Наследие графского рода

— Ну что, как прошло? — коротко спросил Сергей, цепко глядя на них.

— Владимир Ершов, — представился Володя и пожал протянутую руку, коротко и уверенно.

— Володь, это Сергей. Тот самый, о котором я тебе рассказывал. А прошло всё непросто, но весьма... — Юра хотел сказать «неоднозначно», но Володя договорил за него:

— Но результативно. Сломан, — пояснил он и кивнул на Юрин планшет. — Отдал папку с архивом и «могилу» в Воронеже, точку, где след оборвался в семнадцатом.

— И ещё, Серёж… — Юра немного помедлил, одна мысль записалась в картотеку памяти, и её надо было озвучить, — есть одно но. Мари сбежала от отца в шестнадцатом, с их общим ребёнком. Ребёнок — номинальный наследник. Но искали их до этого самого лета.

Повисла небольшая пауза, Юра затянулся, прежде чем продолжить. Сергей не задавал вопросов, он помнил ещё с фронта, что значила для Юры эта девушка. Тремор больной руки выдавал запоздавшие нервы. «Но даже в таких событиях, всё же хорошо, когда есть, кого искать», — подумалось Сержу.

— Шесть месяцев на вступление в наследство уже прошли. По законам Советов, если опека не переоформлена, мальчик юридически «висит в воздухе». А имущество бесхозное. Должен быть документ, а если его нет, то этому должно быть объяснение. Берг — не дурак.

— Зада-а-а-ача… У нас будет вилка, господа. — Сергей хмыкнул. — Берг искал по бумагам. А я, пока вы там беседовали, «почтальона» вашего тряхнул. Сеньку.

— И? — Володя подобрался.

— Птица говорливая, если знать, за какие перья дёргать. В общем, запел он. И вспомнил одну деталь, про которую Бергу не докладывал. Побоялся тогда, что шкуру спустят за ротозейство. Я спросил, кто к дому Ершовых шастал, пока барин отсутствовал. Сенька говорит, была одна. Дама. Сначала гостила, как вы отбыли, но барин её быстро сплавил. Строгая, стриженая, как мужик. Скандалила у ворот. Потом долго её не было ни видно, ни слышно.

— Тётка! — Володя хлопнул себя по лбу. — Лидия Петровна! Сестра матери!

— Точно. Сенька вспомнил, что Александр Петрович приказал её на порог не пускать. Но она, баба ушлая, приезжала ещё два раза, правда, много позже, в именье, и уже смирная. Крайний раз сказала: «Раз племянница больна и видеть никого не хочет, передайте ей хоть гостинцев». И сунула Сеньке коробку со сладостями. Сенька, дурак, и передал. Думал, конфеты. — Сергей прищурился. — А через три дня Мари исчезла. Вместе с ребёнком. Сенька потом локти кусал, когда догадался, что в «гостинцах» не только сахар был.

— Деньги, — понял Юра. — И план побега.

— Сенька говорит, что она в Гатчину ехала, как раз переезжала к двоюродной племяннице и проездом решила проведать Мари. Всё пыталась новый адрес ей передать: Гатчина, Соборная, дом вдовы.

— Едем? — спросила Юра.

— Так-то да. Но вилка в том, что Берг через час-другой начнёт метаться: писать, телеграфировать, звонить, куда не надо, — ответил Сергей. — Значит, куй железо, пока горячо. Вы с Лидией Петровной поговорите сразу. Лёха за это время вокруг неё воздух прощупает, он сметливый. Так у нас от вилки — один удар, четыре дырки. — Сергей хмыкнул, подкрутив ус. — А я к Бергу вернусь.

— Мы с тёткой разберёмся, — с некоторым сомнением сказал Володя. — Меня она вспомнит. Это у отца с ней отношения не сложились, общаться мы поэтому перестали. При этом к нам с Мари она всегда относилась хорошо. Но она женщина жёсткая.

