Наследие графского рода

В углу стояла карандашная пометка другим, твёрдым почерком: «15.11.1914. Не отправлять. А. Б.» Бумага была хорошей, фамильной, с водяным гербом из переплетённых литер «Е» и «Ш» под графской короной.

Юра уже открывал второй конверт. Его пальцы, привыкшие разбирать затвор винтовки вслепую, сейчас не слушались. Он развернул лист и замер. Володя увидел, как кровь отлила от лица друга, сделав его похожим на мертвеца.

— Что? — хрипло спросил Володя. — Что там, Юра? Читай!

— Не могу... — Юра отшатнулся, словно бумага была заражена тифом.

Володя вырвал письмо у него из рук. Поднёс к лампе. Бумага была пятнистой, словно на неё капала вода. «Володя... Если ты жив, пристрели меня. Или его. Лучше бы мы все умерли...» Володя читал, и его дыхание сбивалось на свист. «Он пришёл вчера ночью. У него есть ключи от всех дверей, даже от моей спальни. Он сказал, что я должна быть благодарна за крышу над головой... Я кричала, звала отца… Но дом пустой. Я мылась три часа, но этот запах... запах табака и старого человека... Я больше не могу...»

Володя не дочитал. Письмо выпало из рук. Он согнулся пополам, хватаясь за край стола, и его скрутил сухой, мучительный рвотный спазм.

— Тварь... — взвыл он, сползая на пол и сжимая виски кулаками. — Мою сестру... В моём доме... Сука!

Он ударил кулаком по паркету, раз, другой, сбивая костяшки в кровь, не чувствуя боли.

— Я выкопаю эту паскуду! Я его своими руками...

Юра стоял неподвижно, прислонившись спиной к шкафу. Ему хотелось исчезнуть. Превратиться в пыль. Это сделал его отец. Та же кровь, что течёт в нём. Он чувствовал себя соучастником без вины.

— Встань, Володь. — Голос Юры был страшным — абсолютно лишённым интонаций. Мёртвым. — Мы должны увидеть третье.

— Сейчас… — прохрипел Владимир.

— Встань! — рявкнул Юра. — Мы должны знать всё!

Он поднял третье письмо. Оно было пугающе аккуратным.

— Середина 15-го года.

Володя, шатаясь, поднялся. Взглянул на строчки:

«Милый Володенька. Александр Петрович — святой человек. Он так добр ко мне. Я счастлива быть под его опекой...»

Уставился на Юру остекленевшим взглядом:

— Она... она сломалась?

— Нет. Она пыталась выжить. Ты можешь представить, чтобы наша Мари сказала: «святой человек»? И «милый Володенька»? Это не её слова. После того сравнения с породистой кобылой, о котором ты сам мне говорил? Тут всё не так, словно наоборот. Это шифр, Володь. Мари надеялась, что ты поймёшь. — Юра вдруг схватил тяжёлое бронзовое пресс-папье со стола и с силой швырнул его в стену. Удар, звон, вмятина на обоях. — Он дрессировал её! Мой отец дрессировал твою сестру как собаку! А Сенька...

Юра схватил записную книжку, лежавшую рядом.

— А Сенька смотрел. И записывал. И продавал. — Юра ткнул пальцем в страницу. — Смотри. 1921 год. «Получено от Г. И. Берга за молчание».

Его глаза, красные и влажные от бешенства, сузились.

— Берг... — прошипел он. — Берг здесь. В городе. — Он метнулся к стене, где висела старая коллекция оружия. Сорвал охотничий кинжал, проверил лезвие пальцем. — Я его наизнанку выверну.

Владимир перехватил его руку. Жёстко. Как в окопе перед панической атакой.

— Пусти! Он соучастник!

— Если ты убьёшь его сейчас, мы потеряем Мари навсегда! — крикнул Володю ему в лицо.

Оба замерли, тяжело дыша.

— Берг — единственный, кто может знать, где она сейчас. — Володя говорил быстро, слова, казалось, опережали мысли. — Твой отец умер два года назад. А эти письма до сих пор здесь. Не сожжены за ненадобностью. Берг. У него все документы. Все адреса. Все явки. — Владимир разжал пальцы, отпуская руку друга, но не отводя взгляда. Юра кивнул:

— Убьём его, и ниточка оборвётся, да, нельзя. Сенька — просто исполнитель, он может не знать точного адреса в губернии. А Берг — это архив, согласен. — Юра поднял с пола письма Мари, отряхнул их с пугающей нежностью и убрал во внутренний карман.

