Эхо Смерти

Но врать ему было ещё страшнее. Он бы почувствовал фальшь. Он видел всё.

– Потому что… здесь тихо, – выдохнула я, глядя в пол. – И дело не в этом месте, дело в вас.

Последнюю фразу я добавила едва слышно, почти шёпотом, в пол. Но в гробовой тишине комнаты слова прозвучали оглушительно чётко. Я зажмурилась, ожидая чего угодно – недоверия, насмешки, холодного отстранения.

Он молчал. Так долго, что я не выдержала и подняла на него взгляд.

Он стоял неподвижно, его лицо по-прежнему было каменной маской, но в его пустых глазах что-то изменилось. Не появилось эмоций. Скорее… в абсолютном нуле его восприятия возникла трещина, и сквозь неё проглянуло нечто давно забытое. Как будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, на какое-то внутреннее противоречие, в которое только что вписался новый, неопровержимый факт.

– Любопытно, – произнёс он. Его голос был по-прежнему ровным, но в нём появился новый оттенок – не задумчивость, а что-то более личное, почти… щемящее. – Всю жизнь я слышал, что я слишком холодный. Безэмоциональный. Пустой.

Он сделал паузу, и его взгляд, острый и аналитический, вернулся ко мне, но теперь он видел не только «инструмент».

– А теперь оказывается, для кого-то это может быть не недостатком, не патологией… – он произнёс последнее слово с едва заметной, сухой иронией, – а спасением. Даже преимуществом. Оптимальной средой обитания.

Он, подошёл к окну, глядя в серое небо. Его спина, всегда такая прямая и неприступная, казалась теперь не просто щитом, а чем-то одиноким.

– Рационально, – продолжил он, уже больше сам для себя. – Если восприятие мира для тебя – это постоянный шум, то его отсутствие будет восприниматься как облегчение. Как тишина после долгого гула. Моя… аномалия становится твоим лекарством. Своего рода симбиоз.

Он повернулся обратно, и его лицо снова стало профессиональной маской, но что-то в глубине его пустых глаз осталось – тень того странного, горьковатого прозрения.

– Хорошо, – сказал он деловым тоном, возвращаясь к сути. – Это устанавливает параметры нашей работы. Твоя работоспособность зависит от доступа к этой «тишине». Значит, мы будем планировать график соответствующим образом. Два часа на стабилизацию.

Он сел за стол, открыл ноутбук, но прежде чем погрузиться в работу, на секунду задержал на мне взгляд.

– Спасибо за честность, Сергеева. Это упрощает взаимодействие. И… даёт пищу для размышлений.

И снова его спина стала щитом, стеной, барьером. Но теперь эта стена была не просто разделением. Она была общей границей. Мостом, выстроенным из двух разных видов пустоты.

Я закрыла глаза, отпустив, наконец, сжатую в кулак волю. И впервые за долгое время то, что подступило к горлу, не рвалось наружу криком. Это было нечто густое, сложное, как сплав облегчения, щемящей грусти и тихого изумления перед этим странным, ледяным союзом одиночеств.

Глава 7

Я уснула. Нехотя, вопреки всему – это случилось само. Прямо на жестком стуле, склонив голову на стол, я провалилась в сон. И впервые за долгое время в нём была абсолютная тишина. Не просто отсутствие звуков, а плотная, бархатистая, завершающая тишь. Я словно парила в невесомости, купаясь в её лучах, и каждое «нелучение» было не светом, а угасанием шума. Это было блаженство. Первозданный покой, которого я не знала с детства.

Резкий, сухой звук – щелчок защёлки. Я вздрогнула и открыла глаза, мгновенно вернувшись в комнату. Серый свет из окна. Холодный воздух. И тишина – уже не сонная, а бодрствующая, напряжённая, та, что исходила от него.

Вольнов стоял в дверях, держа в руках увесистую папку и два картонных стакана. Его взгляд, пустой и оценивающий, скользнул по моему лицу, заметил, вероятно, следы недавнего забытья, но ничего не сказал. Вошёл, поставил стакан передо мной на стол. Пахло горьким, пережжённым кофе.

– Время, – произнёс он. Ни «выспались?», ни «как самочувствие?». Просто констатация: ресурс на восстановление выделен, период истёк. Пора работать.