— Я больше скажу, — добавил Сергей уже суше. — Сенька сказал, что Берг её осаживал все эти годы. Письма были, телеграмма от её поверенного тоже. Что-то вроде: «Ваши угрозы вам же тем же самым по тому же месту». Таких либо ломают, либо они знают такую тайну, что её страшнее смерти хранить. И, судя по тону, её не сломали. Барыня, ясное дело, с копьём. И сидит на своей тайне, как на пороховой бочке.

— Справки вокруг неё навести тебе было бы сподручнее, — заметил Юра прямо.

— Лёха справится, — отрезал Сергей. — А мне Берга нельзя отпускать. Пока горячий, из него ещё можно тянуть нитки.

Он хищно улыбнулся, поправляя кобуру под курткой.

— У нас с ним будет долгий вечер при свечах. Я ему каждую бумажку из папки вспомню. — Сергей протянул руку. — Поезжайте. Лёха, головой отвечаешь. Доставишь Юру с Владимиром, подождёшь, привезёшь обратно. И по Лиде ты понял, да? Если что не успеется, найдёшь языков за монету. С собой достаточно?

— Обижаешь, шеф, всё по штатке и с собой, — открыто улыбнулся парнишка.

Юра отметил про себя, как тот изменился. В нём не осталось ничего от щуплого клерка в пенсне, коим тот предстал перед Юрой вечером в конторе Сергея. Этот задорный взгляд был одновременно и озорным, и пронзительным, метким, а его улыбка чем-то напоминала Сергея. Почему-то от этого наблюдения на душе стало спокойнее.

— В пролётку, господа, — сказал Алексей. — Ехать нам прилично. Чтоб обернуться быстрее, не будем медлить.

Глава 12. Гатчина

Через пять минут пролётка уже выезжала на пустынный, залитый серым светом проспект. Недавно прошёл дождь, и колёса хлюпали по чёрной, блестящей от влаги брусчатке, брызги летели во все стороны. Алексей, примостившийся рядом с кучером на облучке, а не в грязном кузове, изредка покрикивал на лошадь — небольшую, мышастую клячу с проседью на холке, которая, казалось, знала дорогу лучше людей. Высокие колёса с голыми железными ободами с рокотом и лязгом выхватывали из грязи комья холодной жижи. Пролётка была неновой: облупившийся плетёный кузов, скрипучие рессоры, сырые сиденья, пахнущие лошадиным потом и старым деревом. Но она была быстрой. Юра, втиснутый в узкое сиденье, чувствовал, как каждое жёсткое подбрасывание отдаётся застарелой болью в спине, но это была цена скорости, того, что через три-четыре часа они уже будут в Гатчине. Володя, закутавшись глубже в шинель, смотрел прямо перед собой, но взгляд его был пустым и острым одновременно. Он уже мысленно проигрывал предстоящий разговор, искал слабые места, подбирал слова.

Они вышли, отряхиваясь от дорожной грязи. Алексей первым подошёл к калитке, толкнул её, и та открылась с протяжным, жалобным скрипом. На крыльце, услышав шум, показалась женщина лет тридцати, просто одетая, с испуганным, настороженным лицом.

— Вам кого?

— Лидию Петровну Качалову, — чётко сказал Алексей, снимая картуз. — По-старому питерскому делу. Скажите, что приехали не от Берга.

Женщина, видимо, племянница Лидии, замерла, потом кивнула и скрылась в доме.

Минуту-другую они стояли в тишине, нарушаемой лишь карканьем ворон на голой рябине. Потом дверь снова открылась. В проёме, за спиной племянницы, стояла Лидия Петровна.

Она была невысокой, прямой, как трость. Одета в тёмное, строгое платье, на плечах не новая, но добротная шаль. Лицо не старое, но выгоревшее, с сухими, резкими морщинами у рта и глаз. И эти глаза... Сначала они обвели всех троих быстрым, оценивающим взглядом. Остановились на Алексее, и жизненный опыт сразу подсказал, что перед ней сыщик. Затем переметнулись на Володю. Его лицо казалось ей знакомым. И, наконец, остановились на Юре.