— Сначала Мари. Месть потом. И нельзя сразу показывать Бергу степень своей осведомлённости, — заключил Володя. — Мы её найдём. Это не обсуждается даже.

Короткое объятие, удар плечом о плечо. В темноте оба коротко выдохнули.

— Спим. Ночью его не разыщешь. В шесть будем на ногах. Поедем к портному. Спросим, как кроят тишину.

В глазах Юры плескалось ожидание и какая-то нехорошая, первородная тьма.

Шаги Владимира затихли в коридоре. Завтра у них будет Берг.

Глава 11. У поверенного. Берг

Контора Роберта Людвиговича фон Берга напоминала бюро ритуальных услуг высшего разбора. Здесь не хоронили, здесь оформляли переход. Воздух был густ от запаха дорогого воска для полов, лака для дерева и тонкой, невыносимой пыли, которая оседает только на очень старых и очень дорогих бумагах.

За монументальным столом, похожим на алтарь, восседал сам Берг. Он был невысок, сух, и сидел с такой неестественно прямой спиной, будто его кости были скреплены проволокой. При их появлении он не встал, лишь поднял голову, и свет лампы с зелёным стеклянным колпаком выхватил из полумрака его лицо: острые черты, тонкий, бескровный рот, глаза за стёклами пенсне, похожие на две чёрные булавочные головки. Он напоминал расчётливого агента похоронного бюро, который вот-вот возьмётся сантиметром снимать мерки с покойника, чтобы точно рассчитать стоимость гроба и предъявить максимальный счёт за роскошь ближайшим родственникам. В один конец, откуда не возвращаются.

Его руки, узловатые, с длинными, жёлтыми от табака и чернил пальцами, лежали на столе не просто так. Они обнимали массивное бронзовое пресс-папье в виде спящего сфинкса. Большие пальцы медленно, с каким-то почти сладостным упорством, поглаживали холодный металл, будто это была единственная тёплая и живая вещь в этой ледяной комнате.

— Георгий Александрович. Владимир Сергеевич. — Голос у него был сухой, скрипучий, как перелистывание пергамента.

Берг был другом отца, вхожим и в семью, и в дом. Юра помнил Роберта ещё молодым, как тот с отцом учил его и Петю, наставляя по книгам юридическим нюансам и истории. И ещё раньше, как Берг привёз на званый ужин в честь дня рождения Юры в подарок деревянную саблю.

Официальное обращение по полному имени вместо того, которым называл раньше, сразу подчеркнуло пропасть, выросшую за эти годы. Старый повренный продолжил:

— Формальности соблюдены. Вот документы, касающиеся имущественных прав и интересов наследника Александра Петровича Безрукова.

Он произнёс это так, будто речь шла о передаче векселя. Безлично. Бесстрастно.

Юра взял папку. Кожа была холодной и податливой под пальцами. Он открыл её, и взгляд его, натренированный на фронте выхватывать главное из текста приказов, сразу нашёл ключевую строку. Он прочёл её про себя, потом ещё раз. Мозг отказывался складывать буквы в смысл.

«Павел Александрович Безруков, сын Александра Петровича Безрукова и Марии Сергеевны Ершовой...»

Воздух в роскошном кабинете вдруг стал разреженным и едким, как в окопе после разрыва. Юра не осознавал, что застыл, не дыша. Рядом Володя, уловив его оцепенение, едва заметно наклонился, чтобы увидеть, что же там написано. Его собственное лицо, обычно такое сдержанное, на мгновение стало абсолютно пустым.

— Кто... — начал Юра, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от внезапной сухости в горле. Он откашлялся, с силой вытолкнул воздух из лёгких и начал снова, уже громче, требуя ответа не от бумаги, а от человека за столом: — Объясните. Кто это?

— Законный наследник вашего отца. Ваш единокровный брат, — поправил пенсне Берг, не меняя тона. — По воле покойного всё недвижимое имущество переведено на его имя с установлением опеки до совершеннолетия. Оформлено всё в соответствии с законом.

Владимир заметил, как Юра резко подался вперёд, и шагнул ближе, готовый в любой миг его удержать.

— Зако-о-о-оном? Тогда где Мари?! – На лице Юры появилась странная нехорошая улыбка, полусумасшедшая, как у одержимого, и не предвещающая ничего хорошего. Володя придвинулся к столу и максимально близко встал к Юре чуть сзади. Опыт показывал, что реагировать, возможно, придётся молниеносно и жёстко. Иначе поиски закончатся, так и не начавшись.