Я кивнула, с трудом отлепляя язык от нёба. Сон, хоть и короткий, оставил после себя странную ясность. Голова больше не гудела, тело не ныло от постоянного напряжения. Барьеры – те самые, что утром рассыпались в прах, – теперь стояли. Не идеально, не та прочная стена, что была раньше, но что-то вроде ширмы. Достаточно, чтобы дышать. Достаточно, чтобы думать.

Я взяла стакан. Горячий картон обжёг пальцы, но это было приятно – ощущение из реального мира, простого и понятного.

– Спасибо, – пробормотала я.

Он сел напротив, открыл папку. Внутри лежали не просто листы – это был весь скелет пятилетней тишины. Оперативные сводки. Протоколы допросов родных, друзей, подозреваемого парня, который потом оказался ни при чём. Фотографии из жизни Анны: на ступеньках универа, в кафе, в походе у костра. Карты с отмеченными маршрутами последнего дня. Отчёты по обыскам – леса, водоёмы, пустыри. И сухие, убийственные заключения: «Признаков насильственной смерти или несчастного случая не обнаружено. Личность, причастная к исчезновению, не установлена. Розыскные мероприятия приостановлены».

Вольнов выложил передо мной несколько фотографий крупным планом. Снимки из её комнаты в общежитии. Аккуратная кровать, учебники на столе, пара постеров с группами, которые я не знала. Обычная жизнь обычной девушки, обрывающаяся на полуслове.

– Твой «звуковой портрет» дал направление, – сказал он, указывая на лист с моими каракулями, который теперь лежал поверх папки, в прозрачном файле. – Я отфильтровал возможные объекты. Вот они.

Он достал распечатку карты. На ней, в радиусе примерно ста километров от города, были отмечены десятки точек. Рядом – список.

«Заброшенная насосная станция №7 (1958 г.п., частично затоплена)».

«Бывший цех металлоконструкций завода «Прогресс» (на балансе ООО «Сталь-трейд», охраняется)».

«Старая водонапорная башня в пос. Лесное (де-юре муниципальная, де-факто бесхозная)».

«Заброшенный бункер ПВО (координаты приблизительные, вход завален)».

«Недоделанный котлован под ТРЦ «Яркий» (строительство заморожено в 2018-м)».

И ещё, и ещё. Каждый объект мог скрывать под землёй или за ржавым люком тот самый ад, который я нарисовала.

– Я не могу дать тебе координаты, которые ты не видела, – продолжил Вольнов. Его голос был ровным, методичным. – Но ты можешь дать мне приоритет. Мы не можем физически проверить все объекты, по крайней мере, быстро и незаметно. Твоя задача – просмотреть описания, фотографии местности, если они есть. И сказать, какие из них… отзываются. Вызывают дискомфорт. Любую реакцию. Мы начнём с них.

Он отодвинул от себя карту и папку, давая мне пространство. Его тишина, та самая, что была моим убежищем, теперь стала рабочей средой. Лабораторией. И он был в ней одновременно и стерилизующим агентом, и главным экспериментатором.

Я сделала глоток обжигающего кофе, взяла первую распечатку – описание насосной станции. Сухой технический текст, пара чёрно-белых архивных фото. Я читала, стараясь не вчитываться, а ловить ощущения. Ничего. Только лёгкая тоска от вида ржавых труб.

Следующий – цех металлоконструкций. Фотографии с дрона: огромное, полуразрушенное здание, крыша местами провалилась. В описании упоминались подвальные помещения.

И вдруг – лёгкий, холодный укол в основании черепа. Как тонкая игла. Не образ, не звук. Предчувствие. Чужая, липкая тяжесть, исходящая от этого места. Не боль Анны. Что-то другое. Древнее, заброшенное, пропитанное безразличием и тлением.

Я отодвинула лист.

– Вот этот. Не… не то, что я чувствовала от неё. Но там что-то есть. Что-то… плохое. Очень.

Вольнов не задал ни одного вопроса. Просто взял лист, пометил его красной галочкой и отложил в сторону. Его действия были чёткими, как движения хирурга.

– Продолжай, – сказал он.

Так прошёл час. Я пролистывала описания, ловя отзвуки. Одни места были немыми. От других веяло скукой, забвением. От третьих – смутной, неопределённой тревогой. Я отмечала их Вольнову, и он, без тени сомнения, вносил пометки, выстраивая рейтинг аномальности.

Потом я взяла фотографию водонапорной башни в посёлке Лесное. Высокая, кирпичная, с отвалившейся штукатуркой, стоящая на отшибе, на краю небольшого, но густого леска. Рядом с ней на земле валялись какие-то ржавые обломки, похожие на части механизма.

