Наследие графского рода

Он ловко сгрёб колбасу с луком на три жестяные тарелки, сунул в руки Юре и Володе по толстому ломтю хлеба.

— На, подкрепись. Разговор про бумажки голодных не любит. От бумаг и так тошнить может.

Они расселись вокруг стола, отодвинув в сторону ворох документов от Берга. Первые минуты ели молча, с почти животной сосредоточенностью уставших мужчин. Тепло еды, простой и грубой, начало разливаться по телу, прогоняя внутренний холод. Володя, доев, вздохнул, вытер пальцы платком и потянулся к папке.

— Так, господа… То есть, товарищи. Давайте по порядку. «Дело Безруковых-Ершовых, том первый: бумажный коллапс». — Он разложил несколько листов. — Пункт первый. Завещание. Александр Петрович оставляет всё движимое и недвижимое имущество своему сыну Павлу Александровичу Безрукову. Опекунами и распорядителями до совершеннолетия назначены… — он сделал театральную паузу, — …практически все, кроме нас с тобой, Юр. Фон Берг, какой-то швейцарский банкир и, для проформы, Анна Артемьевна. Красиво. Ребёнок как козырная карта, которую все держат за пазухой.

Сергей, облизывая пальцы, кивнул.

— Стандартный ход. Ребёнок — он как чемодан без ручки: и бросить жалко, и тащить неудобно. Зато на него все бумаги можно переписать, чтобы у взрослых претендентов руки не чесались. Умно. Подлюче, но умно.

— Пункт второй, — продолжил Володя, — отказ Петра Александровича от наследства в пользу того же Павла. Текст, цитирую: «…не имею имущественных претензий… желаю остаться в стороне от семейных дел…». Подпись, печать нотариуса. Всё чисто.

Юра мрачно покрутил в руках ключ.

— Чисто-то чисто. Только не по-петровски это. Он бы написал что-то вроде: «От отрёкшегося отца денег не принимаю. И точка». А здесь… Словно не он писал. Словно ему кто-то диктовал. Или он боялся, что в каждой строчке его вычислят.

— Вычислят? — переспросил Сергей, наливая в жестяные кружки крепкий, как смола, чай. — А что, он что, шпион, что ли? «Белогвардеец Пётр, он же серый кардинал «III Б?»

Володя отпил чаю, поморщился от крепости и сказал тонко, почти невесомо:

— Не шпион. Просто человек, чья фамилия и происхождение в нынешнее время уже как готовое обвинительное заключение. Его отказ не от денег. Это отказ от себя прежнего. От своей фамилии. Легальный способ сменить кожу. Или… его заставили это подписать, пообещав что-то взамен. Например, жизнь.

Сергей присвистнул, восхищённо глядя на Владимира.

— Эх, Владимир, как ты это красиво завернул… «Легальный способ сменить кожу». Жаль, что не я сказал. Я так только учусь свои мысли в такие кружева заворачивать. У меня обычно проще: «Заткнули глотку, вот он и расписался». Но твоя версия мне больше нравится, она с перчиком. С ароматом трагедии.

Все трое на миг улыбнулись. Володя кривой, усталой усмешкой, Сергей широко и с одобрением, Юра — тихо, но тепло. В этой улыбке было признание мастерства и горькое понимание правды.

— Пункт третий. — Володя постучал пальцем по другой бумаге. — Наши дома, Юр. Согласно этим справкам, они не национализированы. Они… «временно переданы в оперативное управление Жилкомхоза для заселения трудящимися, остро нуждающимися в улучшении жилищных условий». И одновременно тут же постановление о сохранении за законными наследниками права на проживание и ведение хозяйства в части помещений.

Юра хмыкнул, отпивая чай.

— То есть, в нашем доме могут жить десять рабочих семей, а нам с Мари полагается чулан под лестницей? И это называется «право»?

— Именно, — кивнул Володя. — Юридический оксюморон. Право без содержания. Как суп без бульона — одна вермишель и морковка.

Сергей расхохотался, хлопнув себя по колену.

— Ну вы даёте! Оба! Оксюмороны, смена кожи… Я тут один простушка, что ли? Ладно, объясню по-своему. — Он откинулся на спинку табурета, приняв позу лектора. — Система — она как та хозяйка, у которой мы с Юркой на постое стояли в семнадцатом. Баба Катя. Добрая, в общем-то. Но своя логика у неё была, железная. «Мальчики, — говорит, — вы у меня живите, я вас кормить буду. Но сапоги ваши я на продажу выставлю, потому как они слишком хорошие, вам такие не надо, вы их на фронте сносите. А деньги я вам на книжку положу. На чёрный день». Вот и ваши дома как эти сапоги. Система их себе «на время» взяла, а вам книжечку с цифрами оставила. Красиво?

