Наследие графского рода

Сергей отлип от косяка и двинулся к столу. Его походка была мягкой, кошачьей, но в каждом движении чувствовалась скрытая угроза хищника. Берг вжался в кресло, словно хотел слиться с обивкой.

— Кто вы такой? Я вызову милицию!

— Зови. — Сергей плюхнулся на стул, на котором только что сидел Юра, и по-хозяйски закинул ноги в грязных сапогах на край полированного стола, прямо на папку с векселями. Грязь с подошв посыпалась на бумаги. — Вместе посмеёмся, когда они узна́ют про заграничные счета и про то, как ты два года ищешь сирот за счёт покойников.

Сергей достал из кармана яблоко, обтёр его о рукав фланелевой рубахи и смачно откусил. Сочный хруст прозвучал в тишине, как выстрел.

— Только учти: милиция приедет минут через десять. А мы пока поболтаем.

Берг побелел, как полотно, его губы затряслись:

— Я не понимаю, о чём вы. Какие счета? Я всё объяснил Юрию Александровичу... Это ошибка...

— Те самые, про которые ты Юре пел, что они хлопотные. Хватит ваньку валять, Боб. Доставай тетрадь с кодами. Сейчас.

— Нет никакой тетради... Это всё в голове... Я помню наизусть...

— Врёшь.

Сергей перестал жевать. Взгляд его стал тяжёлым, неподвижным, как дуло нагана.

— Я сыскной, Боб. Я вижу, куда ты глаза косишь, когда нервничаешь. Вон тот сейф, нижняя полка, за стопкой гербовой бумаги. Открывай. Или мне его открыть? Но я ключи не люблю, я ломом работаю. Грязно будет, щепки полетят, мебель испорчу... Жалко, красное дерево.

Берг, понимая, что перед ним человек, которому плевать на Уголовный кодекс и приличия, дрожащими руками, роняя ключи, открыл сейф. Он извлёк потёртую чёрную тетрадь в кожаном переплёте. Сергей выхватил её, перелистнул страницы, водя пальцем с обломанным ногтем по строчкам с цифрами и именами.

— Так-так... Цюрих... Credit Suisse... — Сергей присвистнул. — А вот и держатель. Елизавета Петровна. Сестра Александра Петровича. Та самая, что уехала за границу и для семьи умерла.

Он поднял глаза на Берга, и в них плескалось злое веселье.

— Ай да Саша. Для всех — позор семьи, беглянка, падшая женщина. А капиталы он перекинул именно на неё. Удобно. Спрятал деньги там, где никто не станет искать. Красиво.

— Это... вы не понимаете... Елизавета Петровна имеет отдельный фонд... — пролепетал Берг, вытирая обильный пот платком. — А оговорённые счета в этом же банке, вот, они активны, но управлять ими могу только я по генеральной доверенности.

— И доверенность у тебя. Отлично. — Сергей пододвинул к нему чистый бланк, смахнув крошки от яблока. — Будем упрощать хлопоты. Оформляй перевод остатка суммы для Юрия. Прямо сейчас. Хочу видеть, куда ты пишешь и какой шифр ставишь. Без фокусов.

Берг писал, перо скрипело в тишине. Казалось, он подписывает себе приговор. Когда он закончил и поставил личную печать, Сергей забрал черновик запроса себе, аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман.

— Это мне на память. А теперь второе дело, Боб. Стратегическое. — Сергей наклонился ближе. — Юра мать жалеет. Не хочет её трогать. А нам нужен железобетон. Павел — наследник, на нём состояние. После смерти Александра вся эта дрянь с опекой не исчезла сама собой. Она повисла на Анне Артемьевне. Её подпись уже стоит в деле. Значит, без неё этот узел не развязать: она должна либо отказаться от этой роли, либо подписать всё, что нужно для нового оформления. Так что отсидеться на острове ей больше не выйдет. Она должна быть здесь. Под рукой.

Сергей постучал пальцем по столу, отбивая жёсткий ритм.