И меня пробило насквозь.

Фотография взорвалась в глазах белой вспышкой боли. Кирпичная кладка превратилась в грубые, земляные стены. Я не просто видела башню – я видела её изнутри. Узкое, тёмное пространство, где с трудом можно встать в полный рост. И на земляном полу – бледное пятно, которое могло быть тенью, а могло быть… контуром тела. Образ длился доли секунды, оставив после себя леденящую уверенность.

И звук. Не скрежет. А глухой удар. Тот самый, с моего рисунка. Один. Потом тишина. Потом ещё один. Монотонно. Будто огромный маятник бьётся о землю где-то глубоко внизу.

Я отшатнулась, опрокинув стакан. Остатки кофе тёмной лужей растеклись по столу, заливая карту.

– Сергеева?

Голос Вольнова прозвучал где-то очень далеко. Я не могла оторвать взгляд от фотографии башни. От того места у её основания, где земля казалась более тёмной, утоптанной.

– Вот… – выдохнула я, и голос мой был хриплым, чужим. Я ткнула пальцем в фотографию, едва не порвав бумагу. – Вот здесь. Она здесь. Она там.

Я подняла на него глаза. В них, наверное, читался весь вернувшийся ужас.

Вольнов не смотрел на лужу. Не смотрел на меня с жалостью. Он смотрел на фотографию. Его пустое лицо было напряжённым, как у охотника, уловившего первый, едва заметный след.

Он медленно взял лист с изображением башни, посмотрел на координаты, потом на меня.

– Подтверди, – сказал он тихо, но в его тишине это прозвучало как приказ. – Это не эхо от описания, не наведённая тревога. Это прямое ощущение от этого места?

Я кивнула, не в силах говорить. Тело помнило. Кости помнили. Это было то самое.

Он отодвинул стул и встал. В его движениях появилась стремительность, которую я раньше не видела.

– Хорошо, – произнёс он, уже собирая вещи, засовывая в портфель папку, мою схему, фотографию башни. – На сегодня достаточно. Ты идёшь домой. Отдыхай. Восстанавливайся.

– А вы? – сорвалось у меня.

Он остановился в дверном проёме, обернулся. В его пустых глазах горел холодный, безжалостный огонь.

– Я, – сказал он отчётливо, – еду смотреть на одну старую башню.

– Я с вами.

Это вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать. Слова опередили страх, инстинкт самосохранения, всё.

Вольнов остановился как вкопанный. Медленно повернулся. Его взгляд, обычно пустой, теперь был наполнен холодным, острым скепсисом. Он оценивал меня с ног до головы – бледную, с трясущимися руками, с синяками под глазами.

– Нет, – сказал он. Отсек. Как отрезал. Тон не допускал дискуссий.

Но во мне что-то взбунтовалось. Что-то острое и жёсткое, рождённое не надеждой, а отчаянием. Я нашла это место.

Я подняла подбородок, заставив себя встретиться с его ледяным взглядом.

– Я – ваш щуп, – выдавила я. Голос дрожал, но слова были чёткими. – Без меня вы будете копать наугад. Я нашла точку. На месте я смогу определить точнее. Люк. Вход. Что угодно.

Последняя фраза прозвучала почти вызывающе.

Он не двинулся с места. Его лицо было каменным. Но в глубине пустых глаз зашевелились молниеносные расчёты. Он взвешивал риски.

– Ты не выдержишь повторного прямого контакта, – констатировал он. Это была проверка.

– Вы рядом, – парировала я, цепляясь за его же логику. – Ваше присутствие гасит сигнал. Я смогу работать. Как щуп. Не погружаясь полностью.

Он молчал ещё несколько томительных секунд. Потом его взгляд скользнул по моей куртке, джинсам, городским кроссовкам.

– У тебя нет подходящей одежды и обуви. Место может быть опасным: обвалы, острые края, битое стекло.

– Мне всё равно, – сказала я искренне. Плевать на стекло и грязь. Лишь бы туда.

Он резко выдохнул через нос – единственный признак раздражения или, возможно, невольного уважения к такой же безжалостной целеустремлённости.

– Десять минут, – отрезал он. – Будешь медлить, отставать, проявлять признаки неадекватности – сразу же вернёшься в машину. Без обсуждений. Это не предложение. Это условие.

Я кивнула так быстро, что голова закружилась.

– И ты делаешь только то, что я скажу. Ни шагу в сторону. Поняла?

– Поняла.