Юра не выдержал, рассмеялся по-настоящему, здоровым, молодым смехом, которого, казалось, в нём уже и не осталось.

— Боже, Серж, ну ты сравнил! Баба Катя! А помнишь, как она тебе потом всё носки штопала, пока ты ей про свою несчастную любовь к прапорщице рассказывал? А сама всё поддакивала: «Ах, Серёженька, да она дура, что тебя не оценила!».

— И усы я тогда, кажется, даже распустил от горя, — с комической скорбью вздохнул Сергей, поглаживая свои великолепные усы. — Но она меня на ноги поставила. Буквально. Носками.

Даже Володя не удержался, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Атмосфера в комнате стала не просто тёплой, а по-домашнему уютной. За окном выл ветер и хлестал дождь, а здесь, в этом полуподвале, среди оружия, бумаг и запаха жареного лука, было безопасно и тепло. Юра, всё ещё улыбаясь, потянулся к папке и вытащил письмо, пробежал его глазами. Улыбка смылась с лица, он сдвинул брови, внимательно всматриваясь в слова и буквы. Смысл написанного был равнозначен записке, разве что чуть больше слов и некоторой патетики.

— А это, между прочим, наш главный «оксюморон». — Юра поставил чашку, которая замерла в руке с прочтения письма. — Серёж, та первая улика, что я передал Алексею, у тебя здесь? Записка из кабинета, что без дат и штемпелей?

Сергей, не говоря ни слова, наклонился, нажал на защёлку и вынул из ящика стола тот самый пожелтевший листок на фамильной бумаге. Положил его на стол перед лампой. «Матери и брату не пишу по причинам, которые они поймут. Остаюсь здесь. Не ищите. Пётр». Юра рядом пристроил только что прочтённое письмо, с польским штемпелем и подписью Петра:

— Ну? — спросил Юра, глядя то на Владимира, то на Сергея. — Что скажете, специалисты? Смысл один, почерки разные. Серёжа с Володей, не сговариваясь, взяли по документу и обменялись.

Володя взял записку. Повертел в длинных пальцах, будто скальпель. Провёл подушечкой указательного пальца по строчкам, не касаясь бумаги.

— Написано одной рукой. Ровно. Слишком ровно для прощального слова. Но… — Он вдруг поднёс листок ближе к свету. — Смотрите на нажим. Вот тут, на слове «здесь», нажим сильнее, чернила въелись. И вот тут, на подписи «Пётр», нажим такой же уверенный, почти рвущий бумагу. А в середине фразы буквы бледные, словно писали в задумчивости. Это не копия. Это… черновик.

Юра молча смотрел на листок записки, и вдруг его лицо исказилось не то от понимания, не то от тошноты. Сергей лишь грустно вздохнул. Он уже всё понял, методично просматривая папку и обнаружив акт, составленный рукой Александра Безрукова, но не стал перебивать Владимира, подтвердившего его догадку.

— Отдай сюда, — хрипло попросил Юра, и Володя протянул ему записку. Юра долго вглядывался, водя пальцем по контурам букв «П» и «р», потом резко откинулся на спинку стула, закрыв глаза.

— Чёрт возьми. Это… это похоже. На его почерк. На отцовский! Ведь и правда, у Пети и отца похожая рука, чем Петя пользовался, отдавая денщику записки. Только здесь не такой аккуратный. Он сам… Он сам это сочинил? Черновик для легенды о том, как его сын «добровольно» исчез? Твою мать, я не помню точно, но похоже.

Сергей молча выложил «Акт об отречении Александра Петровича Безрукова от сына Петра ввиду непримиримых политических разногласий». Дата: осень 1918-го. Печать, подпись отца, всё как полагается.

— Ты правильно вспомнил, один в один. Странно только, что черновик остался, вряд ли его оставил твой покойный отец. Я б на его месте избавился бы. Но факт есть факт, с эмиграцией всё мутно, твоего брата не заставили написать, не просто подделали. Архитектор лично чертил план.

Он ткнул пальцем в папку Берга. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Юра первым её нарушил, чтобы выплыть из новой трясины:

— А вот здесь, — он указал на бумагу с польским штемпелем, — точно не отца.