— Пиши телеграмму Анне Безруковой. Текст такой: «Вскрылись новые обстоятельства наследственного дела. Необходимы ваша личная подпись и присутствие в Петрограде. Вопрос касается жизни и безопасности семьи. Срочно выезжайте. Берг».

— Она не поедет! Она уже сколько лет носа не казала. Города боится, как огня.

— Поедет, — усмехнулся Сергей. — Если ты напишешь про безопасность. Ты же умеешь убеждать, когда самому страшно? Вот и её напугай. Мне нужно, чтобы она была здесь, когда мы вернёмся. Чтобы подписала всё, что нужно для Павла. Пиши.

Берг, окончательно сломленный, набросал текст. Сергей проверил, кивнул и убрал листок. — Отправишь сам, как скажу. А я на главпочтамте проверю.

Казалось, разговор окончен. Берг с надеждой посмотрел на дверь, мечтая остаться в одиночестве, выпить валерьянки и забыться. Но Сергей вдруг широко, почти добродушно улыбнулся и медленно полез за пазуху.

— Ну что, Роберт... А теперь давай-ка по-свойски.

На стол, поверх векселей и расписок, с глухим стуком опустилась пузатая бутылка дорогого коньяка ещё царских времён и два гранёных стакана.

— Нам с тобой надо подружиться.

Сергей зубами выдернул пробку, сплюнул её на пол и разлил янтарную жидкость. Кабинет наполнился ароматом дуба и винограда, перебивая запах страха.

— Давай-ка выпьем. И «по-трезвому» всё обсудим. Поподробнее. Кто эти «люди чести», что ищут Павла? Кто оплачивал твои поиски после смерти барина? И главное, чего они на самом деле хотят?

Берг посмотрел на коньяк, потом на улыбающегося Сергея, глаза которого оставались холодными, внимательными и трезвыми. Он понял: эта ночь будет очень длинной, и до утра он расскажет всё, даже то, в чём боялся признаться самому себе. Обречённо, как приговорённый, он потянулся к уже наполненному стакану, и дорогой коньяк показался чистым спиртом, обжигая горло.

Глава 16. Гиппократ в шинели

Пока в полумраке кабинета Берга прошлое неохотно сдавало свои позиции под звон стаканов, на Литейном проспекте Владимиру приходилось штурмовать крепость настоящего.

В отделе кадров стоял тяжёлый дух: пахло хлоркой, переваренной капустой из столовой и дешёвым табаком-самосадом. Очередь была небольшой, но тягучей. За окошком сидела полная женщина в красной косынке, как с плаката: строгая, подозрительная, бесконечно уставшая, с недовольным серьёзным лицом.

Она брезгливо вертела в руках документы Владимира, словно искала на них следы заразы.

— Ершов... — бубнила она. — Из «бывших»? Дворянского сословия?

— Из врачей, — спокойно поправил Володя. Он стоял прямо, несмотря на усталость, руки держал за спиной. — Хирург.

— У нас штат укомплектован, товарищ. А вы ещё и с порога: «Примите и дайте отпуск». Это что за новости? — Она швырнула паспорт обратно. — Трудовая дисциплина для всех одна. Мы тут людей спасаем, а не санаторий устраиваем. Идите в биржу труда, там вам быстро объяснят, почём фунт лиха.

Володя не ушёл. Молча достал из папки потрёпанный, пожелтевший лист с печатью полевого госпиталя, положил перед ней и прижал ладонью к стойке.

— Читайте.

— Чего мне читать...

— Читайте! — В голосе прозвенел металл. Не крик, но приказ, от которого санитары в коридоре ускорили шаг. Женщина вздрогнула и опустила глаза.

— «Сто сорок операций в условиях передовой. Специализация: нейрохирургия, осколочные ранения позвоночника, восстановление двигательных функций».

Она замолчала. Подняла глаза на Володю уже без прежней спеси. Нейрохирургия была магией, доступной единицам. В больнице, забитой покалеченными рабочими, таких рук ждали как чуда.

