти штемпели? Тоже не настоящие. Картинки штемпелей. Вот этот день – четырнадцатое августа 1900 года – был последним, когда нам позволялось клеить наши собственные марки на заграничную почту.

– Так это открытка с изображением того, как выглядела открытка до русских. «Minneskort» это и значит?

– Карточка памяти. Память о памяти. – То была открытка от его сестры, оставшейся в Финляндии. – Ничего особенного. Цензура вычеркивает все. Ничего такого, от чего у кого-то могут быть неприятности. Семейные новости. Моей чокнутой семейки. – Он махнул Уэббу водочной флягой.

– Обожду.

– А я нет.

Вейкко, будучи тем сортом взрывника, кому нравится смотреть, как все происходит, прихватил дубовый ящичек с индуктором и большой моток провода, а Уэбб, человек осмотрительней, предпочитавший убраться с места действия подальше, больше склонялся к «Ингерсоллу» за два доллара или методу задержки времени. Мишенью их был железнодорожный мост через небольшой каньон на подъездной ветке между магистралью и Релампагос, горняцким поселком к северо-востоку от Сребротона[34]. Довольно незамысловатый, четыре деревянные рамные опоры поддерживают несколько железных ферм Финка. Уэбб и Вейкко ввязались в свой обычный спор, взорвать ли херовину сейчас или дождаться поезда.

– Сам же знаешь, какие хозяева, – сказал Вейкко, – сукиным детям лень лошадь оседлать, куда б ни ехали, садятся в поезд. Взорвем поезд – так, может, и их парочку прихватим.

– Не стану я сидеть там весь день и дожидаться какого-нибудь поезда, который, скорее всего, и вовсе не ходит, раз у нас трехдневный выходной.

– Aitisi nai poroja, – ответил Вейкко – любезность, давно уже ставшая привычной, означающая: «Твоя мать ебется с северными оленями».

Самым хитрым делом, как уже некоторое время казалось Уэббу, оказывалось выбирать мишени: и без того трудно даже попросту отыскать время, чтоб все это продумывать, под ежедневным бременем долга и каторжной работы – и, чаще, чем вам может подуматься, скорби. Господу ведомо, хозяева и управляющие шахт заслуживали того, чтоб их взрывать, вот только они уже выучились держать вокруг себя дополнительную охрану, – не то чтоб метить в их собственность, вроде фабрик и шахт, было мыслью сильно получше, ибо, с учетом корпоративной алчности, в таких местах работают обычно в три смены, и тот народ, какой в итоге скорее всего погибнет, будет горняками, включая детвору, что трудится там подручными и подсобными, – тот же народ, что гибнет, когда врывается армия. Не то чтоб какой-нибудь хозяин жизнь рабочих ставил во что-то дороже крысиной сранины, конечно, – если не считать того, что определял их как Невинные Жертвы, от чьего имени громилы в мундирах могли потом выходить и охотиться на Чудовищ, Совершивших Жуткое Деянье.

А еще хуже такое, что может сильно раздражать любого настоящего бомбиста: некоторые взрывы – по-настоящему самые смертоносные – в самом-то деле исходно устраивали не анархисты, а сами хозяева. Только представьте. Вот нитро, средство истины, применяется этой преступной сволочью, чтобы лгать. Черт. Когда Уэбб впервые увидел неопровержимые улики того, что так оно и происходит, – почувствовал, что сейчас расплачется как ребенок. Оттого, что мир так мало осведомлен в том, что́ ему на пользу.

Потому-то мишеней оставалось прискорбно мало, если не считать железной дороги. Вполне справедливо, в рассуждении Уэбба, ибо железная дорога всегда была врагом – уж не одно поколение. Фермеры, скотоводы, индейские охотники на бизонов, китайцы-рельсоукладчики, пассажиры в катастрофах, кем бы вы там ни были, – рано или поздно у вас с железной дорогой случалось что-нибудь скверное. За годы он достаточно проработал укладчиком пути в бригаде, чтоб хотя бы знать, куда закладывать заряды так, чтобы они принесли наибольшую пользу.

Они вытащили шнур и связали шашки вместе. Уэбб гораздо больше склонялся к желатину, который позволял хоть отчасти вылепить заряд и лучше направить взрыв, но это имело смысл, если погода прохладнее. Глядя в оба, чтоб не нарваться на змей, они пробрались вдоль балки, закладывая заряды в тенечек там, где могли, и заваливая их камнями и землей. День был тих, безветрен. Висел в вышине краснохвостый сарыч и, казалось, смотрел на них, отчего они попадали в ту же категорию, что и полевые грызуны. Что, в свою очередь, сарыча размещало в одной категории с управляющим шахты… Уэбб раздраженно потряс головой. Он не слишком-то собой восхищался, когда его сносило в эту сторону. Всегда от минуты к минуте, за шагом шаг, и он видел, как слишком уж много добрых братьев и сестер заканчивает в грязи или бездонной тьме какого-нибудь шахтного ствола – в расплату за невнимательность. Факт: знай он, чего оно стоит, всеобщую стоимость, размазанную по всей жизни, он иногда задавался вопросом, подписался бы вообще на такое когда-нибудь.