Володя прищурился, рассматривая письмо:

— Это почерк писаря, который старательно копирует чужую манеру, но боится выйти за рамки. Видишь, Юр? «П» в слове «Пишу» — она сломана, будто писавший задумался на середине буквы, забыв, как её вести дальше. Это работа.

— Тоже фальшивка, однозначно, — проговорил Юра, словно уже смирившись и как-то устало. — Петя никогда не упражнялся в излишней словесности и каллиграфии, я не могу его представить, задумавшимся над написанием буквы «П», и от этого длинного текста веет… той же изворотливой словесностью, не Петей. Он написал бы иначе.

— А вот штемпель, похоже, родной, — хрипло заключил Сергей, и его усы дёрнулись в сторону папки Берга. — Смотрите, что у нас по итогу прибавилось. Первое — грозный «Акт об отречении Александра Петровича Безрукова от сына Петра ввиду непримиримых политических разногласий». Второе — изящное длинное «Письмо из Польши» на хорошей бумаге с варшавскими штемпелями. Текст, полный грусти и решимости не возвращаться «в страну, отвергнувшую все идеалы чести, совести и присяги». Подпись такая же: «Пётр». Третье — нотариальный «Отказ от наследства» того же Петра в пользу Павла. Сухой, казённый, заверенный.

— Триптих, — заключил Володя, водя пальцем от документа к документу. — Сначала отец отрёкся, значит, сын — предатель семьи. Потом сын подтвердил разрыв из-за границы. Значит, предатель и родины. Итог — он великодушно отдаёт всё брату-младенцу. Красиво. Легенда, сшитая на совесть. Значит, искать надо не Петра Безрукова, — добавил Володя, поднимая глаза на Сергея, — а этого писаря и следы той операции, которая Петра «изъяла». С чего начнём?

Тот не ответил — уже листал остальные бумаги из папки Берга. Счета, расписки, старые сопроводительные письма конторы. Его взгляд скользил по строчкам, выискивая знакомые закорючки. И вдруг замер на одном листке, рутинном уведомлении о переводе средств, датированном 1919 годом. Мелкий, аккуратный канцелярский почерк.

— Вот, — он сказал тихо, почти благоговейно, и положил этот листок рядом с «польским письмом». — Смотрите на заглавные буквы. «П» с тем же самым изящным завитком. «Р» с идентичным хвостиком. «Т» с едва заметным наклоном вправо. Это не совпадение. Это один автор. — Сергей ткнул пальцем то в служебный бланк, то в польское послание. — Работник конторы Берга. Мелкий клерк, писарь. Он в 1919 году вёл текущую документацию вот этим своим почерком. А потом, когда понадобилось, ему дали задание: создать письмо от имени Петра Безрукова. Он написал красивое, обстоятельное письмо из Польши, крупно и размашисто, но с теми же роковыми закорючками, которыми вёл документооборот в конторе. Он себя выдал, этот артист.

— А зачем тогда акт об отречении отца? — спросил Юра, указывая на первый документ. — Если Петра и так вычёркивали из жизни? Это же лишний шум.

— Фундамент, — отрезал Володя, не отрывая взгляда от почерков. — Морально-политический фундамент. Отец, глава семьи и источник всех благ, публично клеймит сына как отщепенца. После этого любой отказ Петра или его исчезновение выглядит не как трагедия или преступление, а как логичное следствие его собственного выбора. Система покрывает себя со всех сторон: семья, общество, закон. Всё сходится.

— И штемпель польский не поддельный, ты прав, Серёж, — додумал Юра, и его голос стал плоским от понимания. — Его купили. Этот писарь, сделав свою работу, действительно уехал в Польшу, то ли по плану, то ли его туда отправили, чтобы замкнуть цепь. Поэтому проверка покажет: да, письмо из Варшавы. Всё чисто. Легенда безупречна.

Сергей откинулся на спинку табурета, сложив руки на груди. В его глазах светилось невесёлое профессиональное восхищение.

— Вот это работа… Чистая, многоходовая, с обратной связью. Не человека убили — личность стёрли. Заменили её бумажным пугалом, собранным из чужих подписей и почерков. И это пугало так хорошо сделали, что оно переживёт всех участников. И выполнит свою функцию, отпугнёт всех. Кто сунется к врагу народа? Да и ему обратно дорога заказана. — Он посмотрел на Юру. — Твой брат, Юр, стал жертвой не бандитов, а архивных асов. Его не расстреляли. Его… подшили в дело. Как негодный документ.

