Эхо Смерти

Он слушал ответ, его лицо оставалось непроницаемым. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он делал это. Прямо при мне. Без моего согласия. Без всяких «хотите ли вы».

– Идеально, – наконец сказал Гордеев. – Сегодня после четырёх? Да, я передам. Она будет. Адрес тот же? Хорошо. Да, и, Кирилл… Будь с ней… конструктивен. У неё могут быть свои соображения. Интуитивного характера. Да. До связи.

Он положил трубку и убрал телефон в карман. Его глаза снова уставились на меня.

– В шестнадцать тридцать. Не главное здание. Филиал на Выборгской, 42-б. Будьте там. Точно. Со всеми своими материалами и… соображениями.

– Иван Петрович… – начала я, но голос дрогнул. Это было уже не предложение. Это был приказ. И приговор моим полутора дням иллюзий о том, что я могу действовать независимо.

– Что, Сергеева? – он поднял бровь. – Вы же хотели «подготовиться». Теперь у вас есть время до четырёх дня. Имейте в виду, Кирилл Александрович Вольнов – человек конкретный. Он не любит, когда тратят его время. Понятно?

– Понятно, – прошептала я.

– Отлично. – Он взял портфель. – Удачи.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Я стояла посреди парковки, и в ушах гудело от только что произошедшего. Меня не спросили. Меня просто… назначили. Привели в движение, как фигуру на доске.

Страх сковал лёгкие. Гордеев думал, что оказал услугу. Может, и так. Но теперь эта встреча из абстрактной угрозы превратилась в конкретную, неотвратимую точку. Выбора не было.

Я сжала ремень рюкзака так, что костяшки побелели, и пошла навстречу своей неотвратимости.

Ровно в шестнадцать тридцать я стояла перед серой, неприметной дверью в старом кирпичном здании на глухой окраинной улице. Ни вывески, ни таблички. Только номер «42-б», нацарапанный на металлической пластинке. Здание, похожее на бывший заводской цех или заброшенный НИИ, давило на плечи своей мрачной безликостью. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь загнать обратно подступивший к горлу комок паники, и нажала на кнопку звонка.

Гудок прозвучал где-то внутри, сухо и недружелюбно. Через несколько томительных секунд дверь открылась нешироко. В проёме возник мужчина лет тридцати пяти в простой тёмной куртке, с короткой стрижкой и внимательным, ничего не выражающим взглядом. Не полицейский, не охранник в форме. Скорее, технический специалист или, что вероятнее, «штатный» сотрудник из службы безопасности.

– Сергеева? – спросил он без предисловий.

Я кивнула, слова застряли где-то в пищеводе.

– Проходите.

Он отступил, впуская меня внутрь. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. Меня провели по длинному, слабо освещённому коридору с голыми бетонными стенами и линолеумом на полу. Ни картин, ни плакатов. Только мерный гул вентиляции где-то в вышине. Это было не похоже на казённые коридоры госучреждений. Здесь чувствовалась другая, более жёсткая и закрытая энергетика – место, куда не ступает нога случайного посетителя.

В конце коридора мужчина открыл ещё одну дверь и жестом пригласил войти.

Помещение, в которое я попала, на мгновение сбило с толку. Это был гибрид оперативного штаба, криминалистической лаборатории и личного архива одержимого учёного. Пространство было просторным, с высокими потолками, заставленным столами, заваленными папками и техникой.

Одну стену почти целиком занимали стеллажи с архивными коробками, каждая с аккуратной цифровой маркировкой. На другом – висели большие мониторы, на одном из которых в молчании крутилась запись с камеры наблюдения, на другом – была открыта карта города с разноцветными метками. На отдельном столе, под яркой лампой, лежали разложенные в прозрачных пакетах улики: какая-то потрёпанная одежда, консервная банка, фотографии. Воздух был спёртым и сложным: густой запах старой бумаги и пыли смешивался с горьковатым ароматом пережжённого кофе и едва уловимым, но стойким химическим шлейфом – возможно, от реактивов или материалов для дактилоскопии.

А в центре этого контролируемого хаоса, спиной ко мне, у большого металлического стола, стоял человек. Он изучал увеличенную на мониторе фотографию – как мне показалось, снимок лесной почвы.

– Кирилл Александрович, Сергеева, – коротко доложил сопровождавший меня мужчина и, кивнув, вышел, снова закрыв дверь.

Человек у стола обернулся.

И мир на мгновение рухнул в абсолютную, леденящую тишину. В ушах зазвенело от контраста, сердце пропустило удар.