Её лицо не выражало ни страха, ни удивления. Только тяжёлую, как камень, ненависть. Холодную и ясную.

Она сделала шаг вперёд, на крыльцо. Голос её был низким, без дрожи, но каждое слово падало, как камень в колодец:

— Жив... А я-то думала, все вы Безруковы… сгинули. И приехал. — Её взгляд, холодный и оценивающий, вновь скользнул по Алексею и Володе, но тут же вернулся к Юре, вонзившись в него с новой силой. — Чтоб вы знали: с Безруковым и его псом дел никаких иметь не буду. Сказала раз и навсегда вашему отцу, повторю и вам. Ступайте той же дорогой, какой пришли.

Она сделала движение, чтобы захлопнуть дверь, но её взор на миг зацепился за Володю. Что-то в его позе, в зелёных глазах, в молчаливом напряжении заставило её замереть. Морщины у глаз дрогнули. Она прищурилась, всматриваясь, и медленно, будто против воли, повернулась к нему всем корпусом.

— Володька?.. — вырвалось у неё тихо, и в голосе впервые пробилась трещина, не мягкость, а шок от встречи с призраком. — Господи... Да ты... откуда?

Владимир лишь кивнул, коротко и тяжело. Его лицо оставалось каменным, но в глазах стояла та же усталая, фронтовая ясность, что и у неё.

Лидия Петровна сжала губы, будто проглотив что-то горькое. Она отступила вглубь прихожей, сделав невольный жест — впускала. Племянница исчезла в темноте коридора.

В маленькой, до блеска вычищенной гостиной пахло хлебной закваской, лавандой и старыми книгами. Здесь было тепло и обжито, но молчание и треск поленьев делали паузу гнетущей. Лидия не предложила сесть. Она стояла у печки, опершись о край полки сухими, узловатыми пальцами.

Юра, не в силах больше ждать, выдохнул вопрос, который жёг ему горло восемь лет:

— Вы знаете, где может быть Мари сейчас?

— Так вот ты какой, мальчик из того дома, — хмыкнула она пренебрежительно, первый раз пристально посмотрев Юре в глаза. — А почему тебя это теперь волнует? Ваш отец был вынужден взять вашу ответственность на себя, всё-таки внук. — Лидия презрительно отвернулась, но в этом жесте была не злоба, а давняя, окаменевшая обида.

Юра смотрел на неё широко распахнутыми глазами, а Владимир с Алексеем вперились взглядом в Юру. Все ждали ответа в гнетущей тишине, нарушаемой лишь трескотнёй в огне.

— Я не получил ни одного письма, — голос Юры прозвучал чужим, плоским, — и это не внук, а сын.

Лидия резко обернулась, будто её хлестнули по щеке. Она подошла к окну, то и дело оглядываясь и всматриваясь в Юру, а тот смотрел в ту точку, где ранее стояла Лидия. Собственный голос звенел у него в ушах, как эхо в пустом колодце.

— Странно, очень странно. Вы знаете... — Речь Лидии приобрела какой-то новый оттенок, брови сдвинулись, слова потекли, как будто сорвало печать. Лида вспоминала, смотря в стену за печью, словно просматривала заново что-то минувшее или вглядывалась в кадры киноленты, пытаясь разглядеть там какие-то детали, ухватить их. — Поначалу Мари билась, как рыба об лёд. Неделями. Сидела у окна в своей комнате, в той, что на углу, с видом на вашу калитку, Юрий Александрович, и смотрела. Ждала почтальона. А когда проходили пустые дни, просто сидела и плакала в кулак. Потом начала писать. И вам, и Володе. По три черновика на письмо: всё рвала, переписывала, боялась, что не так поймёте. Глаза у неё были, как у затравленной косули, огромные, всё время на мокром месте. Дурочка, всё пыталась втолковать мне, что ей непременно надо сказать вам какое-то своё слово, пока ещё не поздно.