— Не имею об этом никакой информации. Я исполнял волю клиента, желавшего упорядочить дом и жизнь в сложившейся ситуации, и защищал интересы несовершеннолетнего наследника по букве закона, — голос Берга стал суше, бумажнее. — Мария Сергеевна первоначально не выказывала сопротивления переезду в пятнадцатом году. Анна Артемьевна также не чинила препятствий своему отъезду. У меня не было оснований...

— Роберт Людвигович, — Владимир перебил всю эту канцелярскую риторику, — осень четырнадцатого. Мы только уехали. Потом «чрезвычайные обстоятельства», из-за которых она с пометкой «срочно» разыскивала по инстанциям место нашего распределения и вдруг — «не выказывала сопротивления переезду» и «будущий ребёнок». Объясните хронологию. Когда именно Александр Петрович «осознал ответственность»? Через неделю? Через месяц после нашего отъезда?

Берг замолчал. Это молчание было красноречивее всех слов в мире. Юра поднял на него глаза, и в них медленно проступало понимание, ужасное и окончательное. Берг достал бумагу и протянул Владимиру: «Роберт…купчая нужна будет в любом случае, но мне она может потребоваться через 3–4 недели для Сергея, ты знаешь Ершова, это необходимый аргумент. Возвращайся в город срочно, ты мне нужен. Александр Б.»

Тот быстро пробежался взглядом по тексту, нашёл дату. Владимир прикрыл глаза. Редко ему бывало так трудно совладать с лицом.

— Что ж, его совесть только что уехала на фронт. Всё можно, — глухо констатировал он.

— Он... это сделал... почти сразу, — прошептал Юра, сам себе не веря. — Пока я в эшелоне ещё не доехал до фронта... Пока я думал о ней... он...

Голос предавал. Юра схватился за спинку стула, судорожно глотая воздух.

— Не драматизируйте! — заговорил Берг быстро, защищая уже не людей, а сам принцип, скреплявший его мир. — Ситуация требовала немедленного урегулирования! Была достигнута договорённость с Сергеем Мироновичем! В условиях надвигающегося хаоса, позора и нищеты Александр Петрович предоставлял кров, обеспечение и законное имя ребёнку. Это был единственный цивилизованный выход.

— Цивилизованный выход?! — Володино лицо изменилось и потеряло всякую невозмутимость, так ему свойственную. Его спокойствие рассы́палось, и голос зазвенел холодной, братской яростью. — Вы о моей сестре говорите, как о разбитой китайской вазе! Её забрали, словно вещь! Загнали в угол! А вы, отец и этот... этот господин, сели и решили, как лучше оформить сделку! Купить её молчание, её жизнь, её ребёнка, чтобы не пахло скандалом!

— Ха... Цивилизованно... взял… — хриплый, надломленный хохот вырвался у Юры, глаза метались по комнате, не находя истинного предмета ярости. — А потом удивлялся, почему она сбежала! И всё это время... — Он обрушил на Берга взгляд, полный лютого презрения. — ...всё это время она... вы с моей матерью... вели учёт этой сделки? Она подписывала бумаги на содержание, опеку? Молчала? Называла это «добровольным»?! Я БЫЛ У НЕЁ!

Это уже был крик, срывающийся с петель.

— Она мне в глаза орала, что Мари — «не та»! Что сама уехала «добровольно», «с мужчиной старше отца», значит — жадная шлюха! Это она про девчонку, которую её законный муж взял силой, а она его столько лет прикрывала?! А вы это всё знали и оформляли! Крыса!

Юра и Володя сделали движение одновременно: первый в сторону Берга, второй встал между Бергом и Юрой. Володя пристально посмотрел Юре в глаза, молча, но хватка на плече и сам этот взгляд говорили яснее слов: не здесь. Не сейчас. Иначе всё пропало. Юра тяжело дышал, его трясло. Взгляд стал почти безумным, в нём читалась животная ярость, которая границ не знает. Хотелось разбить Бергу лицо в кровь, раздробить кости, размозжить череп. Или просто проораться и снести хоть что-нибудь. Но, встретившись с Володей взглядом, Юра понял. Сто́ит сорваться сейчас, и всё рухнет к чёрту: разговор, след, сама возможность найти Мари. От этой мысли из него будто выпустили весь воздух, словно из дирижабля — газ.

— Она же знала Мари... с детства…— выдал он в прострации. Потом прикрыл глаза, отодвигая эмоции. Не сейчас.