– Тогда идём.

Он вышел первым, не оборачиваясь. Я за ним, стараясь не отставать, мои шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре после его бесшумной поступи. Дрожь, которую я сдерживала, наконец, вырвалась наружу. Но это была не дрожь страха. Это была лихорадочная, почти ликующая дрожь охотника, получившего разрешение идти по следу. Пусть на поводке. Пусть под холодным, безжалостным взглядом. Но – идти. Не ждать. Не гадать. Действовать.

Он не повёл меня к главному выходу. Свернув в боковой проход, он открыл неприметную дверь, ведущую в гаражный бокс. Там стояло несколько машин. Не служебные «бобики» с мигалками, а обычные, неброские иномарки. Он подошёл к тёмно-серому внедорожнику, открыл багажник и достал оттуда две пары резиновых сапог по колено, два комплекта прорезиненных перчаток и пару потрёпанных, но крепких рабочих курток.

– На, – бросил он мне один комплект. – Меряй. Быстро.

Куртка оказалась мне велика, пахла бензином и сыростью, но была тёплой и прочной. Сапоги – на размер больше, но это было неважно. Пока я натягивала всё это, он проверил фонарики, сунул в карман куртки что-то тяжёлое и плоское (я не рассмотрела что) и ещё раз оценивающе посмотрел на меня.

– Готова? – спросил он, и в его тоне не было нетерпения, только проверка боеготовности.

– Готова, – кивнула я, застёгивая на себе чужую, пахнущую чужим потом и металлом куртку. В ней я чувствовала себя нелепо, но и странно защищённо. Как будто надела униформу. Его униформу.

– Тогда садись.

Мы выехали в хмурый, начинающий смеркаться вечер. Вольнов вёл машину молча, сосредоточенно. Я смотрела в окно на проплывающие мимо унылые окраины. Воздух в машине был насыщен его тишиной, и это было кстати. Мне нужно было собраться. Настроиться.

Через час с небольшим он свернул с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в сторону темнеющего лесного массива. Посёлок Лесное, мимо которого мы проехали, представлял собой горстку потрёпанных домиков. Башня стояла на отшибе, за ним.

Он заглушил двигатель в сотне метров от цели, за густыми зарослями молодого ельника.

– Пешком, – тихо сказал он, выходя. – Никакого света, пока я не разрешу.

Мы шли по мокрой, усыпанной хвоей земле. Воздух был холодным и сырым, пахло прелой листвой и гниющим деревом. И с каждым шагом… с каждым шагом внутри меня нарастало Оно. Знакомое, подкрадывающееся давление. Лёгкое головокружение. Не такое всепоглощающее, как вчера в комнате с папками – его тишина рядом сдерживала натиск, как дамба. Но эхо пробивалось. Тонкой, ледяной струйкой.

Водонапорная башня возвышалась мрачным, тёмным обелиском на фоне свинцового неба. Кирпичная кладка осыпалась, окна были зияющими чёрными дырами. У её подножия, среди бурелома и крапивы, виднелись те самые ржавые обломки механизмов. И была тропинка – нехоженая, едва заметная, ведущая не к двери башни (та, судя по всему, была заварена), а в сторону, за угол, к заросшему кустарником склону.

Вольнов замер, изучая местность. Его глаза, привыкшие выискивать детали, сканировали каждый сантиметр.

А я стояла и чувствовала. Давление в ушах нарастало. И под ногами… земля казалась не просто землёй. Она была насыщенной. Пропитанной.

Я неосознанно сделала шаг в сторону тропинки.

– Стой, – его рука легла мне на плечо, тяжёлая и неумолимая. – Ни шагу, пока не скажу. Осмотрим периметр.

Он двигался бесшумно, как тень, заставляя меня идти за собой. Мы обошли башню. С обратной стороны, почти полностью скрытый зарослями ежевики, зиял провал в земле. Не люк. Просто яма, словно грунт когда-то просел. Края были неровными, заваленными битым кирпичом и мусором. И из неё, из этой чёрной пасти, тянуло тем самым холодом.

Вольнов остановился в двух метрах от провала, достал мощный фонарь. Луч света прорезал темноту, выхватывая крутые, осыпающиеся земляные стены, уходящие вниз на несколько метров. На дне – груда того же строительного хлама и… тёмное пятно. Возможно, просто тень. Возможно, начало какого-то прохода или тоннеля.