— Позвоночник? — переспросила она. — У нас в третьем отделении двое лежачих после обвала... Никто не берётся. Боятся.

— Я возьмусь. Как вернусь. Мне нужно две недели. Семейные обстоятельства. Вопрос действительно жизни и смерти.

Она колебалась секунду, потом решительно встала, поправив сбившуюся косынку.

— Посидите здесь, никуда не уходите. Я к главврачу, профессору Заславскому. Он старой закалки, он... он поймёт.

Владимир остался ждать решения, почти не сомневаясь, что его возьмут. Может, и стоило бы поторговаться: оклад, должность, лишние дни отпуска. Но выходило так, что его уже ждали больные, и по-хорошему надо было вставать к столу без затягиваний. Только не поехать к Мари он не мог: неизвестно, в каком они с Павлом состоянии. Это было важнее. Володя прикрыл глаза. В сущности, это тоже была сортировка. Он даже зарёкся спрашивать о точном состоянии больных: узнав, мог не позволить себе уехать. А уехать надо. «Больные будут всегда», — как-то сказал ему начмед, и тогда он не понял смысла. Теперь всё было предельно ясно: пациенты — это работа. А ты и твоя семья — одни. И это жизнь.

Из раздумий его выдернула та самая женщина в красном платке:

— Пойдёмте, Ершов. Сергей Пантелеевич переговорит с вами у себя. — Дойдя до конца коридора, они остановились у двери с табличкой: «Главный врач больницы, п. м. н. Заславский Сергей Пантелеевич», и женщина аккуратно, даже благоговейно, приоткрыла дверь. Владимир вошёл; дверь за ним так же аккуратно прикрыли со стороны коридора. Они остались с профессором вдвоём.

Кабинет Заславского был островом затонувшей Атлантиды. Высокие потолки, шкафы с томами на немецком и латыни, запах чистого спирта и хорошего трубочного табака. Сам профессор, пожилой мужчина с острой «чеховской» бородкой, смотрел на Владимира поверх очков. В его взгляде читалась бесконечная усталость человека, пережившего три смены власти, но не покинувшего свой пост.

— Значит, позвоночник? — спросил он, не предлагая сесть. — И где практиковали, коллега? У белых? У красных? Или у зелёных?

— У раненых, — ответил Володя, глядя ему прямо в глаза. — Осколок не спрашивает партийного билета, профессор. Я штопал тех, кого приносили.

Заславский хмыкнул. Уголки его губ дрогнули.

— Сортировка... — тихо произнёс он. — Самое страшное слово на войне. Кого на стол, а кого за ширму, на пол, умирать, потому что эфира на всех не хватит. Приходилось выбирать?

— Приходилось.

— И как совесть?

— Чиста. Я спасал всех, кого мог спасти. А не только тех, кого приказывали.

Профессор снял очки и начал медленно протирать их платком, глядя в окно на серый больничный двор.

— Я тоже, батенька. Я тоже. Власть меняется, флаги перешивают, а анатомия остаётся той же. Печень у комиссара там же, где и у городового. — Он резко повернулся к столу, макнул перо в чернильницу. — Вы мне нужны, Ершов. У меня половина персонала — студенты-рабфаковцы. Глаза горят, «Капитал» Маркса наизусть знают, а скальпель держат как вилку. Мне нужны опытные руки. Ваши руки.

Профессор размашисто подписал заявление.

— Две недели. Максимум. Не потому, что я не хочу, а потому что иначе из Горздрава пришлют по разнарядке какое-нибудь юное дарование с маузером на поясе, и тогда проблемы будут и у меня, и у вас. Не подведите.

Профессор даже не спросил, что за обстоятельства вынуждают Владимира требовать отпуск. Такой прямой подход импонировал: честно, по-деловому и в то же время по-человечески. Вова отметил про себя, что они сработаются.

— Спасибо, профессор. Я вернусь.

— Идите. И удачи с вашими... обстоятельствами. Надеюсь, там можно обойтись терапией, без ампутаций.