Володя посмотрел на Берга — тот стоял белый как полотно, но не смотрел на Юру. Не боялся броска или удара. Точнее, он боялся чего-то другого.

— Ещё раз, где Мари? — развернувшись к Бергу и заслонив собой Юру, спросил Владимир.

— Моя компетенция ограничена имущественными вопросами, — отрезал Берг, но в его глазах промелькнула тень.

— Я её брат. Единственный оставшийся родственник. Пропала моя сестра. Исчезла на несколько лет. Вы, как человек, оформлявший дела семьи, в которую она якобы «вошла», знали её. Имели с ней контакт. Я спрашиваю вас не как клиент юриста, а как брат: где моя сестра? Что с ней стало?

Это был прямой, человеческий удар, который миновал все юридические ширмы. Берг дрогнул, отвёл взгляд.

— Мария Сергеевна... приняла собственное решение. Её местонахождение после отъезда из имения мне действительно неизвестно.

Из-за спины Володи послышался неприятный звук ножек стула, прогромыхавших по полу. Юра подвинул массивный стул со своей стороны ближе к столу, плавно опустившись в него и положив ногу на ногу, откинулся на спинку, руки на подлокотниках начали медленно, зеркально друг другу постукивать пальцами.

Он заговорил размеренно, голос изменился, став сухим и кабинетным, но впечатление спокойствия было обманчивым. Злость внутри трансформировалась, словно питая резкий, въедливый рассудок.

— Приняла решение. В шестнадцать лет. Хорошо. Как поверенный семьи Безруковых, вы должны были оформить последствия этого «решения». Покажите мне, будьте уж так любезны, как Безрукову, актовую запись о рождении Павла. Мне нужна точная дата. — Взгляд был такой, словно он не говорил, а целился. Слова вылетали как выстрелы. Только поза напоминала больше экзаменатора.

Берг, уже застигнутый врасплох Владимиром, а теперь резкой сменой поведения Юры, машинально достал из папки лист, протянул. Володя взял его первым, пробежал глазами. Лето 1915-го. Молча передал Юре.

Тот взглянул на дату. Лицо его не дрогнуло, но в глазах что-то застыло, стало ледяным.

— Лето пятнадцатого, — произнёс он, глядя на Берга. — Значит, на момент рождения ребёнка Марии Ершовой ещё не исполнилось восемнадцати лет. Она была несовершеннолетней матерью. По законам Российской Империи, действовавшим на тот момент, в такой ситуации обязательно назначался опекун как над матерью, так и над ребёнком. Покажите документ об установлении опеки.

После короткой паузы Берг достал ещё один лист, плотный, с печатями. «Акт о принятии под покровительство и установлении опеки...» Юра взял бумагу, отметив про себя, что Берг эти документы находит быстро, выуживая из одной и той же толстой подшивки.

Глаза быстро бежали по строчкам.

— Пункт первый. Опекун над несовершеннолетним Павлом — отец, Александр Петрович. Пункт второй. Опекун над несовершеннолетней матерью, Марией Ершовой... — Он поднял взгляд. — ...также Александр Петрович Безруков.

Он положил документ на стол, аккуратно, как вещдок.

— Объясните с точки зрения Свода Законов. На каком основании чужой мужчина, не родственник и не супруг, назначается опекуном над несовершеннолетней девицей? Где ходатайство её законного представителя, отца? Где согласие самой Марии? Её подписи здесь нет. Зато есть подписи сторонних лиц: Александра Петровича... и моей матери. — Он сделал паузу. — Вы оформили передачу девушки под полный контроль человека, с которым её связывают лишь... биологические обстоятельства. И оформили это как «покровительство». Это не опека, Роберт Людвигович. Это акт закрепощения, прикрытый печатями.

Берг пытался сохранить лицо:

— Отец дал согласие! В условиях войны это была единственная гарантия обеспечения, защиты...

— Защиты от кого? — вкрадчиво и обманчиво мягко перебил Владимир, словно делал аккуратный надрез, который нужно углубить, и его голос приобрёл новую, отчётливо хирургическую остроту. — От него же самого?

— От внешних угроз: войны, нищеты и голода. — Желваки на лице Берга пришли в движение, он злился, цедя слова. Как профессионал, он почувствовал, как его начали ловить.

— От которых и сбежала сквозь ад войны с годовалым малышом. По данным свидетельств, — вспомнил Юра слова Володи о том, когда растворились слухи и стали говорить, что именье стоит пустое, — девушка исчезла, спустя два года после начала войны. Соответственно, и документов, возвращающих опеку матери, достигшей совершеннолетия, у вас нет. Как и снятия опеки с Безруковых старших. Или вы их можете нам показать?

