Наследие графского рода

Юра медленно наклонился вперёд.

— Красиво. — Ему захотелось сплюнуть на пол. — Говори по-человечески.

Анна Артемьевна прикрыла глаза.

— Что?

— Правду, мама! Правду! Про Мари, про Петю!

— Что твой брат, единственный, кто остался верен присяге, отрёкся от нас, как от перебежчиков? Что он променял родных на польский флаг? Что отец бросил нас? И что он объявил Мари любовью всей своей жизни, и они уехали вместе? Это ты бы хотел прочесть?

Юра онемел.

— И я своей рукой, — продолжала она, и каждая фраза была как удар ножом, а голос лился на удивление ровно, — должна была тебе написать, что она... Что Мари уехала. Добровольно. Выбрала его. И что с тобой стало бы тогда, на фронте? Скажи!

Она замолчала. В её глазах стояли слёзы, выжигающие изнутри.

— Все бросили нас с тобой. — Сухим итогом выдала Анна. — Я не могла сказать… Не знала, как…

Юра замер.

— И ты в это поверила?

Она отвела взгляд и долго молчала, пытаясь совладать с дыханием.

— Я надеялась, если ты узнаешь, как это выглядело... что она уехала по своей воле...

— Ха! — Вырвалось у Юры почти истерическое куда-то в потолок. Он начал мерить шагами комнату, нервно разминая левой рукой пальцы правой, которая пыталась сжаться скрюченной судорогой в кулак. Анна вдохнула глубже и продолжила.

— Я говорила с Сергеем Мироновичем… Это…так. Юрочка, — голос треснул, — это бы и тебя раздавило. Я думала уберечь тебя от этой…грязи. А потом ты остыл бы. Ты поймёшь…

— Пойму что? — Он подошёл к ней, наклонился, облокотившись одной рукой о стол, а другой о спинку её стула, и заглянул в глаза. В них был затравленный, отчаянный страх, смешанный с чем-то ещё, горьким, смертельно ядовитым, почти болезненным. Она качнулась несколько раз, словно пытаясь совладать со спазмом или порывом, сохранив лицо. Но маска слетела.

— Поймёшь, что она не та! — Голос матери зазвенел прорывным торжеством отчаяния. — Что могло двигать ею, шестнадцатилетней девчонкой, кроме денег или расчёта, чтобы уехать с Сашей? Что? Сергей Миронович, а ты прекрасно помнишь, что он в дочери души не чаял, отпустил её с чистым сердцем! И ты знаешь, что это значит! Вот такая она, твоя Мари!

Женщина выплюнула яд и продолжила, пытаясь приводить доводы:

— А так ты бы никогда не узнал достоверно, могла ли девчонка влюбиться в мужчину старше своего отца. По любви или за деньги — неважно, ты бы забыл. — Взгляд её стал лихорадочным, и с каждым словом она будто убеждала уже не его, а саму себя. — Всё равно никто не знает, где она сейчас, даже фон Берг.

— Ты её боишься, — тихо сказал Юра.

Мать резко вскинула голову.

— Что ты сказал?

— Боялась. Потому что она была молода. И ненавидела, потому что он выбрал её вместо тебя.

— Замолчи! — Вырвалось у неё надорванным, животным звуком, но Юра продолжил.

— Потому что тебе легче было поверить в её расчёт, чем в его мерзость. Нужно было. Знаешь почему? Ты на что-то надеялась. Это мне надеяться не положено. Ты за меня всё про себя уже решила.

Она резко отодвинулась. Лампа качнулась, и тень метнулась по стене. Он опустил руки, выпуская мать и давая ей встать. Анна вскинула голову выше, и на лице вновь появилось до боли знакомое выражение. В комнате словно повеяло холодом.

— Не смей говорить со мной так.

— А как с тобой говорить? Как с бухгалтером? Как с жертвой? Как с матерью, которая восемь лет молчала?

— Я делала, что могла!