Траектория Уэбба к причастию тяжким трудом, который забрал всю его жизнь, началась прямо из середины Увечного Ручья, распускавшегося в те дни, будто цветок ядовитого восторга среди своих отвалов породы, вертепов, публичных салонов и игорных салунов. То было время в Увечном и Викторе, Свинцвилле и Криде, когда мужчины отыскивали путь к невзрываемым жилам собственных тайных натур, выучивали истинные имена желанья, каковые, если произнести их вслух, откроют путь сквозь горы ко всему, к чему тех мужчин не пускали. В ломаных и вскорости-прерванных снах, особенно под самую зарю, Уэбб оказывался стоящим на каком-то водоразделе, лицом на запад к некоему потоку обетованному, чему-то вроде ветра, чему-то вроде света, свободным от увечных надежд и тлетворного дыма к востоку отсюда – дыма, возможно, жертвенного, но не подымающегося к Небесам, а лишь висящего в аккурат так высоко, чтобы вдыхать его, чтоб от него тошнило и он прерывал бессчетные жизни, менял оттенок дневного света и лишал ходоков ночных тех звезд, которые те помнили по юности своей. Просыпался он навстречу дню и его ужасу. Тропа к тому высокому месту и светящейся обетованности не бежала через Увечный, хотя Увечным пришлось бы довольствоваться, раз надежды разъело в клочья, – виски ночь напролет, дочери рабов, подтасованные штоссы, дамы, работающие на линии.

Однажды ночью в «Бильярдном Салуне Коротышки» один игрок запустил шар с кия на разбив, быть может, чересчур уж рьяно, а оттяжки ему почти совсем и не придал, в треугольник сияющих шаров, которым случилось быть изготовленными из какой-то недавно запатентованной разновидности целлулоида. Как только по нему ударило, первый шар взорвался, начавши собою череду подобных взрывов по всему столу. Приняв их за стрельбу, несколько личностей из клиентуры схватились за пистолеты и начали, с некоторым отсутствием мысли, дополнять общую суматоху каждый по-своему.

– Хорошенькая подбивка, – еще услышали чей-то голос, пока шум не сделался слишком уж громок.

Уэбб, замерев от ужаса, медлил с тем, чтобы нырнуть в укрытие, пока все не закончилось, немного погодя осознав, что стоял он в помещении, полном летающего свинца, а в него ни разу не попали. Как такое может быть? Он очутился на улице, по которой брел без шляпы и в смятении, пока наконец не столкнулся с преподобным Мохом Гэтлином, спотыкавшимся вниз по длинной деревянной лестнице после временного пребывания в «Заоблачном пристанище Флёретты», а потому в сей миг не вполне искал себе неосведомленных душ, что не помешало Уэббу неостановимым потоком речи излить на препа все подробности своего чудесного избавленья.

– Брат, все мы – полосатые и цельные шары на столе земного существованья, – объяснил преп, – а Бог и ангелы его – ловчилы, которые вечно держат нас в движенье.

Вместо того, чтоб отмахнуться от этих слов как от мимолетной проповеднической чепухи, каковой они почти наверняка и были, Уэбб в состоянии, кое пришлось бы назвать усиленной восприимчивостью, замер, как бы профессионально заминированный, еще на четверть часа после того, как преп ушел, а пагубная суета улицы Майерз не замечала его, и в следующее воскресенье его можно было наблюдать в задней комнате заведенья для штосса, где преподобный Гэтлин проповедовал своей пастве, – он слушал так, словно многое, если не все, от этого зависело, проповедь, которая, по случаю, опиралась на текст Матфея 4:18 и 19: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы.

И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»[35].

– И Иисус, – разъяснял Мох, – выходит такой к американскому озеру какому-нибудь, к некоему водоему в горах – а тут Билли и брат его Пит, швыряют четвертинки шашек в озеро, ибо они динамитчики, – и собирают то, что всплывет на поверхность. Что об этом думает Иисус и что он им речет? Ловцами чего он их сделает?.. Ибо динамит равно и проклятье горняка, показной и слышимый признак его порабощенья добычей минерального сырья, и уравнитель рабочего человека Америки, средство его освобожденья, если только тот осмелится им воспользоваться… Всякий раз, когда шашка срабатывает на службе у хозяев, взрыв, конвертируемый в конце некой бухгалтерской цепочки в долларовые суммы, каких никогда не видел ни один горняк, неизбежно должна быть соответствующая запись на другой стороне Божьего гроссбуха, конвертируемая в человеческую свободу, какую ни один хозяин не пожелает предоставить… Вы слыхали предположенье, что не бывает, дескать, невинной буржуазии. Кто-то из тех французских анархистов, поговаривают, дескать, Эмиль Анри по пути на гильотину, другие, что Вайян, когда его судили за то, что бросил бомбу в Палату депутатов. Отвечая на вопрос, как возможно подорвать бомбу, которая унесет невинные жизни?

– Запал подлинней, – услужливо завопил кто-то.

– С реле времени легче!