— Тогда завтра, — сказал Юра, глядя на пламя в буржуйке, — мы начинаем вытаскивать живых людей из-под этой бумажной горы. Серёж, ты копни этого «писаря». Может, ещё какой-то след найдётся. Мы теперь не просто ищем Мари. Мы… разматываем целый заговор. Против нашей же семьи.

— Ага, — кивнул Сергей, снова наливая чай. — Только не против семьи. Против отдельных её членов — тебя, Петра, Мари. Чтобы очистить поле для нового «проекта». Для Павла. Которым, видимо, легче было бы управлять. И который — прости, Юр — плод самого чудовищного преступления в этой истории.

Юра сжал кулаки, но не от ярости, а от сосредоточения.

— Тогда план остаётся в силе. Завтра в деревню, к Мари. Тебе, Серёж, Берга опохмелять и копить всё, что найдёшь по Петру и по этим «кульбитам» с домами и наследством. Надо понять, на какие деньги мы будем вытаскивать Мари с Павлом и ставить их на ноги. А там… увидим... Главное, вытащить их обоих, Мари и Пашу, из этой паутины.

— Из паутины, говоришь? — Сергей усмехнулся, поглаживая усы. — Паутина — она липкая. Отдирать будем медленно и с умом. А чтобы ум работал, надо выспаться. — Он встал, потянулся, кости хрустнули. — Володь, тебе кровать. Юр, тебе мой походный тюфяк на полу. Я сегодня дежурю, у меня ещё один «клиент» должен был к ночи просигналить.

— Заеду утром в Мариинскую больницу, подам запрос на постоянное место работы и можно в путь, — сказал Владимир. — Но меня не оставляют в покое слова тётки Лиды, что Мари нас не примет, что она и от нас прячется.

— Так возьмите эту валькирию с собой, в чём проблема? — поинтересовался словно мимоходом Сергей.

— Мари её примет, но меня она ненавидит, как Безрукова, ты не видел её взгляд, Сереж.

— Тем не менее она извинилась перед тобой. По-моему, искренне. Поверь мне, — Володя повернул голову к Юре, — для неё слово многого стоит, и на самом деле она человек незлой, я помню её. И да, я согласен, она нам нужна. Узнает, что Петра стёрли, а за Павлом кто-то охотится, как за наследником, готов поспорить, она в стороне не останется, если отдала тогда Мари часть денег за свой дом.

— Тогда порешали, билеты берём сначала до Гатчины, потом — до Воронежа. Уговаривайте тётку… с копьём.

Володя скинул халат и повалился на узкую кровать, почти мгновенно погружаясь в сон истощённого организма. Юра молча развернул на полу ватный тюфяк, скинул сапоги и гимнастёрку, остался в застиранной тельняшке. Сергей задул лампу, оставив только тусклый красный отсвет из щели буржуйки. Он сел к столу, положив перед собой револьвер и блокнот, и закурил. Его силуэт с подкрученными усами был похож на сторожевого пса у входа в пещеру.

Юра лежал в темноте, слушая ровное дыхание Володи и тихое потрескивание углей. Он смотрел на отсвет на потолке и думал не об отце, не о предательстве, не о юридических кошмарах. Он думал о завтрашней дороге. О том, что ключ в его кармане всё ещё кажется тёплым. И о том, что, наконец, осознал — в этой комнате, пропахшей табаком, оружием и жареной колбасой, ему было по-настоящему хорошо. Потому что люди вокруг были своими. А значит, и дом был здесь. Пусть на одну ночь.

Сергей, словно угадав его мысли, тихо хмыкнул в темноте.

— Спасибо, что в девятнадцатом помог мамку из города вывезти, Юр. Я до сих пор скучаю по своему ворчливому старику и сестре. Будь проклят этот тиф и эта война. Так что ищи свою семью. Кроме смерти всё решаемо, поверь.

Глава 14. Юридическим языком

Утро ворвалось в подвал не солнечным лучом, а грохотом чугунной заслонки. Сергей уже воевал с печкой, пытаясь оживить остывшие угли.

— Подъём, кавалерия! — гаркнул он, ставя на стол закопчённый чайник. — Кофе не обещан, зато есть сладкий чай и вчерашний хлеб. Жить будем.

Завтрак был коротким и суровым, как перед наступлением. Володя даже с чёрствой горбушкой умудрялся сохранять интеллигентность, стряхивал крошки с колен и поправлял воротничок. Сергей ел с ножа, попутно чертя что-то в блокноте.