— Нет. Ты делала, что могла вынести.

Она открыла рот, будто хотела ответить резко, но вместо этого вдруг устало сказала:

— Иди к Бергу. Если тебе нужна форма. Документы. Адреса. Всё это у него. У Роберта. Он тебе разложит по бумагам.

— Мне не нужен бухгалтер, матушка.

Эти слова он почти выплюнул. Вышел в прихожую, схватил свою дорожную накидку. Из кухни показалась худенькая девчонка с узелком.

— Это вам в дорогу, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Анна Артемьевна велела. Хлеб ещё тёплый. И сыр.

Юра взял свёрток машинально.

— Она... всегда так, — добавила девчонка совсем тихо. — С того дня, как закончилась война. Каждый день к этому часу ставит самовар с ромашкой. И хлеб велит печь. Говорит, мало ли...

Он посмотрел на неё пристально.

— Мало ли что?

— Мало ли вы вернётесь. Говорит, Пётр Александрович, братец ваш, свежий хлеб любит, а вы... ромашковый чай.

Вот это было почти невыносимо.

Не слова матери. Не её оправдания. Не даже Мари. А то, что все эти годы она, может быть, вправду держалась за чайник, хлеб и порядок, как за последний способ не сойти с ума.

Юра молча сунул узелок под мышку и вышел навстречу ветру. Свёрток с хлебом обжигал ладонь сквозь ткань. Он шёл по ракушечному берегу к причалу, не видя ничего перед собой.

Море за домом гудело тяжело, как будто тоже было недовольно тем, что правда опять оказалась не правдой, а полуправдой, и опять из неё торчали острые, ржавые края.

Глава 7. Дорога обратно

Он сел в качающуюся на волнах лодку. Рыбак что-то крикнул, отталкиваясь от берега. Юра не ответил. Он смотрел на удаляющийся огонёк в окне дома, где женщина, только что назвавшая его любовь грязной и продажной, теперь, наверное, молча убирала со стола нетронутые чашки. И заваривала на завтра новую порцию ромашкового чая. На всякий случай. Вдруг.

Это было хуже любой ненависти: непрощаемо и абсурдно.

Он так и не оглянулся больше, когда лодка причалила к материку. Узелок с хлебом, ставший теперь остывшим и тяжёлым, словно гиря, болтался в его руке. Дорога до станции слилась в одно мутное пятно под ногами. Звуки мира доносились будто сквозь толщу воды: крики грузчиков, гудок паровоза, плач ребёнка. Всё это не имело к нему отношения. Внутри царила оглушительная, парализующая тишина после того шторма откровения. Как после близкого разрыва, когда сначала звенит в ушах, а потом медленно начинаешь понимать, что ещё жив и надо снова считать людей, патроны, дорогу.

Только когда он втиснулся в вонючую теплушку, прислонился к липкой от грязи стене и почувствовал, как содрогается и трогается вагон, эта тишина начала заполняться иным гулом, гулом нарастающей мысли.

В тёплом, спёртом воздухе теплушки, под дробный стук колёс, в голове Юры назойливо, как заевшая пластинка, крутилось одно слово: «добровольно».

Добровольно уехала. Добровольно не писала. Добровольно исчезла. Добровольно отдала себя на растерзание чужой жизни.

Про Мари говорили так, будто она или соблазнила отца, или дала ему согласие, или её вовсе уже и не было как живого человека, а был только скандал, который надо как-то уложить в приличные слова.

Юра прикрыл глаза, пытаясь не додумывать последнюю мысль, по позвоночнику пробежал холодок от самой макушки куда-то в пятки. Если такая мысль вообще придёт, то пусть последней.

От этого захотелось вернуться и вытрясти из матери что-то ещё: уже не слова, а настоящую правду, если она вообще ещё осталась под всеми этими слоями стыда, страха, гордости и женской злобы.

Он с силой разжал кулаки, почувствовав, как ногти впились в ладони.