Глава 17. На перроне Витебского

Вокзал напоминал потревоженный муравейник. Под гигантскими закопчёнными сводами стоял гул: свистки паровозов, лязг сцепок, крики носильщиков, плач детей. Воздух был густым от пара, угольной гари и запаха мокрых шинелей. Юра стоял у колонны, подняв воротник, стараясь быть незаметным. Он нервно курил, вглядываясь в людской поток. В кармане грела душу пачка денег и расписка Берга, но тревога сжимала сердце. Из толпы, лавируя между баулами и мешочниками, вынырнул Володя. В руках был тощий докторский саквояж. Вид уставший, но глаза горели решимостью.

— Успел? — бросил Юра, швыряя окурок под ноги.

— Да. Две недели. Согласовано с самим Заславским, — выдохнул Володя. — Документы — броня. Меня теперь ждут. А у тебя?

— Деньги есть. С Бергом уладили. На первое время хватит, и на дорогу, и на подкуп, если понадобится.

— А Сергей? — Володя огляделся по сторонам.

— Сергея нет.

— Юрий Александрович! Владимир Сергеевич! — К ним подбежал запыхавшийся Алексей, помощник Верещевского. Кепка сбита набок, очки запотели от бега.

— Где он? — жёстко спросил Юра. — Поезд через полчаса.

— Остался. — Алексей перевёл дух, отирая лоб рукавом. — Сказал, что Берг не просто юрист, это целый клубок. Он там с ним... беседует. По душам, под коньячок. Сергей Петрович просил передать, что вскрылись векселя, старые долги, счета... Кто-то очень серьёзный ищет Павла, и это не просто кредиторы.

Алексей после передышки продолжил, понизив голос:

— Шеф вас догонит, как только выпотрошит из юриста всю подноготную. Или телеграмму даст в областной центр. Советует ехать, не ждать, каждая минута на счету. Обещал прикрыть тыл и присмотреть за Анной Артемьевной, когда та приедет. И с ответами на ваши запросы, Юрий Александрович, надо разобраться. — Алексей протянул Юре плотный конверт, от которого пахло сургучом и типографской краской. — Держите. Это не просто билеты, это ваша жизнь на ближайшие трое суток. Берг, конечно, сукин сын, но связи у него дьявольские, Сергей Петрович и своих подключил, сдирижировал.

Юра достал содержимое. Это были не привычные картонные билеты, а сложенные листы с печатями «литерные» требования.

— Слушайте внимательно, — Алексей заговорил ещё тише, оглядываясь по сторонам. — Прямого сообщения сейчас нет. Сначала до Москвы, поезд отходит с Николаевского в ночь. В Москве у вас будет шесть часов на пересадку. Вам нужен Рязанский вокзал, поезд на Ростов.

— На Ростов? — переспросил Володя. — Нам же в Кантемировку, за Воронеж.

— Спасибо скажете, если он вообще двинется, — отрезал Алексей. — Это единственный борт на юг без недельных простоев в тупиках. Тормозит в Лисках и Россоши. В Кантемировке может проскочить ходом, тогда придётся или прыгать, или с машинистом за спирт договариваться. От Россоши, конечно, надёжнее, но это лишние вёрсты и время.

Он постучал пальцем по плотному конверту:

— Мандат здесь как броня. «Санитарная инспекция особого назначения». Начальник поезда обязан содействовать, а местные брать под козырёк. Подписи там наркомовские, мы такое впервые выбили. Так что береги как зеницу ока, в деревне этой бумагой от любой власти прикроешься. И главное, — Алексей ткнул в нижнюю строку, — мандат выписан на группу. Три лица. Третье вписано как «сопровождающий медперсонал». Если Лидия Петровна не поедет, на первом же кордоне вас ссадят. Чекисты считать умеют: в бумаге трое, а по факту двое? Значит, дезертиры или шпионы, убравшие свидетеля. Вас должно быть трое. Кровь из носу.