— Активный розыск сбежавшей из-под опеки Марии Безруковой с сыном начался уже осенью шестнадцатого. Сразу после побега, — бесстрастно подтвердил Берг, начиная понимать, что лучше держать себя в руках. Этот мальчишка не зря получил блестящее образование, Николаевская гимназия и юридический Императорского Университета напомнили о себе. — Но оказался безрезультатным. Последние сведения указывают на «Воронеж — 1», в самом начале семнадцатого года, далее след безвозвратно потерян.

Володя, уже сидевший во втором кресле, держал на коленях ту самую жиденькую папку, раскрытую на одном документе.

— Ведя дело о наследстве, видимо, для чего-то необходимо… вовремя зафиксировать время прекращения поисков пропавшего без вести? Прямо как констатация юридического времени смерти. Сухая служебная записка.

Он подал документ Юре и тот взял лист. Его взгляд упал на строчки, и голос стал ровным, декламационным, как при чтении приговора:

— «...в результате активных поисков, проводимых по июль 1922 года, установить точное местоположение М. С. Ершовой с малолетним сыном не представляется возможным... Сумма розыскных расходов по делу за отчётный период составила...»

«Отец умер в 1920-м, — подумал Юра. — А расходы на розыск шли по 1922-й включительно. Значит, искали уже после его смерти. Кто? Зачем?»

Он поднял глаза на Берга, и в них не было ничего, кроме ледяной, неумолимой ярости.

— Так от чего вы её «защищали» все эти шесть лет, Роберт Людвигович, если она от этой «защиты» сбежала, а вы, как цепной пёс, гнались за ней до самого этого лета? Тратя на это деньги даже после смерти вашего основного клиента и плательщика по делу?

Юра сделал паузу, давая этому факту врезаться в сознание Берга, а потом резко сменил направление атаки. Его тон стал нарочито простодушным, почти издевательским:

— Вопрос на засыпку, как юристу. А то я в окопах подзабыл. Каков срок вступления в наследство по закону?

Берг, окончательно сбитый с толку этим переходом, пробормотал:

— Шесть месяцев...

— Шесть месяцев, — повторил Юра, и в его голосе не осталось и тени простодушия, только сталь. — Имущество оформлено на Павла. Александр — его опекун и распорядитель. Удобно: контроль над матерью, контроль над наследством сына. А через полтора года мать с сыном бегут. Просто так. От хорошей жизни.

Он наклонился к Бергу.

— Скажите, что заставляет женщину с младенцем бежать из-под «крова и защиты» в военное время? — Юра смотрел на Берга не мигая. — У нас есть несовершеннолетняя мать. Есть фиктивная опека, передающая её под полный контроль постороннего мужчины. Есть ребёнок, на имя которого выводится наследство из-под национализации. И есть ваши подписи под всей этой конструкцией. Для новых властей этого достаточно. Они не станут разбираться в крючкотворстве. Они увидят не сложность семейного дела, а насилие, прикрытое законом, и попытку вывести капитал через подставного наследника. Не ошибку, а состав. Саботаж под видом законности. Вы же сами слышите, как это звучит.

— Вы не докажете никакого насилия, это могут подтвердить только Мария Сергеевна или Александр Петрович. Первая пропала без вести, второй умер. Документов, подтверждающих этот факт, нет. Даже Анне об этом не было сказано. — На мгновенье на словах о Безруковой его лицо чуть скривилось, словно он сожалел о чём-то или от укола чего-то болезненного. Что не осталось незамеченным для Володи и узор сложился.

— Для вас это тупик. Я попрошу вас удалиться, господа, вопрос закрыт. — Берг тоже умел бить.

— Жаль Анну Артемьевну… — проронил Володя, и Берг резко вскинул голову на Юру.

Тот же перешёл на шёпот, и голос стал леденяще тихим:

— Если рухнет ваше дело, Роберт Людвигович, за ним рухнет всё остальное. Не только ваши махинации с опекой и наследством. Не только ваша репутация. Всплывёт каждая подпись, в том числе — моей матери. И первой под обломками окажется именно она. Не отец, которого уже нет. Вы, может быть, и выкрутитесь. А вот Анна Артемьевна для новых властей будет не брошенной женой, а живой сообщницей: женой фабриканта, женщиной, помогавшей выводить состояние и прикрывать всю эту конструкцию. Вы хотите утащить её за собой, туда же, под следствие, в подвал, под статью? После всего, что уже с ней сделали? Тогда молчите дальше. Но не делайте вид, будто это я её туда толкаю. Это будете вы.