И тут я услышала. Не в ушах. Глубоко внутри, в костях. Глухой, тяжёлый удар. Как будто гиря упала на сырую землю где-то в глубине. Потом тишина. Потом ещё один.

Точно как на моём рисунке.

Я вскрикнула, негромко, больше от неожиданности, чем от страха, и схватилась за рукав его куртки.

– Что? – его голос был резким, готовым к действию.

– Удар, – прошептала я, не отводя взгляда от чёрного провала. – Тот самый. Снизу.

Он нахмурился, вслушиваясь в тишину. Он, конечно, ничего не услышал. Но он увидел мою реакцию. И этого было достаточно.

Он опустился на корточки у края провала, тщательно осматривая края. Фонарь выхватил сколы на старых, полуистлевших деревянных балках, торчащих из земли.

– Старый лаз или погреб, – тихо констатировал он. – Крыша обвалилась. Возможно, давно.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Давление в голове сменилось странной, тягучей пустотой. Не той, что от Вольнова. Другой. Окончательной. Звуки ударов стихли, растворились в тишине леса, и на их место пришло осознание, медленное и леденящее.

– Она не была убита, – выдохнула я, и слова повисли в холодном воздухе. – Она упала.

Он поднял на меня взгляд, его лицо в свете фонаря было резким, как у горной гряды.

– Обоснуй.

– Там нет… следа другого, – я пыталась найти слова для ощущения, которое не было ни болью, ни страхом, а чем-то более простым и ужасным. – Нет злобы, ярости, наслаждения. Там только… падение. Неожиданность. И потом – темнота. Холод. И попытки выбраться. Долгие, бесполезные попытки.

Я вспомнила скрежет на своём рисунке. Не когти убийцы о землю. Ногти. Её собственные, ободранные в кровь о глину и корни.

– Она шла здесь, – продолжала я, глядя на тропинку. – Возможно, заблудилась. Или просто пошла, посмотреть на башню. И земля… ушла из-под ног.

Вольнов медленно выпрямился. Его взгляд скользнул по провалу, по зарослям, по одинокой башне.

– Следствие прорабатывало версию несчастного случая, – сказал он сухо. – Но искали в радиусе её обычных маршрутов. Здесь, в трёх километрах от ближайшей дороги, в стороне от всех троп… нет. Сюда не смотрели. Особенно если провал был свежим пять лет назад и быстро затянулся растительностью.

Он сделал паузу, снова глядя в чёрную дыру в земле.

– Если это так… то мы нашли не место преступления. Мы нашли могилу.

Это слово – «могила» – прозвучало в его устах не как метафора, а как технический термин. Место окончательного упокоения. И в нём не было ничего, кроме холодного факта. Ни ужаса, ни сожаления. Была разгадка пятилетней загадки, превращённая из «исчезновения» в «тело, предположительно, находится там-то».

Меня от этой безжалостной ясности бросило в дрожь. Не от страха перед провалом. От того, как легко чья-то трагедия, чья-то долгая агония в темноте укладывается в сухую строчку отчёта. Для него это был успех. Ключ к закрытию дела. Для меня…

Для меня это был конец её крика. Тихий, одинокий конец под слоем глины и времени.

– Нам нужно вызвать группу, – сказал Вольнов, уже доставая телефон. – Для извлечения. И экспертизы.

– Подождите, – сорвалось у меня. Он посмотрел на меня, удивлённо подняв бровь. – Я… мне нужно спуститься.

Его лицо стало непроницаемым. – Это исключено.

– Не для того, чтобы… трогать что-то, – торопливо пояснила я. – Просто… чтобы знать. Чтобы быть уверенной. А ещё… – я посмотрела на провал, и в горле встал ком. – Она была там одна. Пять лет. Кто-то должен… просто побыть рядом. Прежде чем приедут все эти люди с камерами и мешками.

Я говорила бессвязно, понимая, насколько это звучало нелепо и сентиментально для такого человека, как он. Но я не могла иначе. Я несла в себе эхо её отчаяния. Я была обязана это эхо проводить до конца. Не как следователь. Как свидетель. Единственный свидетель её последних дней.

Вольнов смотрел на меня долго и пристально. Его пустота не давала угадать, о чём он думал. Возможно, взвешивал риск. Возможно, просто пытался понять эту странную, иррациональную потребность.

– Три минуты, – наконец сказал он. Его голос был лишён всякой теплоты, но в нём была твёрдая, почти отеческая решимость. – Я буду страховать тебя на верёвке. Ты не отходишь от точки спуска. Ничего не трогаешь. Осматриваешься и поднимаешься. Иначе – я тебя вытащу силой. Поняла?