Лидия резко выдохнула, её пальцы сжали край полки до побеления костяшек.

— Я приехала, как получила её первую отчаянную записку. Застала её в этом самом состоянии. Она ухватилась за меня, как утопающий. Говорила, что отец ваш, Сергей Миронович, что-то решил с Александром Петровичем, что её не спрашивают, что ей страшно и даже записку отправить... непросто. Она плакала у меня на плече, а сама вся тряслась от этого своего беззвучного ужаса. И я, старая дура, думала, что это девичьи страхи, преувеличивает. Утешала, мол, отец не даст в обиду. А потом пришёл ваш батюшка, Юрий Александрович. Вежливый, холодный как лёд. Поблагодарил за беспокойство, сказал, что всё улажено, и попросил... нет, велел мне уехать. А ваш отец, Вольдемар, лишь стоял у камина, смотрел в огонь и молчал. Молчал! Спорить с хозяевами дома у меня не было ни права, ни возможности. Я уехала, оставив Мари свой адрес как последнюю соломинку.

Она замолчала, глотая ком в горле, и продолжила уже тише, но с той же едкой горечью:

— Я заехала к ней через пару недель, уже по дороге из Петербурга. Она не вышла ко мне. Горничная сказала, что барышня нездорова и просит не беспокоить, и протянула её записку в три строчки: «Тётя Лида, я приняла решение. Уезжаю с Александром Петровичем в именье бывшее Быстрицких. Простите меня». И всё. Бедная, бедная моя девочка. Я даже подумать не могла, что Саша... что ваш отец способен на такое. А надо было, зная натуру и замашки вашего батюшки.

Лидия сложила руки на груди, и взгляд стал тяжёлый.

— Я была в именье Быстрицких-Безруковых. Тогда уже время прошло, прислуживали там новые, да и Александра, мне повезло, не было. Я кратко переговорила с Мари и поняла, что ей нужно бежать. Задержалась там у лекаря. Часть денег от дома передала, договорилась с людьми, чтоб отвезли в лазарет при моей больнице, куда я устроилась здесь. Так мы её и вывезли. Но я дала Мари слово, что никто от меня ничего не узнает.

Юра, бледный как полотно, сделал шаг вперёд, руки его сжались в тщетном жесте:

— Хорошо... Хорошо, вы дали слово. Но вы же с ней связь имеете. Знаете, жива ли она сейчас, в каком состоянии? Ей помощь нужна? Любая. Деньги, лекарства, еда для ребёнка... Мы можем всё это обеспечить. Направьте ей от нас всё, что нужно. Только скажите, что именно. И передайте, что мы... что я вернулся.

Лидия смотрела на него долгим, невыносимо тяжёлым взглядом.

— Помощь... — протянула она, и в голосе её зазвучало сухое, как осенняя листва, сожаление. — Я и так передаю ей, что могу. У каждого уважающего торговца, а мой покойный муж был из таких, есть свой надёжный человек. Через него и отправляю, время от времени. Не всё доходит: сначала война, теперь дороги, бандиты, новые порядки. Да и своих средств, сами понимаете, после всего негусто. Но она знает, что не одна на свете. Пишет кратко: «Живы. Здоровы. Спасибо». Не жалуется. Никогда. Даже когда, видно, совсем худо. А с документами для неё и ребёнка мой поверенный в своё время помог. Чтобы не как беглые звери.

Она покачала головой.

— А ваши деньги... Это ваше «всё»... Нет. После всего, что сделал ваш отец, она вашей помощи не примет. Не поверит. Испугается. Для неё это будет не спасение, а новая ловушка. Вы для неё теперь — часть того мира, от которого она бежала. Поняли? Одним своим появлением вы можете всё разрушить. И рисковать она не станет.