— Разделяемся, — скомандовал он, допивая кипяток. — Володя — в Мариинскую. Тебе нужна легализация и «броня». Если спросят, где был — говори, тиф свалил, только оклемался. Врачи сейчас на вес золота, лишних вопросов не зададут.

— А ты? — спросил Юра, затягивая ремень.

— А у меня хозяйственные дела, скажем так, — ответил Сергей, проверяя барабан нагана. — Надо кое-что проверить по старым каналам. Адреса деревни пока нет, но к вечеру будет точно. В любом случае встречаемся вечером на вокзале. Билеты я возьму. Ну, с Богом. Юра, твоя цель — Берг. Не пережми, но и не отпускай.

Юра вышел на улицу. Петроград встретил промозглым ветром и серыми тучами, в прорехах которых кое-где было видно клочки голубого неба. Он шёл по Гороховой, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. В кармане шинели, рядом с документами, лежала материнская перчатка — единственное, что он забрал из родного дома.

Но думал он не о ней. Его занимала другая мысль, холодная и ясная. Берг, при всей своей скользкости, — не враг, а сейф. Отец всю жизнь строил вокруг себя крепости изо лжи и обязательств, думал, что управляет людьми, как фигурами. Но те, оставшись без игрока, начали жить своей жизнью. И Берг теперь — хранитель ключей от дверей, которые отец запер перед смертью.

«Интересно, — подумал Юра, сворачивая в переулок, — понимает ли сам Берг, что он сидит на пороховой бочке? Торгуется он не за деньги, а за право не быть взорванным прошлым».

Эта мысль придала Юре уверенности. Он намеревался не просить. Он шёл забирать ключи. А если все ключи ему не сдадут, у них в хозяйстве найдётся отличная отмычка.

В парадном, где располагалась контора, пахло сыростью и кошками, но стоило открыть массивную дубовую дверь с медной табличкой, как время отступало на десять лет назад, впуская в старые дорогие кабинеты.

В помещении стоял тяжёлый, спёртый дух: смесь несвежего табачного дыма, дорогого одеколона и валерианы. Юра не сел. Он встал перед массивным дубовым столом, положив ладонь со старым шрамом на костяшках прямо на папку с документами. Берг сидел напротив, нервно поправляя манжеты. Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльные гардины, безжалостно высвечивал его серую, небритую кожу и красные прожилки в глазах. Он выглядел как загнанный в угол человек, который всё ещё надеется выскользнуть через мышиную нору.

— Я пришёл не за наследством, Роберт Людвигович. — Голос Юры был тихим, но в этой тишине звенела сталь, от которой у поверенного холодело внутри. — Я знаю, что по вашим бумагам оно принадлежит Павлу. Оставьте это. Я пришёл за своим.

Берг непонимающе моргнул, его пальцы судорожно перебирали мраморное пресс-папье, словно он искал, чем защититься.

— За своим? Юрий Александрович, помилуйте, время сейчас такое... Все счета заморожены, декреты, национализация... Мы ходим по лезвию ножа!

Берг так разнервничался, что стал обращаться к Юре, как прежде привык, не по полному официальному имени, как при крайней встрече. Но это никак не могло помочь старому пройдохе показаться ближе, чем он был на самом деле. Старое доброе осталось где-то далеко. Сейчас, после вскрывшегося нарыва последних лет, осталась только острая неприязнь и стремление выжать друг из друга возможный максимум.

— Не путайте наследственную массу с личными накоплениями, — перебил Юра. Он говорил чётко, разделяя слова, как на допросе пленного офицера. — Отец установил «лимит» для матери. Триста рублей в месяц. Выплачивалось исправно, я проверил ведомости. Но мне, как офицеру, тоже полагалось содержание.

— Мы переводили средства исправно! — воскликнул Берг, хватаясь за соломинку. — Вплоть до семнадцатого года. Все квитанции сохранены!

— В Германскую — да, получал, — холодно кивнул Юра. — А потом, в Гражданскую, когда началась неразбериха, и я попал... скажем так, в долгую изоляцию, транзакции встали. Я физически не мог их получить. Средства должны были возвращаться на счёт отправителя. И здесь, в конторе, начисления должны были продолжаться. Они шли? Или вы списали меня в расход?

Берг замялся. Врать, глядя в эти ледяные, по-волчьи спокойные глаза, было не просто опасно, а физически трудно.