Это был он. Тот самый мужчина из университетского коридора. Высокий, с темными, коротко стрижеными волосами, с тем же атлетичным сложением, которое угадывалось даже под простой тёмной водолазкой. Те же серые, как промозглый ноябрьский день, глаза.

Но сейчас они смотрели прямо на меня. И это был не пустой взгляд незнакомца в толпе. Это был взгляд хищника, который наконец-то разглядел добычу в деталях.

И тогда на меня накатило оно. Знакомое теперь, но от того не менее удушающее ощущение – абсолютная тишина. Не просто отсутствие эмоций, как у спящего человека или глубоко сосредоточенного. Это была плотная, глухая стена вакуума, которая будто высасывала из воздуха все вибрации, все отзвуки жизни. Ни единой мысли. Ни всплеска чувства – ни любопытства, ни раздражения, ни профессионального интереса. Ничего. Та тишина, что воцарилась в моей голове после столкновения с ним тогда, была не случайностью. Она была его естественным состоянием. Он был живым щитом, черной дырой для моего дара.

Я замерла на пороге, буквально ощутив физический толчок этой тишины. Мой собственный внутренний барьер, моё «стекло», на которое я тратила столько сил, вдруг стало не нужно. Нечего было отфильтровывать. И этот контраст, эта внезапная, оглушительная тишина после постоянного гула чужих жизней, была настолько шокирующей, что в ушах начало звенеть, как после взрыва. Я почувствовала лёгкую дурноту, будто меня резко лишили кислорода, к которому привыкло всё моё существо.

Он же, казалось, не заметил моего смятения. Или просто проигнорировал. Он облокотился о столешницу, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась стальная пружина готовности.

– Дарья Сергеева, – произнёс он. Его голос был ровным, негромким, и он резал эту мёртвую тишину, как нож – шёлк. – Доцент Гордеев считает, что вы – именно то, что я ищу. Я предпочитаю не тратить время на прелюдии. Давайте проверим, прав ли он. Сейчас.

Он выпрямился. Его движения были точными, экономичными, без единого лишнего жеста. Сделав два шага к стеллажу, он достал одну из коробок, не глядя на маркировку – будто знал её расположение наизусть, – и поставил на стол между нами.

Внутри лежали аккуратно разложенные фотографии, отпечатанные на матовой бумаге. Он не стал их показывать сразу, а пристально смотрел на меня, изучая реакцию.

– Гордеев упомянул вашу чувствительность к «эмоциональным отпечаткам». Это громкое слово. На деле же, я ищу человека, который может улавливать связи там, где логика и улики молчат. Видеть узор в хаосе.

Он, наконец, вытащил одну фотографию и положил её на стол лицевой стороной вниз.

– Сейчас я покажу вам снимок с места одного старого, нераскрытого происшествия. Я не скажу ни даты, ни места. Вы скажете мне, что вы чувствуете. Что вы видите, помимо того, что изображено на бумаге. Первое, что приходит в голову. Абсолютно любое. Цвет. Запах. Ощущение на коже. Бессвязный образ. Всё, что угодно.

Он положил ладонь на перевёрнутую фотографию.

– Это не тест на экстрасенсорику. Это проверка способности к нелинейному мышлению. На которую я делаю ставку. Если вы выдадите штамп из криминальной хроники или начнёте строить догадки на основе общедоступной информации – наша беседа закончится здесь. Если же вы скажете что-то… иное, что совпадёт с деталями, известными только следствию и преступнику… тогда мы продолжим. И обсудим, чем именно вы можете быть полезны.

Его серые глаза неотрывно держали меня в прицеле. В комнате, наполненной гулом компьютеров и запахом пыли, вокруг него по-прежнему зияла та же необъяснимая тишина. Но теперь в ней чувствовался мощный, сфокусированный интеллект. Он не спрашивал – он проводил эксперимент. И я была подопытным кроликом, от первого слова которого зависело всё.

– Готовы? – спросил он, и его палец коснулся края фотографии, готовый перевернуть её.

Я кивнула, слишком ошеломлённая, чтобы говорить. Голова была пуста от его всепоглощающей тишины.

Он перевернул фотографию.

Я заставила себя оторвать взгляд от его пустых глаз и сфокусироваться. Нужно было пробиться сквозь его тишину к тишине на снимке. На снимке был не лес. Это была комната. Вернее, то, что от неё осталось: маленькая, запущенная кухня в хрущёвке. Облупившаяся жёлтая краска на стенах, старая газовая плита, заляпанная жиром. Пол – линолеум в серо-зелёных разводах. Центр кадра был залит вспышкой, выхватывающей каждую пылинку.