Продолжила она, уже глядя куда-то в пространство за их спинами:

— Удача была на её стороне. Не знаю, каким чудом, но явно не без божьей помощи, она добралась до деревни. У моей сестры, матери Мари, был там дом. Этот дом не является собственностью Ершовых, так что дом моей сестры надёжен. Мы все там бывали в старые времена. Мари строго-настрого просила адрес никому, особенно Александру, не давать, говорила, что это единственное место, на которое она надеется и может теперь назвать домом. Лишнее ухо что лишняя дорога к ней. Девочка хорошо меня знает, достаточно просьбы. Александр исправно навещал меня и не раз, пытаясь узнать, куда бы могла уехать Мари. Я чуть не сжалилась над ним, но что-то в её письме меня заставило промолчать. Я думала, что она сбежала от деда-брюзги и тирана. А надо было понять, что не от деда.

— Адрес? — Юра смотрел на Лидию и ждал ответа, каждый мускул в его теле был напряжён, как струна.

— Простите меня за мои обвинения, я была не права, — сказала она устало. — Но адреса я вам не дам. Мари просила не говорить никому. И я слово держу.

Владимир, до сих пор молчавший, заговорил. Его голос был низким, ровным, без просьбы, а как констатация неизбежного.

— Лидия Петровна. Напишите Мари. О наследстве, оно на Павла. И что я вернулся с фронта и хочу её увидеть. Может ли она приехать в наш дом в Петрограде? Или можете ли вы дать её адрес мне?

Лидия кивнула, отвернулась к окну. В этот момент Владимир едва заметно кивнул Алексею на неё, пока она не видит. Тот в ответ чуть прищурился. Жест, понятный только им двоим: «Понял. Сделаю». И молча, неслышными шагами вышел в прихожую. Дверь на улицу открылась и закрылась с едва слышным скрипом петли и глухим щелчком защёлки.

— Я провожу вас, — глухо сказала Лидия, всё ещё глядя в заледеневшее оконное стекло, за которым медленно наступал гатчинский вечер.

Она не проводила их дальше крыльца. Дверь закрылась за их спинами с мягким, но окончательным щелчком. На улице уже сгущались синие сумерки. Отъехав на сотню саженей, они остановились в переулке. Алексей, дождавшись, когда из ворот выйдет подросток с пустым ведром и скроется за углом, коротко бросил:

— В деревню она отсюда передаёт через местного, который на рынок в Питер ездит. Мальчишку этого я уже приметил, когда вы разговаривали. Он клюнет на монету и на обещание помочь с пропуском в город. Адрес будет к утру.

— Алексей, не знаешь, а по Петру ничего нет? — спросил Юра.

— Пока нет. Бумаги берговские разберёте, там видно будет. Покопаем, Юрий Александрович. И откопаем, кого надо, и прикопаем — кого надо. — Он выдохнул струйку дыма, сливающуюся с гатчинскими сумерками, и улыбнулся. — Нужно извозчику сказать, чтоб через ваши дома проехал, возьмите домашнее. Я отвезу вас в нашу контору. Утром шефу по другому делу надо, чтоб время зря не терять.

Володя кивнул, коротко и тяжело. Дальше ехали молча. У каждого было, что переварить в этом гнетущем, победоносном и одновременно горьком молчании.

Стук железных ободов по булыжнику Гороховой улицы отозвался эхом в опустевшем вечернем Питере. Заехали к домам, где в темноте маячили лишь слепые окна, взяли самое нужное: Володя забрал свёрток с инструментами и свой тёмно-синий халат, аккуратно сложенный поверх, — привычка к чистоте и порядку, неистребимая даже в разорённом доме; Юра переоделся в шинель, которая лучше грела, и захватил потрёпанный полевой планшет. И снова в пролётку, к низкому, вросшему в землю полуподвалу с вывеской «Канцелярия частных поручений». Контора была давно закрыта, но из-за занавешенного окна струился жёлтый, приглашающий свет.

Кучер, получив щедрую плату, исчез в сырой мгле. Алексей, звякая связкой ключей, открыл боковую дверь, и они вошли. Не в парадный кабинет, а прямо в жилую берлогу Сергея, в самое сердце его маленькой империи.