Но если отставить в сторону всю эту... обиду. Просто подумать. Зачем изолировать Мари? Системно изымать её почту? Так фундаментально заметать следы? Организовывать переезд как продуманную военную операцию? Общаться с матерью через письма поверенного? Отец ведь не писал ей напрямую, о чём явственно сказали те бумаги в кабинете...

Такое у тебя «добровольно», матушка? Чёрта с два. Не клеится ваше папье-маше!

Взгляд упал на вновь автоматически сжатые пальцы. От этой гасительной реакции, дошедшей до автоматизма, никак не получалось избавиться. Юра резко выдохнул, разжал их, положил ладони на колени и смежил веки, отсекая внешний мир.

И только теперь он позволил себе впервые за всё время собрать услышанное не сердцем, а головой.

Письма забирали, значит, надо найти Сеньку. Отец держал мать на привязи не только деньгами. И после его ухода система не рассы́палась сама собой. Поверенный должен быть в курсе многого. Мари исчезла так, как исчезают не беглянки, а люди, за которыми следят. Пётр тоже исчез слишком удобно. Надо искать Петра и Володю, а с этим лучше к Сергею. Всё это не семейное безумие, не одинокая женская истерика. Это дело.

Эта мысль была холодной, почти сухой. И именно поэтому полезной.

Сначала понять. Потом найти. Потом уже всё остальное.

Он глубоко затянулся папиросой и впервые за этот день почувствовал не облегчение, нет, но что-то похожее на возвращение опоры под ноги.

К вечеру нужно было быть у Сергея.

Главный риск — время. И та самая ярость, которую он загнал в чулан сознания, но она билась там, грозя сорвать всё одним неверным движением. Терпение. Терпение и точность. Один неверный шаг, и след исчезнет навсегда.

Он открыл глаза. В окне серело. Не было усталости. Было напряжённое, звенящее состояние перед атакой. В кармане пальцы сжали уголок записки. Всё ещё талисман. Но теперь ещё образец почерка, как вещдок.

Поезд, фыркая, ещё не замер под сводами Николаевского вокзала, а Юра уже спрыгнул на перрон, не дожидаясь полной остановки. Холодный, пропитанный угольной гарью, воздух вокзального Петрограда ударил в лицо, но внутри горел уже чёткий маршрут. Он поймал первого попутного извозчика и назвал короткий адрес на Гороховой, в полуподвал, который теперь должен был стать его штабом. Отсюда всё и начнётся.

Глава 8. В конторе Сергея

Контора оказалась открыта даже в такой час. За конторкой сидел щуплый молодой человек в пенсне. Увидев Юру, он отложил перо.

— Вынужден был выехать по одному следу, но оставил сообщение. — Он протянул руку. — Алексей Пономарёв, помощник Сергея Петровича.

— По какому следу? — тут же спросил Юра, коротко пожав ладонь.

— По тому, что вы указали в письме. — Молодой человек кивнул на бумагу. — Про «пришлого Сеньку». Сергей Петрович сказал: «Имя может рассказать многое. Найду — узнаем, кому он служил и что видел». Он этим сейчас и занят. По поводу домов ваших и ершовских... — Служащий сделал небольшой, значительный жест, будто отмахиваясь от чего-то несущественного. — Он считает легальные запросы пустой тратой времени. Дома эти всё равно отнимут, «выдав по потребностям», как теперь говорят. Искать нужно не бумаги, а людей.

Юру будто ударило током. Сергей уже в деле. И мыслит так же.

Слово «добровольно» прозвучало материнским голосом в голове, которое внутренне сразу хотелось опротестовать.

«Мы всё узнаем. Найдём», — утвердил в который раз про себя Юра.

— Он просил передать, — продолжил служащий, — что дело запущено. Некоторая информация уже собрана. Есть один свидетель, который кое-что подтверждает. Сергей Петрович наказал: если вы появитесь, передать, чтобы за ним послали. Он приедет переговорить лично, согласовать дальнейшие действия. — Молодой человек слегка улыбнулся. — Вы же знаете Сергея Петровича. Он не успокоится, пока не будет знать все входы и выходы. А он... сейчас спокоен. Значит, он уверен, что след верный.