Не сразу, но я это почувствовала.

Не боль. Не ужас. Нечто другое, приглушённое временем, но от этого не менее чудовищное. Гнетущее, липкое чувство… ожидания. Долгого, изматывающего, многочасового ожидания, пропитавшего эти стены, как запах старого масла. Ожидания, смешанного с леденящим, тошнотворным спокойствием. Терпением хищника у норы.

Мой взгляд сам потянулся к углу, за пределы яркого пятна вспышки, в тень под раковиной. Там, на тёмном линолеуме, виднелось едва различимое пятно. Не кровь. Что-то другое. Темнее. Почти чёрное. И от этого пятна исходил едкий, сладковато-горький запах. Не кровь. Мед? Нет. Патока? Что-то химическое, приторное…

– Уксус, – сорвалось у меня с губ прорывом, словно слово само вытолкнула наружу та самая приторная горечь. – Концентрированный уксус.

Я подняла глаза на Вольнова. Он не двигался, не моргал. Его лицо было каменной маской. Но в его пустоте, в этой аномальной тишине вокруг него, что-то дрогнуло. Не эмоция. Скорее… фокус. Внимание стало острее, тяжелее.

– Продолжайте, – сказал он ровным голосом, но в нём уже не было той отстранённости. Была команда.

Я снова посмотрела на фотографию, пытаясь поймать другие ощущения, пропуская их через себя, как всегда, но теперь – сознательно, для него.

– Здесь кто-то ждал, – прошептала я. – Долго. Не нервничал. Не боялся. Просто… ждал. Будто знал, что дверь откроется. И было… тихо. Так тихо, что слышно, как капает вода из крана. Кап… кап… кап… И этот звук сводил с ума.

Я замолчала, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Я описывала не просто обстановку. Я описывала состояние. Состояние убийцы в момент перед преступлением. То, чего не могла запечатлеть никакая фотография.

Вольнов медленно кивнул. Один раз. Его рука легла на коробку с архивным делом.

– Пятно под раковиной, – сказал он, и его голос приобрёл новую, металлическую грань. – При экспертизе установлено – уксусная эссенция. Вылита намеренно, чтобы замаскировать другой запах при разложении. Эта деталь никогда не публиковалась. Ни в каких источниках.

Он отодвинул коробку в сторону и пристально посмотрел на меня. В его пустых глазах что-то вспыхнуло. Не тепло. Не доверие. Холодный, безжалостный интерес. Как учёного к редкому и потенциально полезному образцу.

– Итак, Дарья Сергеева, – произнёс он. – Вы не просто обладаете хорошей интуицией. Вы что-то ловите. Что именно – мне пока не важно. Важно, что это работает.

Он сложил руки перед собой.

– Теперь другой вопрос. Что привело вас в тот лес под Сосновым? И что именно вы там нашли?

Его вопрос ударил в солнечное сплетение, выбив воздух. Он знал? Как? Паника, острая и слепая, на мгновение затмила всё. Но тут же вспыхнула картина: трепещущая на ветру жёлто-чёрная лента, хруст веток где-то за спиной, моё дикое, неистовое бегство через чащу, сжимая в руке пакет… Звон в ушах. Не только от страха. От осознания.

За местом следили. Возможно, он или кто-то из его людей уже были там, когда я появилась. И видели всё. Мой приход. Моё бегство.

Эта мысль была ледяным душем. Страх сменился острым, почти животным ощущением загнанности в угол. Он знал. И это была не гипотеза, а констатация. Он просто ждал, скажу ли я правду.

Я заставила себя выдохнуть. Если он всё видел, то врать было не только бесполезно, но и смертельно опасно. Это было тестом на другое – на мою готовность к сотрудничеству. Или на мою глупость.

– Я… интересуюсь такими местами, – начала я, тщательно подбирая слова, чувствуя, как каждое из них звенит фальшью в этой тишине. – Заброшенными объектами, лесными глухими уголками. Читала старые форумы, где упоминали ту базу ГСМ. Решила посмотреть. Это было… любопытство.

Я не отрывала взгляда от стола, от края той самой фотографии с кухней. Говорить, глядя в его пустые глаза, было невыносимо.

– Я приехала в субботу. И нашла не просто заброшку. Я нашла ленту. Поняла, что случилось что-то… страшное. – Я не стала лезть внутрь периметра, я… просто стояла. И потом… я это увидела. В корнях старой сосны, прямо за лентой.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, сняла рюкзак, расстегнула потайной карман. Пальцы дрожали. Я достала металлическую коробку, открыла её и поставила на стол.