Юра спрятал конверт во внутренний карман, поближе к сердцу.

— Понял. Спасибо, Лёша.

— Не мне спасибо говори. Петрович знает, что делает. И конечно, адрес в деревне. — Лёша протянул телеграмму Юре.

Бумага казалась тёплой, будто грела руку. Юра развернул её и прочёл: «Михайловка, Победы, 7 (П.С. вынос в сторону аптечного и опорных пунктов, погоста)». Отдал Володе. Тот спрятал телеграмму в нагрудный карман, и рука его так и осталась лежать сверху, на шинели, в районе сердца.

— Так, всё сказал. Ах да. Телеграфировать буду на Россошь и Кантемировку. От Михайловки там сейчас с дорогами беда, уж куда доберётесь. На имя Егорова, например. А вы мне на Гороховую. Я буду там на привязи, Сергей Петрович в полях.

Юра и Володя переглянулись.

— Плохо без него, — покачал головой Володя. — Как без рук.

— Справимся. — Юра сцепил зубы, взгляд стал тяжёлым и расчётливым. — Главное, он держит Берга за горло. Если кто сунется за нами следом из Питера, Серж их перехватит.

— Кхе... — крякнул Лёша в кулак и мальчишески улыбнулся. — Не думаю, что после Сергея Берг куда-то стукнет. Уж с кем ни водились, а не было такой истории. Так что, только если по сторонней наводке. Будьте в нас уверены.

Они пожали друг другу руки. Алексей быстрой походкой направился к выходу из здания вокзала, а Юра с Володей двинулись на перрон.

Паровоз дал длинный, пронзительный гудок, от которого заложило уши. Поезд дёрнулся.

— Пора, — сказал Юра, подхватывая вещмешок. — В Гатчину. К Лидии. Если не уговорим её ехать с нами, то всё зря. Ребёнок к нам не пойдёт, мы для него чужие.

— Уговорим, — кивнул Володя, поднимая саквояж. — Теперь у нас есть аргумент страшнее ненависти. Павел в опасности, а Лидия Петровна своих не бросает.

Они двинулись к вагону, растворяясь в клубах пара и сумерках и оставляя позади Петроград, который хранил слишком много тайн, чтобы отпустить их просто так.

Глава 18. Своя кровь

Гатчина встретила их промозглой, безнадёжной сыростью. Осень здесь уже вступила в свои права, поздняя, пахнущая прелой листвой и мокрым угольным шлаком. Они шли по Соборной, стараясь не привлекать внимания. Под ногами чавкала жирная грязь пополам с опавшими листьями. Ветер срывал с деревьев последние бурые клочки, и те липли к шинели Юры, как мокрые печати.

Разруха здесь чувствовалась иначе, чем в Петрограде. Там она была кричащей, рваной, как свежая рана. Здесь же город словно медленно угасал, погружаясь в летаргический сон. Особняки стояли с тёмными провалами окон, штукатурка осыпалась в палисадники, зарастающие бурьяном. Володя шагал рядом с Юрой, подняв воротник и пряча руки в рукава пальто с чужого плеча. Он упрямо не отставал, хоть и дышал тяжело: сырой воздух давался его лёгким непросто.

— Знаешь, Юр, — вдруг тихо сказал он, переступая через лужу, в которой плавала маслянистая радужная плёнка. — Мне сейчас страшнее, чем в тифозном бараке. Там враг понятен — болезнь, смерть. А здесь… Лидия Петровна — она же как пороховая бочка, только искру дай.

Юра покосился на друга, замедляя шаг.

— Не дрейфь, Володь.

— Адрес-то мы знаем, — не унимался Володя, нервно поправляя очки. — Может, зря мы к ней? Сами бы добрались.

— Не зря. — Юра остановился на секунду, глядя вдаль улицы. — Мари нужно будет время. Она не знает ни про письма толком, ни про махинации Берга. А значит, здесь и сейчас, на пороге, нам нужен мост, Володя. И нам нужен врач, который останется с ними, когда ты уедешь. Ты же сам сказал, что у тебя две недели. А потом что? Оставим их одних в лесу? Они ведь не поедут со мной в Петроград, да и опасно это сейчас. Мне нужен второй надёжный человек, чтобы не дёргаться, выходя за порог.