— Начислялось. Формально. На ваше имя открыт субсчёт в домовой книге расходов. Но вы же понимаете... восемь лет. Инфляция сожрала всё. Керенки, совзнаки — это теперь просто бумага для растопки.

— Я говорю о валютном эквиваленте, в котором отец хранил средства семьи. Не держите меня за идиота, Роберт Людвигович. Я знаю отца. Он не доверял рублю ещё в четырнадцатом, а уж в семнадцатом и подавно. Я требую выдать мне эти средства.

Берг всплеснул руками, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Это невозможно! Наличности в кассе нет! Основные активы на счетах... э-э-э.… за границей. В Цюрихе. Доступ к ним ограничен мандатами, границами! Я не могу просто так взять и вынуть деньги из воздуха!

Он подался вперёд, пытаясь перехватить инициативу, давить на совесть, брызгая слюной:

— И потом, Юрий Александрович, побойтесь Бога! Ваш дом стоит пустой. По закону я обязан был ещё два года назад заселить его трудящимися. Я плачу взятки в Жилкомхоз из собственного кармана, чтобы сохранить родовое гнездо, чтобы там не устроили коммуналку с примусами в гостиной и портянками на люстрах. А вы требуете с меня...

— Дом и моё содержание — это разные юридические сущности, — отрезал Юра. Лицо его оставалось каменным, ни один мускул не дрогнул. — Взятки — это ваша личная инициатива и ваши риски как управляющего, желавшего сохранить клиента. А накопительный счёт — это прямой долг.

Он наклонился над столом, нависая над юристом, и Берг почувствовал запах оружейного масла и чужой беды, исходящий от этого человека.

— Если вы сейчас скажете, что денег нет, я инициирую проверку всех проводок вашей конторы за последние пять лет. Думаю, товарищам из финотдела будет крайне интересно узнать, почему средства на содержание «белого офицера» не были экспроприированы, а растворились в неизвестном направлении. И на какие средства вы сами живете так... широко.

Берг побледнел. Капля пота скатилась по его виску, запутавшись в бакенбардах. Он понял: перед ним не просто солдат, а человек, которому нечего терять. Несколько секунд он ещё сидел молча, будто прикидывал, где соврать, куда ускользнуть, за какую бумагу ухватиться. Но ускользать было некуда.

— Хорошо... — просипел он наконец. — Хорошо. Но всей суммы здесь нет. Это физически невозможно. Есть двести фунтов стерлингов. И немного в царских червонцах. Остальное будет только переводом из Швейцарии. Это хлопотно, нужны каналы, время...

— Двести фунтов сейчас рублями. На остальное пусть будет долговая расписка с графиком погашения. И документ, подтверждающий перевод остатка в течение месяца. — Юра подвинул к нему лист бумаги и чернильницу. — Пишите, потом заверим у нотариуса рядом. «Я, Роберт фон Берг, обязуюсь...»

Берг писал, перо царапало бумагу, оставляя рваные, нервные следы и кляксы. Руки его дрожали так, что хвостик пера дёргался и подпрыгивал. Когда он отсчитывал купюры и монеты из потайного ящика сейфа, звон золота казался оглушительным в тишине кабинета. Юра сгрёб деньги, не пересчитывая, спрятал во внутренний карман шинели. Взял бумагу, подул на чернила.

— Вы распорядитесь о нотариусе? — уточнил он, словно делая контрольный выстрел.

Берг подошёл к двери; осанка у него была прямой, но ноги шаркали, выдавая состояние владельца.

— Галочка! — крикнул он. — Нотариально заверить у Олега Михайловича. Проводите!

— У вас месяц, Роберт Людвигович. — Берг оглянулся, и Юра посмотрел ему в глаза. — И молитесь, чтобы перевод пришёл вовремя.

Он развернулся по-уставному и вышел, гулко стуча сапогами по паркету. Дверь закрылась. Берг с шумом выдохнул, снял пенсне и уронил голову на ладони, массируя виски. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая болью в левую руку. Замок снова щёлкнул.

— Забыли что-то? — простонал Берг, не поднимая головы, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Не забыл, а вспомнил, — раздался незнакомый насмешливый голос, от которого у Берга по спине пробежал мороз.

Глава 15. Хозяйственник в кожанке

На пороге стоял Сергей. Он медленно закрыл за собой дверь на защёлку и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Усы шевелились в усмешке, но глаза оставались колючими.

— Ушёл, — констатировал он. — Благородный человек Юрий Александрович. Юридические тонкости, расписки, честь офицера... Верит в силу чернил. Скука.