Юра слушал, и мышцы лица дрогнули, словно сбрасывая тот самый ледяной зажим, который держал его с Ласточкиного острова. В глазах, всё ещё острых и уставших, мелькнуло облегчение. Он встретился взглядом со служащим и кивнул медленно и весомо, со всей ясностью: ты мне помог, я это принял и отметил.

— Спасибо, — сказал он. — Он найдёт меня по старому адресу. Я обязательно его дождусь перед визитом к поверенному.

Парень кивнул и удалился в кабинет. В конторе стало тихо. Юра достал из внутреннего кармана смятый листок. Разгладил его ладонью по столу. «Не ищите». Он вгляделся в буквы. Крупные, но нечёткие, неровные — будто рука привыкла к другому наклону или писала в спешке, скрывая собственную манеру. И язык... Пётр, который в гимназии блестяще знал немецкий и мог цитировать Ключевского, не написал бы это сухое, казённое «по причинам, которые они поймут». Нет. Это не его слог. Это слог канцеляриста, составившего отписку. А «Пётр» в подписи был выведен с неестественно прямым, ученическим наклоном, как учатся писать дети. Что, если Петя не уезжал? Если всё это — такой же обман, как «добровольный отъезд» Мари?

— Алексей, — позвал он, словно команда на плацу вырвалась, отрывисто и громко. Дверь открылась через пару секунд. Парень не ожидал, что гость остался. — Слушаю, Юрий Александрович. Вы вспомнили что-то ещё?

— Да. — Он протянул записку Алексею. — Это я нашёл дома в кабинете отца. Бумага фамильная, почерк странный. Мне кажется, это фальшивка. Надо найти ниточку. Любую.

Алексей бережно взял листок, поднёс к свету, скользнув взглядом по водяным знакам с тем же деловым спокойствием, с каким принимал все поручения.

— Я всё передам. Сергей Петрович должен вернуться к ночи или завтра утром.

Юра кивнул и натянул накидку. Теперь у него были не только жгучее желание и собственная стратегия. Был первый, осязаемый результат по Мари. Серёга работал. След был. Это меняло расстановку сил. «И теперь, возможно, есть шанс докопаться и до правды о Петре», — подумалось с новой, острой горечью, когда он выходил на улицу и в лицо ударил прохладный свежий ветер.

Следующим этапом значился дом. Братья. Он двинулся по знакомой улице, шаг быстрый и ровный, но в груди под рёбрами ныла знакомая пустота. Нельзя надеяться впустую. Велика вероятность, что оба… не вернулись. Эта мысль, холодная и рациональная, шла рядом с ним, как тень. Она была не отчаянием, а оценкой рисков, которую он делал ещё на фронте перед отправкой разведгруппы.

Если за дверью будет тишина… Что ж, тогда он вернётся в свой пустой дом, дождётся Сергея, а потом — фон Берг. Операция не отменялась. Менялся лишь порядок действий.

Он свернул в свой переулок. В окне дома Ершовых горел свет.

Глава 9. Свет в окне Ершовых

Юра подошёл к дому Ершовых. Сенька? Или? Он постучал.

Шаги изнутри были неспешными, тяжёлыми. Мужскими. Дверь открылась.

Свет из прихожей упал на фигуру в дверном проёме, ослепив на миг. Юра щурился, различая сначала только силуэт: высокий, поджарый, в расстёгнутой на тощей шее гражданской рубашке. Пахнуло лекарственной настойкой, старыми книгами и холодным пеплом из камина.

Потом зрение приноровилось.