Он глянул на друга. Володя молчал, хмуро глядя под ноги.

— Почему ты вдруг готов отказаться от своей идеи? — спросил Юра.

Владимир вздохнул и честно, на выдохе произнёс:

— Больно уж Безруковых она не любит. Вам нельзя сцепиться. А вы оба с копьями, Юр. Я опасаюсь.

Юра кивнул, принимая эту честность.

— Она мне не враг.

— Ты должен всегда это помнить, — настойчиво сказал Володя.

— Знаю. И давно понял, что важно не обидное слово, важно, чтоб не было пули в спину. Был бы Серж, он бы рассказал, как мы цапались поначалу. И при всех его колких гнусностях, мы друг другу прикрыли спины, Володь. Здесь точно так же.

Они свернули в переулок. Впереди, в глубине заросшего сада, показался дом. Двухэтажный, тёмного кирпича, он стоял мрачно и глухо. Окна были темны, лишь в одном, на первом этаже, едва теплился слабый огонёк. Юра подошёл к высокой кованой ограде. Калитка отозвалась ржавым, протяжным скрежетом.

— Ну, с Богом, — выдохнул Володя. — Или кто там за нами присматривает.

— Мы не уйдём, пока она нас не услышит.

Они прошли по дорожке, усыпанной мокрыми иголками, и поднялись на крыльцо. Юра, не давая себе времени на сомнения, постучал. Три раза. Настойчиво. За дверью послышались шаги, быстрые, шаркающие, но решительные. Щёлкнул засов. Дверь приотворилась ровно настолько, чтобы хозяйка могла видеть гостей, но не впустить их.

Лидия Петровна стояла на пороге, кутаясь в серую пуховую шаль. Её взгляд, колючий и тяжёлый, упёрся в Юру, а затем скользнул на его спутника.

— Опять вы? — Голос прозвучал сухо, с нескрываемой неприязнью. — Я же сказала в прошлый раз: вам здесь не рады. И ты, Володя… Всё ещё ходишь за ним хвостом?

Она покачала головой, глядя на Ершова с горьким разочарованием, как смотрят на оступившегося родственника.

— Стыдно, доктор. Ты, Ершов, брат Мари, стоишь плечом к плечу с сыном её мучителя? Неужели память у тебя такая короткая?

— Память у меня хорошая, Лидия Петровна, — твёрдо ответил Володя, делая шаг вперёд. — Поэтому я здесь. Впустите нас. Мы пришли не старое ворошить. Мы едем за Мари и Павлом в Михайловку.

При имени мальчика она вздрогнула, и лицо её ожесточилось.

— За Павлом? В Михайловку? — Она перевела взгляд на Юру, и в нём полыхнула ненависть. — Вот оно что. Значит, папаша твой всё не угомонится? Послал сынка закончить дело? Решил забрать Павла силой, раз деньгами не вышло?

— Лидия Петровна, послушайте… — начал Юра.

— Нет, это ты послушай! — перебила она, повышая голос. — Передай своему отцу, Александру Петровичу, пусть он хоть в аду горит, но Павла я ему не отдам! Пусть подавится своими адвокатами!

— Отец мёртв! — рявкнул Юра, перекрывая её крик.

Лидия осеклась на полуслове. Тишина упала на крыльцо тяжёлой плитой. Ветер шумел в елях, где-то далеко лаяла собака.

— Что ты сказал? — переспросила она, и голос её внезапно сел.

— Александр Безруков мёртв. Уже почти два года. Умер в двадцатом и сейчас на Серафимовском.

Она смотрела на него, не мигая, вцепившись побелевшими пальцами в шаль. В её глазах недоверие боролось с шоком.