Глава 13. На Гороховой

Воздух ударил в лицо густой, сложной смесью запахов, как многослойный пирог. Верхняя, самая наглая нота — кисловатый дым махорки, въевшийся в дерево стен и потолочную штукатурку. Под ней был резковатый дух оружейного масла и металлической пыли. Взгляд упал на разобранный на столе «Наган». Глубже чувствовалось сухое тепло тлеющих в буржуйке берёзовых поленьев, сладость дерева и едва уловимый, но стойкий запах дешёвого хозяйственного мыла. Сергей, несмотря на весь творческий бардак, оказался чистюлей. И поверх всего тянулся пряный, дразнящий аромат, который вёл себя тут как полновластный хозяин: жареной на сале колбасы и лука. Этот аромат был настолько материальным, что, казалось, его можно было порезать и намазать на хлеб.

Ещё в дверях мужчины начали стряхивать с себя сырую тяжесть улицы, избавляясь от порядком вымокших шинелей.

— Передаю из рук в руки. К утру жду адрес, — отрапортовал Лёша и поспешил куда-то вглубь конторы за дверь.

Сергей Петрович оказался в поношенных, но крепких галифе и толстой фланелевой рубахе в красно-синюю клетку, которую расстегнул на груди. Первым делом он засучил по локоть рукава, обнажая жилистые предплечья, покрытые тёмными волосами и старыми, бледными шрамами. И направился не к буржуйке, а к столу. На нём среди бумаг, лежал маленький складной фотоаппарат с откинутой крышкой. Сергей взял его, щёлкнул затвором, прислушался к сухому, негромкому щелчку и недовольно хмыкнул.

— Опять заедает, шельма. Не иначе как от сырости.

Он достал из ящика стола тонкий шилообразный инструмент и, прищурив один глаз, принялся аккуратно ковырять в узком пазе затвора, его пышные усы шевелились в такт сосредоточенному дыханию. Через минуту он снова щёлкнул, на этот раз чётко и звонко. Довольный, он поставил аппарат рядом с папкой Берга. «Сначала снять, потом читать» — правило, которое не раз его выручало.

— Как наша тётка с копьём? Адрес не дала, как я понял? — уточнил Сергей, делая очередной снимок.

— Нет, но Лёша говорит, что адрес утром будет. Максимум к завтрашнему вечеру, — сказал Володя. — А что с Бергом?

— Меня не пустили, сказали, мол, вообще ни по каким делам не тревожить. Я прождал битых часа три, пока не нашёл, у кого выведать. В подробности вдаваться не буду… Хотя нет, грешно смолчать, — хохотнул Сергей и снова щёлкнул фотоаппаратом, — надрался наш Берг буквально в слюни каким-то раритетным пойлом, служка его не добудился, так и спит в своей конторе.

— И что теперь? — Юра нахмурился, новость ему явно не нравилась.

— Спокойно, друг. Я с утра подскочу к нему с опохмелом, делов-то, Витю оставил на всякий пожарный подежурить там. Но служка сказал, что он до полудня будет трупом лежать, не добудишься. — Сергей отложил фотоаппарат, все бумаги были отсняты, и взялся за чистку револьвера.

— Значит, передышка, — устало выдохнул Володя и тяжело опустился в единственное потрёпанное кожаное кресло с оторванной подлокотной шишкой. Он был уже в своём домашнем, тёмно-синем халате поверх белой сорочки. Халат расстёгнут, сорочка тоже, открывая ворот. Володя выглядел выжатым, как лимон, но его зелёные глаза под полуопущенными веками сохраняли хирургическую остроту. Длинные пальцы правой руки с безупречно чистыми ногтями медленно и методично потирали переносицу — жест предельной усталости и сосредоточения.

— А значит, используем время с толком. — Сергей поднялся и направился куда-то в угол комнаты, наклонился, чем-то зашуршал. — Люблю повеселиться, особенно — поесть.