Юра увидел лицо, бледное, почти прозрачное на скулах. Губы тонкие, плотно сжатые. Но глаза... зелёные глаза Володи, всегда смеявшиеся первыми, сейчас были пустыми. Не мёртвыми, а остекленевшими, будто покрытыми тончайшей коркой льда. В них не было ни вопроса, ни удивления, только усталая, автоматическая фокусировка человека, слишком долго вглядывавшегося в мелкий шрифт при плохом свете. Он стоял, чуть подавшись вперёд, словно привык наклоняться к постели больного, а плечи были неестественно опущены и сведены. Правая рука, длинная, с тонкими, невероятно чистыми пальцами, едва заметно подёргивалась; большой палец машинально тёр указательный точным, выверенным до миллиметра жестом.

И вдруг эти остекленевшие глаза встретились с его взглядом.

Что-то в них дрогнуло. Лёд треснул. Мышцы вокруг глаз чуть смягчились. Уголок рта дёрнулся, потянулся вверх, и на мгновение получилась мимолётная, грустная улыбка, тут же растаявшая, но успевшая сказать без слов: «Как хорошо, что это ты».

Владимир увидел на пороге фигуру в пальто-накидке, заляпанном грязью до колен. Свет выхватил резкие тени под скулами, впалые виски, над которыми в тёмных волосах кое-где пробивались тонкие седые нити. Молодое лицо, словно состаренное под патиной. От него пахло железнодорожной копотью, махоркой и дорожным потом. Юра стоял, слегка расставив ноги, как будто качка вагона ещё не отпустила его или он по привычке готовился к прыжку. Его руки были сжаты в кулаки в старой, окостеневшей готовности. Голубые глаза, которые Володя помнил ясными, теперь сверлили пространство с тревожной, острой настойчивостью. Когда их взгляды скрестились, Владимир увидел, как зрачки Юры на миг сузились от света и узнавания. И в этом мгновенном движении промелькнула острая, почти детская радость, тут же задавленная железным усилием.

Тишина длилась три секунды. За это время они успели прочесть друг в друге годы отсутствия и один общий вопрос.

Володя первым нарушил молчание. Не улыбнулся вновь, только коротко кивнул и отступил от двери, делая шаг назад, в тёплый свет прихожей. Его голос прозвучал тихо, осипло, но ровно:

— Заходи, Юр. С дороги, поди, продрог.

Юра шагнул через порог. Дверь закрылась с мягким щелчком. Облегчение оттого, что он не один, уже накрылось тяжёлой волной нового вопроса: что случилось, если Володя здесь, один, и выглядит так, словно вернулся с бессменного дежурства?

Глава 10. Разговор с другом. У Володи

Володя снял с вешалки потёртый халат и набросил себе на плечи поверх рубашки.

— Снимай накидку. Пахнешь, как будто через половину России пешком прошёл на локтях.

Он кивнул в сторону двери вглубь дома.

— Иди, в кабинете отца тепло. Я чайник поставлю.

Юра механически расстегнул накидку, скинул её на сундук. Руки сами потянулись поправить гимнастёрку. Он последовал за Володей в кабинет Сергея Мироновича. Здесь было не так пусто, как у них. На полках стояли книги, на столе лежали разобранные хирургические инструменты, аккуратно разложенные на чистой ткани. И рядом стояла тарелка с недоеденным куском хлеба с луком. Простая, грубая еда выжившего.

Володя, стоя у печки, зачерпнул угли из топки в маленькую походную печурку-буржуйку, поставил на неё чугунный чайник.

— Самовар сдали. На благо Советов, — пояснил он без интонации, потирая запачканные углём пальцы платком. — Зато эта штука греет и кипятит. Двух зайцев.

Юра стоял посреди комнаты, не решаясь сесть, будто мог испачкать это хрупкое убежище.

— Володь… — начал он и запнулся.

— Садись, Юр, — Владимир не обернулся, помешивая угли щепкой. — Стоишь как на посту. Война кончилась. На сегодня.

Юра опустился в кресло у стола. Оно ответило знакомым с детства скрипом. Он провёл ладонью по потёртой кожице подлокотника.