– Считайте это, – когда замечания несколько поутихли, – Первородным Грехом, только с исключениями. Рождаясь во всем этом, вы не становитесь сами собою невинны. Но когда в жизни достигаете того рубежа, на котором понимаете, кто кого ебет – прошу прощенья, Господи, – кто огребает, а кто нет, вот тогда-то и вынуждены выбирать, со скольким готовы смириться. Если не посвящаете каждое дыханье каждого дня во сне и наяву уничтоженью тех, кто истребляет невинных с той же легкостью, с какой подписывает чек, насколько невинным вы желаете называть себя? О том следует договариваться с днем – на тех абсолютных основаниях.

Это было б как родиться заново, вот только Уэбб никогда не был в особенности набожен, да и никто у него в семье не таков – в старом клане горнобежцев из южной Пенсильвании, неподалеку от Мейсона-Диксона. Гражданская война, отъевшая добрую долю Уэббова детства, расколола и семейство, поэтому незадолго до того, как она закончилась, он оказался в глубине фургона курсом на запад – примерно тогда же, когда другие Непримиримые Траверзы предпочли направиться в Мексику. Но черт – одно и то же.

За Огайо, в горном городишке, чье имя он вскорости не мог и вспомнить, жила темноволосая девушка, ровесница Уэбба, чьего имени – Тереза – он не забудет никогда. Они гуляли по фургонным колеям, сразу за линией ограждения прочь уносились горки, небо заволокло, наверное, дело было между ливнями, и юный Уэбб уже весь изготовился излить сердце, которое, как и небо, того и гляди явило бы что-то превыше самого себя. Он ей почти сказал. Оба они, казалось, видели, что подступает оно, и позже, направляясь на запад, он нес с собою то молчанье, что растянулось между ними, покуда уже и смысла никакого не осталось. Он мог бы и остаться – или же, улизнуть с фургонов, отправиться к ней назад. И она б могла отыскать способ поехать за ним следом, но то, вообще-то, была мечта, он не знал – и никогда б не узнал, – каково ей было.

Дрейф на запад занял еще девять или десять лет, по перекатам прерии, сквозь кровельный костер, где шалфейные тетерева взрываются ввысь, сквозь тягостные безмолвия, когда небеса чернеют посреди всех этих просторов, сквозь циклоны и степные пожары, мчащие наперегонки на грядах и взбирающиеся челноком по восточным отрогам Скалистых сквозь луга муловых ушек и чихотника, и дальше, за громадный драный гребень, чтоб наконец исторгнуться в те нечестивые горы, где Уэбб возмужал и с тех пор не выезжал из них, в те глубины, куда совался он за серебром и золотом, на те высоты, где вечно дышал он с трудом.

К тому времени оба родителя его уже отошли, а сам он остался всего лишь со старым двенадцатицилиндровым конфедератским «кольтом» своего дяди Флетчера, чью латунь тщательно надраивал, ради которого сносил шуточки вроде «Да эта штука больше тебя самого, Уэбби», хоть и пристреливался, когда только мог, и настал тот день, когда наконец понял, что сшибает из него больше половины любого, какой ни поставь, ряда банок из-под фасоли.

В Свинцвилле, в тот год, когда провели газовый свет, увидел он, как Майва Броск танцует на стойке «Салуна Папашки Уаймена» в высоких сапогах и черном стеклярусе, а ломовики, поденщики и сальнобородые десятидневники вопили всякий раз, стоило ей брыкнуть ногой повыше или крутнуть бедрами, так, что аж сигары изо ртов перед этим вынимали.

– Да, дети, как ни странно, ваша Ма, когда мы с ней только познакомились, была салунной девушкой.

– Ты им не ту мысль подсовываешь, – делала вид, будто возражает, она. – Я всегда только на себя работала.

– Ты ж отслюнивала тому кабатчику.

– Мы все отслюнивали.

– С его стороны это и значило, что вы на него работаете.

– Он тебе сам так сказал?

– Адольф – нет. А вот другой – Эрнст?

– С такими жиденькими усиками, разговаривал как бы по-иностранному?

– Он самый.

– Просто одинокий. Думал, мы все будем ему наложницами, обычный уговор такой, коли его послушать, там, откуда он там вообще.

Поселок, лишь недавно основанный, уже чернел от шлака, в каждом переулке вплоть до открытых просторов видать было, как громоздился он громадными отравленными горами. Не то место, где рассчитываешь на расцвет романтики, но не успели ни он, ни она и опомниться, как уже сошлись и поселились на Восточной Пятой в Финском квартале среди мусорных куч. Однажды ночью только-только после смены Уэбб услышал несусветный гвалт в узком переулке, известном под названием авеню Св. Луиса, и там оказался Вейкко Раутаваара: одной рукой бережно держал кувшин водки, а другой отбивался от скольких-то лагерных охранников. Пусть клиент он был тщедушный, Уэбб в таких делах мог проявить себя внушительно, хотя к тому времени, как он ввязался, почти весь тяжкий труд уже был вложен, Вейкко кровоточил, но на ногах держался крепко, а наймиты либо валялись плашмя на мостовой, либо хромали прочь. Когда Уэбб привел его в дом, Майва, возможно, и вздела бровь.