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он вернулся к машине, достал из багажника прочную альпинистскую верёвку и мощный налобный фонарь.

– Надень это. И куртку застегни до конца.

Пока он крепил верёвку к прочному стволу сосны, я стояла на краю провала, глядя вниз. Холод оттуда поднимался ощутимыми волнами. Но теперь в нём не было ужаса. Была… тишина. Окончательная, беззвучная тишина завершённой трагедии.

– Готово, – сказал он, проверяя узлы. – Давай.

Он обвязал меня страховочной системой, его движения были быстрыми и профессиональными, без лишних прикосновений. Потом подал конец верёвки. – Буду постепенно стравливать. Сигнал – два рывка. Всё понятно?

– Понятно.

Я сделала шаг в темноту.

Спуск занял всего несколько секунд. Земляные стены, холодные и влажные, скользили мимо. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё… сладковатым и тяжёлым. Я старалась не думать, что это могло быть.

Мои ноги коснулись дна. Груда кирпичей, обломков досок, куски ржавого железа. Я включила фонарь.

Луч выхватил из мрака небольшое, низкое пространство. Это был не тоннель. Это была просто яма, примерно три на три метра, с неровными стенами. В одной из стен, почти у самого дна, зияла узкая, чёрная щель – возможно, начало какого-то старого дренажа или просто трещина в пластах глины. Она была слишком мала, чтобы в неё пролезть.

И там, в углу, на краю этой щели, лежало то, что я и боялась, и надеялась увидеть.

Не тело. От тела за пять лет в такой сырости осталось бы немного. Но осталось другое. Клочки одежды, вплавленные в землю. Небольшая, истлевшая сумка. Из-под застёжки выглядывал уголок студенческого билета, превратившегося в бурую мякоть. И рядом с ней – небольшой, тускло поблёскивающий в луче фонаря предмет. Металлический ободок от очков. Одной стеклянной линзы не было, вторая была мутной, заляпанной грязью.

Я не почувствовала ни нового приступа видений, ни ужаса. Только глухую, всепоглощающую печаль. Такую тяжёлую, что дышать стало трудно.

Вот и вся твоя жизнь, Аня, – пронеслось в голове. Сжалась до клочка тлена в земле и мутного стекла. Вот где кончилась твоя дорога. В этой чёрной, сырой яме, в трёх шагах от щели, в которую ты, наверное, надеялась пролезть. И никто не услышал.

Я простояла так, может, минуту. Потом сделала два рывка за верёвку.

Сверху послышался лязг карабина, и верёвка натянулась. Я обернулась в последний раз, посылая в темноту беззвучное: Прости. Что так поздно.

Подъём был быстрым. Сильные руки Вольнова помогли мне выбраться наверх. Я стояла на коленях у края провала, отряхивая с перчаток липкую глину, и не могла подняться. Не от слабости. Просто тело отказывалось двигаться дальше.

Он не торопил. Отошёл в сторону, сделал несколько звонков – тихо, отрывисто, отдавая распоряжения. Потом вернулся и протянул мне бутылку с водой.

– Держись, – сказал он просто. Не «не переживай». Не «всё будет хорошо». Просто – держись. Потому что дальше будет хуже: приедут люди, начнётся процедура извлечения, опознания, бумажной волокиты. И нужно будет держаться.

Я сделала глоток ледяной воды, и она обожгла горло, вернув к реальности.

– Она была там одна, – тихо сказала я, не глядя на него. – Никто её не убивал. Просто… невезение. Ужасное, чудовищное невезение.

Он молча кивнул, глядя на башню, которая теперь навсегда будет в его памяти связана не с архитектурой, а с этим провалом в земле.

– Чаще всего так и бывает, – произнёс он, и в его ровном голосе впервые прозвучала не констатация, а что-то вроде усталой, горькой мудрости. – Не монстры. Не злодеи. Просто гнилая доска. Случайный шаг не туда. И тишина. – Он посмотрел на меня. – Твоя работа закончена. Ты нашла её. Теперь её история станет фактом. А не тайной.

Это было правдой. Но от этой правды не становилось легче. Я нашла её, чтобы прекратить её крик в своей голове. А теперь этот крик сменился тишиной, которая была в тысячу раз тяжелее.

Вдали послышался шум моторов. Подъезжали машины. Начиналась другая часть работы – официальная, бездушная, необходимая.