— Я был у своего фронтового товарища… друга, в конторе. Он — сыскной от Бога. Достаёт языки и развязывает. Вот так. И почти всегда без крови.

— Доверишь ему всё? — спросил Володя, наливая в две жестяные кружки крутой кипяток и бросая в каждую щепотку чая.

— Да. Спину доводилось доверять. Мы многое знаем друг о друге, о чём знать вообще никому не положено. Он надёжен, поверь.

— Что нашёл? Кроме нас двоих, ещё есть кто?

— Мне нужны были факты, Володь. Не надежды. Серж уже в деле. Ищет одного типа, Сеньку, который почту забирал.

— Сенька. Да. Один раз я с ним уже столкнулся, давеча как раз. Окликнул его – тот шарахнулся, будто подстрелить хотели. Ключ у него забрал. Кстати, на вот, возьми на всякий случай. — Он протянул Юре старый, потемневший ключ. — А потом его какие-то бравые ребята под локотки взяли и увели «перетереть». Не твоего ли сыскного? Тогда я полезность Серёги уже оценил.

Юра взял кружку, обжёг пальцы, не отдёрнул. Боль была ясной, простой вещью.

— Он считает, что наши дома уже не наша забота. Их отнимут, это вопрос времени. Искать надо людей. А не бумаги. И… он прав.

Он посмотрел на Володю прямо.

— Я был у матери. На Ласточкином.

Владимир положил вилку на стол, как кладут скальпель, и замер. Его зелёные глаза, пустые до этого, сузились, взгляд стал пристальным и цепким.

— Ну? — только и выдохнул он.

— Она сказала… — Юра с силой сжал кружку, чтобы рука не дрожала, — что Мари уехала с моим отцом. Добровольно. Что это была любовь. Что все так решили.

В комнате повисла тишина, которую разрезал только тихий треск углей. Потом Володя поставил кружку на стол. Звук был чётким, металлическим.

— Бред. Полный, клинический бред. Мари боялась твоего отца до одури с тех пор, как он на её шестнадцатилетие пришёл и смотрел на неё, как на новую породу скаковой кобылы. Она мне писала об этом ещё из поместья. В первых письмах.

Юра вздрогнул.

— Ты… получал письма? От неё?

— Три за первые пару месяцев, — отчеканил Володя. — Потом тишина. В них была глубокая тоска по Питеру, по нам. Ни слова о твоём отце как о чём-то личном. Только: «Александр Петрович помогает отцу с делами, я живу в левом флигеле». Читалось как тюремный отчёт. А потом, уже на фронте, я получил письмо от нашего отца.

Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок, будто читая оттуда текст.

— Он писал, что его всё-таки мобилизуют. Что он «обеспечил будущее Мари с Александром Петровичем». Что тот «человек надёжный и позаботится». Это было в самом конце осени или начале зимы четырнадцатого, меня тогда перевели в основной состав и бригаду перекинули к передовым. Я тогда подумал… ну, понял. Понял, что он её отдал. Как вещь. В обмен на покровительство, на безопасность в войну. Не продал. Отдал в «надёжные руки». — Володя горько усмехнулся, одна щека дёрнулась. — Я написал ей. Три письма подряд. Спрашивал, что происходит, требовал ответа. Молчание.

— А потом… потом поползли слухи. От наших же, раненых, что с южного направления везли. Будто Безруков — промышленник в имении своём с молодой женой живёт. Я думал… Чёрт, мало ли что болтают. Сначала подумал, может, и погибла где, война же. Но нет: имение, по словам тех же раненых, стояло целое, не тронутое. Не горело. Значит, не на линии фронта. — Володя резко выдохнул, будто выталкивая из себя следующую мысль. — И тогда пришло другое: «А вдруг она и вправду… смирилась? Пристроилась?» Самое гадкое, что на секунду я в это почти поверил. Потому что проще. Потому что, если она жива и «пристроилась», значит, мне не нужно было рвать жилы, пытаясь выцарапать отпуск с этого ада, чтобы ехать и выдёргивать её оттуда. Мне можно было просто злиться на неё, а не на собственную беспомощность.