Юра улыбнулся, прислонившись к притолоке, и впервые расслабился где-то глубоко внутри. В простой солдатской гимнастёрке, тоже расстёгнутой у горла. Он давно сбросил ремень, и гимнастёрка сидела на нём мешком, что странным образом делало его моложе, почти мальчишкой. В руке Юра, как чётки, вертел ключ от дома Ершовых, с которого на пол капала вода, образовав тёмное пятнышко. Его взгляд блуждал по помещению, впитывая детали: комната напоминала штаб партизанского отряда или логово очень практичного и слегка сумасшедшего учёного. Прямота Сергея, его неунывающий нрав и способность вызывать улыбку Юре всегда импонировали. Эта комната отражала дух его друга как нельзя точно. На стене вместо обоев висела большая, истрёпанная по сгибам карта Петроградской губернии, испещрённая карандашными пометками, стрелками и загадочными значками. Рядом была схема городских канализационных коллекторов — Сергей всегда верил в альтернативные пути отхода — и репродукция «Охотников на привале» Перова, приколотая кнопками.

Центром вселенной был массивный, заляпанный чернилами и воском стол. На нём царил творческий хаос: стопки бумаг от казённых бланков до газеты «Правда», два револьвера в разной стадии чистки, разобранный «Наган», банка с мутным рассолом, где плавали огурцы-переростки, пачка «Иры», коробок с патронами, использованный как пепельница, черепок от разбитой чашки и, как священный артефакт в этом хаосе, блестящий медный чайник «Тулица» на подставке, уже начинающий потихоньку побулькивать.

В углу, словно прячась под скошенный низкий потолок, стояла узкая походная кровать с ватным одеялом в сером пододеяльнике. Над ней висела полка, где мирно уживались томик Уголовного кодекса, «Три мушкетёра» и пузатая бутыль со странной мутной жидкостью, подписанная «Для наружного. Не пить. Серёга, это тебе написано».

Сергей потёр ладони и, как фокусник, извлёк из-под стопки газет чёрствый «кирпич» ржаного хлеба, полукольцо сыровяленой колбасы, а через минуту со скворчащей сковороды понёсся аромат жареного лука с колбасой.

— Ну что, командиры, — его голос был хрипловатым и бархатистым, как хороший коньяк, — интендантская служба докладывает: ужин будет. Правда, без изысков. Как говорил наш повар в девятой роте: «Всё, что не убивает, то жирно и калорийно».

Володя, не открывая глаз, пошевелил носом.

— Колбаса… Сомнительного происхождения. Ты ведь жаришь ту, что слева в стороне лежала? Цвет ближе к охре, чем к мясу. И лук ты режешь тем же ножом, которым только что ковырял в затворе?

— А что такого? — искренне удивился Сергей, уже шкворча луком. — Металл — он стерильный! Лучше всякого кипятка. Ты ж доктор, должен знать.

— Знаю, — парировал Владимир, приоткрыв один глаз. — Знаю, что в металлической стружке прекрасно себя чувствуют бактерии столбняка. Но, как говорится, голод — не тётка. Особенно после разговоров с юристами. Они вытягивают из души все соки, включая желудочные.

Юра тихо фыркнул, глядя, как Сергей ловко переворачивает колбасу.

— Серёга, а помнишь, как ты в Варшаве того поляка уверял, что твоя «фирменная горилка» лечит от всего, включая несчастную любовь? Тот после двух стопок чуть не подрался с памятником. И усы у тебя тогда были такие же лихие, когда ты потом его сёстрам милосердия сдавал, типа «перегрелся на солнышке».

Сергей широко улыбнулся, усы задрожали.

— Помню-помню! А ты чего? Стоял в стороне, весь такой благородно-бледный, и бормотал: «Серж, не надо, нехорошо…» А сам, я гляжу, прячешь улыбку в кулак. Потому что у того поляка усы были ещё пышнее моих, и он их так закручивал, будто турникеты на трамвае налаживал. Ревность, она, брат, слепа.