— Мёртв… — прошептала она. — Но этого не может быть. Письма… Берг писал… Он требовал вернуть Павла от имени Александра… Мы платили Бергу за молчание. Золотом, вещами… Лишь бы твой отец не начал розыск через ЧК.

Мужчины переглянулись. Юра почувствовал, как скулы сводит от ярости.

— Берг вас грабил, — жёстко сказал он. — Цинично и расчётливо. Он знал, что отец в могиле. Он использовал его имя как пугало, чтобы тянуть из вас последнее. И Берг прекрасно знал, что Павел не внук, а сын и единственный наследник по воле почившего отца.

— «Два года платили золотом»… — повторил Володя потрясённо. — Лидия Петровна, вы понимаете? Вас обманывали. Пытались вытрясти адрес Мари с Павлом и попутно забрать всё ценное, что можно.

Лидия словно в тумане, отступила назад, пропуская их в прихожую. Ноги её, видимо, плохо держали. Она прислонилась спиной к стене.

— Но если отца нет… — проговорила она медленно, пытаясь осознать. — Зачем Берг теперь ищет Павла? Деньги у меня кончились. Взять с меня нечего. В прошлом месяце я отдала последние серьги.

— Он ищет не деньги, — сказал Юра, закрывая за собой дверь. — Он зачищает хвосты. Петра больше нет.

Лидия резко подняла на него глаза. В них не было сочувствия, только холодный, острый интерес.

— Петра? Твоего брата? — переспросила она сухо. — Ещё один Безруков сгинул?

— Его следы стёрты, — пояснил Юра. — На документах не его подписи, дом пуст. По фальшивкам он бежавший предатель рода и родины. Я не знаю, жив он или мёртв, но для мира его нет.

— Александра нет, Петра нет… — Лидия Петровна произнесла это как математическое уравнение. — Значит, остался только ты. И Павел.

— Я был на войне, потом в госпиталях. Долгое время меня считали пропавшим без вести, — сказал Юра. — Да и по завещанию наследник один. Так что единственным препятствием или, наоборот, ключом к чему-то остаётся Павел.

Володя шагнул к ней, сняв свои запотевшие очки и протирая их дрожащими пальцами:

— Лидия Петровна, вы понимаете? Это не просто поиск наследника. Это истребление. Или охота за чем-то, что может открыть только Павел. Если Берг доберётся до мальчика раньше нас…

— Он уберёт его так же, как Петра, — закончила за него Лидия. Голос её стал ледяным. — Стряпчий чистит доску.

Она посмотрела на Юру. Впервые без ненависти, только с расчётом. Она увидела в нём не врага, а единственную, пусть и ненавистную, преграду между племянницей, Павлом и невидимой мясорубкой.

— Значит, никто их не ищет, чтобы вернуть домой? — спросила она глухо. — Никакого раскаявшегося деда не было?

— Нет, — сказал Юра. — Есть только мы. И мы не знаем, где они. А Берг, похоже, скоро узнает.

Лидия Петровна прищурилась, продолжая свою мысль:

— Подожди. Если ты наследник, и Павла не станет, то ты и Мари получаете всё?

Юра молча кивнул. Лидия усмехнулась зло и коротко.

— Тогда зачем ты пришёл? Ты не спасать их собрался. Ты, как паук, ползёшь зачищать паутину. И меня решил с собой взять, чтобы я Мари успокоила, пока ты нож точишь?

— Юра не такой, — твёрдо сказал Владимир, вставая между ними.

— Откуда тебе знать, Ершов? — огрызнулась Лидия. — Ты его на войне не видел.

— Я не видел его в окопах, — согласился Володя. — Но я вижу его сейчас. Лидия Петровна, посмотрите на него. Не на фамилию его смотрите. На глаза.

Лидия фыркнула, но всё же посмотрела на Юру в упор.

— Ну смотрю. И что я должна увидеть? Убийцу? Игрока? Или васильковое небо в звёздочку увидеть да растаять?

— Скажи ей, Юра, — попросил Володя. — Скажи, зачем мы едем на самом деле.