Он замолчал, и в комнате вновь был слышен только треск углей.

— А потом, спустя года два, и слухи кончились. Будто ветром сдуло. И я понял. Какая разница, добровольно там или нет? Разница в том, что мои письма к ней оставались без ответа. Сперва на фронте, потом в госпиталях. Ни одного слова. А потом замолчали и все вокруг. Значит, её просто убрали с глаз. Сперва от меня. Потом ото всех. И если её убрали, значит, она либо просила о помощи, либо могла попросить. А я… я был прикован к операционному столу на другом конце этой чёртовой страны и ничего не сделал.

Тишина после этих слов была густой, тяжёлой, как дым после взрыва. Юра не нашёл, что сказать. «Я тоже» — было бы ложью. Его вина была иной, но от этого не легче.

— А Петя... — хрипло начал Юра, не глядя на друга. — Ты... ничего не слышал? За все эти годы?

Володя медленно покачал головой, его взгляд стал отстранённым, врачующе-аналитическим. — Нет. С фронта — ни слуху ни духу. Я думал... — Он замолчал, перебирая варианты, слишком страшные, чтобы их высказывать. — Думал, не вернулся. Как многие.

— А я нашёл записку, — Юра потянулся к внутреннему карману, но остановился. — В кабинете отца. «Матери и брату не пишу... Не ищите». Подпись его. Только... — Он замялся, впервые формулируя смутное ощущение вслух. — Только не похоже на него. Не по-петровски это. Сухо, казённо. Как отписка.

Владимир нахмурился, его хирургический ум мгновенно среагировал на несоответствие.

— Покажи.

— Потом. Я оставил её в конторе, помощник Алексей Сергею покажет. Почерк странный, надо бы сверить с оригинальным, а в кабинете отца шаром покати. Серёга что-нибудь да придумает. Да и не это сейчас главное, — Юра махнул рукой, отгоняя тему, которая казалась сейчас вторичной перед лицом катастрофы с Мари. — Просто... странно всё это. Исчезли все. Отец, мать, Мари... И Петя отписался парой строк. Как будто кто-то... системно вычёркивал нас всех из общей книги.

Володя первым очнулся от этого ступора. Он резко потёр лицо ладонями, словно стирая усталость.

— Так. Хватит ковырять старые шрамы. Займёмся делом. Ты когда-то говорил, что видел, как мой отец что-то прятал в этом столе. У него была конторка с потайным ящиком. Я обстучал всё и не нашёл. Где ключ?

— Не ключ, — Юра поднялся, подошёл к массивному дубовому шкафу. — Щелчок. Помнишь, мы играли в прятки, а я залез под стол? Сергей Миронович тогда думал, что в кабинете никого нет.

Он нажал на едва заметное углубление в резьбе. Панель тайника отскочила с сухим треском, похожим на ломающуюся кость. Юра выгреб содержимое наружу. Пыль взметнулась облаком, заставив Володю закашляться.

— Три конверта, — голос Юры звучал глухо, как из глубокого колодца. — И записная книжка Сеньки.

Он открыл первый конверт. Простой, адресованный в «Канцелярию Петроградского военного округа». На нём крупно, нервным, но чётким почерком Мари: «Весьма срочно. Лично в руки»., штемпеля отправки не было. Всего несколько строк внутри: «...в связи с внезапными семейными обстоятельствами крайней важности, граничащими с чрезвычайными, убедительно прошу ваше Управление в срочном порядке сообщить действующие адреса для корреспонденции или места текущей дислокации частей, куда распределены юнкера Ершов Владимир Сергеевич и Безруков Юрий Александрович... Осмеливаюсь настаивать на безотлагательности ввиду невозможности разрешения ситуации иными средствами...»