Берг содрогнулся, а потом выдохнул и ссутулился, словно став старше ещё на десяток лет. Он снял пенсне, медленно положил его на зелёное сукно. Долго смотрел в серое питерское окно.

Когда он заговорил, голос был глухим и далёким:

— В конце четырнадцатого... Когда всё это стало ясно... Я предлагал ей альтернативу. Полное юридическое сопровождение. Документы. Возможность уехать. Начать новую жизнь. Вдали от всего этого. — Берг замолчал, сглатывая ком. — Я говорил, что долг выполнен. Что сыновья уже взрослые. Что можно... наконец... жить.

Володя, не сводивший с него хирургического взгляда, тихо вставил:

— Не просто новую жизнь. Новую жизнь — с вами.

Берг замер. Потом медленно, с бесконечной усталостью, кивнул.

Юра, всё ещё стоявший в тени своего гнева, не удержался:

— Мари — отцу? Как откупную за возможность забрать мать?

Берг резко поднял на него взгляд. В его глазах вспыхнуло оскорблённое достоинство.

— Нет. Что бы вы обо мне ни думали, Безруков. Тем более так. Александр… Его решение насчёт Мари было его собственным безумием. Я предлагал Анне уехать и до того, как это… устроилось. Просто уехать. Чтобы она могла дышать. — Он снова посмотрел в окно. — Она отказалась. Сказала, что будет ждать сыновей. Что это её долг. И что теперь уже поздно всё бросать, — он махнул рукой на папку, — когда нужно хоть что-то сохранить. Для детей. Чтобы не отняли всё. Я мог только… стараться, чтобы в этих бумагах… осталась какая-то щель. Лазейка для будущего.

— Вы зацементировали её в этой роли, — глухо проговорил Юра, и в его голосе теперь была не ярость, а горькое понимание. — Сообщницы. Хранительницы пустоты. И теперь вы можете либо позволить этой пустоте поглотить её окончательно, либо помочь нам отодвинуть её от эпицентра взрыва. Где всё, что не вошло в официальные папки?

Берг был сломлен. Молча он открыл нижний ящик, вынул толстую, видавшую виды папку. Положил её сверху на подшивку на стол. Порылся в ней и достал небольшую фотокарточку в картонном паспарту. Молодая Анна Безрукова.

Он коротко посмотрел на женщину, чей образ обрамлял подвыцветший картон. В этом взгляде было слишком много всего, чтобы прочесть по лицу, что творилось у мужчины внутри. Потом тихо, но чётко сказал:

— С вашего позволения… её я оставлю.

Не спрашивая, а уведомляя, он убрал карточку в глубину ящика и закрыл его с тихим щелчком. Выдохнул.

— Всё, что есть. Черновики, запросы, старые адреса, бухгалтерские бумаги. Контакты в Воронежской губернии, что проверялись. И... отказ Петра от наследства. Анна знает, что он жив, в Польше. Но само письмо… не передавайте. Растревожит только.

Володя забрал папку с подшивкой.

— Молчание в обмен на молчание.

Они вышли, дверь закрылась, оставив в кабинете Берга. Он был спокоен и даже ощущал что-то вроде облегчения, словно с него сняли груз, который он очень долго на себе нёс и только сейчас понял, какова была ноша.

Петроградский ветер ударил в лицо сырой, отрезвляющей пощёчиной. С Невы тянуло мокрым снегом. Володя глубоко, жадно вдохнул, словно вынырнул с глубины.

— Ты его уничтожил, — выдохнул он. — Я думал, он начнёт крутить параграфами, вызовет охрану, но ты... Ты пережевал его, Юра, как сухарь с голоду.

Володя глянул на друга. Спичка у того сломалась в дрожащих пальцах — только сейчас напряжение начало отпускать, сменяясь ознобом. Юра наконец закурил.

— Мы уничтожили. Твой надрез был точнее. «Новая жизнь с вами»...

У тротуара под тусклым фонарём, стояла пролётка. Лошадь, укрытая попоной, переступала с ноги на ногу, фыркая в торбу с овсом. На козлах, подняв воротник тулупа, дремал парень в кепке — Алексей, помощник Сергея. Сам Сергей стоял рядом, похлопывая лошадь по шее. Заметив вышедших, он шагнул навстречу.