– Я подняла его. Я знаю, что не должна была. Я понимаю, что это… неправильно. Но я подумала… если это пропустили, то это может быть важно. А если оставить, его может замести ветром, или утащить животное, или… – я запнулась, понимая, что моё оправдание звучит жалко. – Я принесла его вам. Как есть. Я ничего с ним не делала.

Я подняла на него глаза, ожидая увидеть ледяное презрение. Нарушитель. Дилетант. Вмешивающийся в работу идиот.

Но его лицо оставалось маской. Он смотрел то на меня, то на открытую коробку. Его тишина была как шумоподавляющая камера, гасящая все вибрации моего страха, но не отменяющая их.

– Вы нарушили границу места происшествия, – произнёс он с той же безжалостной, неэмоциональной точностью. – Изъяли возможную улику, не имея на то полномочий. Вы могли уничтожить следы. Загрязнить материал.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть каждого слова.

– Но вы принесли это сюда. Почему? Почему не выбросили?

Вопрос висел в воздухе, острый и безличный. Любой ответ, кроме правды, теперь был бы смешон. Но и правда вся не годилась. Я выдохнула, выбирая слова из обломков.

– Потому что хотела понять. Это… казалось важным.

Я встретила его взгляд, стараясь не отводить глаз. Пустота в них по-прежнему давила, но теперь в ней угадывался холодный, аналитический интерес. Он взвешивал не мои слова, а меня саму. Как инструмент.

– Больше – никогда, – отчеканил он. Это был не выговор. Это был приказ. – С сегодняшнего дня вы стажёр в моём отделе. Явка – каждый день после занятий. Оплата – как у ассистента. Конфиденциальность – абсолютная. Никаких самостоятельных действий, вопросов на стороне. Выполняете только то, что я поручу. Всё остальное – вне вашей компетенции.

Мой мозг, застывший в ожидании разноса, ареста, чего угодно, кроме этого, с трудом переваривал слова. Стажировка. Оплата. Каждый день.

Я машинально кивнула, ещё не осознавая до конца. Согласие было единственным возможным ответом в этом вакууме, где он диктовал правила.

– Да, – выдавила я.

– Хорошо, – он отодвинул от себя коробку с архивным делом. – Никаких самостоятельных вылазок. Вы – мой ресурс. Инструмент. Ваша задача – давать реакции на предоставленные улики, фотографии, описания. Ваши «ощущения». Всё, что приходит в голову. Записывать их подробно. Никаких выводов. Только сырой материал. Понятно?

Он говорил, как составляет техническое задание. Никакого интереса ко мне как к личности. Только к функции. К той аномалии восприятия, которую во мне заподозрил.

– Понятно.

– Начнём завтра. Сегодня можете идти. Коробку оставьте. И, Сергеева, – его взгляд стал на миг тяжелее, – ваше «любопытство» к лесным уголкам – оставьте при себе. Направьте его в русло, которое я укажу. Это не совет. Это условие работы.

Он отвернулся к мониторам, явно давая понять, что разговор окончен. Я стояла ещё секунду, и мое тело, привыкшее к постоянному гулу чужих жизней, теперь звенело от этой оглушительной, навязанной им тишины. Облегчение (не арестовали), опустошение (свобода кончилась) и леденящий страх (перед этой тишиной, которая теперь будет моим работодателем) сплелись в тугой, тошнотворный узел под рёбрами.

Меня не выгнали. Не арестовали. Купили. Заперли в клетку правил, но открыли дверь в архив чужих смертей. И ключ от этой двери он оставил у себя.

Я повернулась и вышла из кабинета, из этой лаборатории-архива, оставив на столе улику и часть своей свободы. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я вышла на улицу, где гремели машины и звучали голоса. Но сквозь весь этот шум давила на барабанные перепонки та же оглушительная, украденная им у мира тишина.

Глава 5

Вторник наступил с ощущением приговора. Университет проносился мимо размытым фоном – все мысли были там, в сером здании на Выборгской, за дверью, которую я боялась и жаждала с одинаковой силой.

После последней пары я не пошла в столовую. Вместо этого купила бутылку воды и булочку в автомате и съела это, стоя у окна в пустом коридоре, глядя на дождь. Рука сама тянулась к локтю, к той самой царапине, которая почти зажила, оставив лишь розоватый след. Физическая метка стиралась, но внутренняя – та, что оставил шёпот из леса, – лишь глубже въедалась в душу.

Ровно в четыре тридцать я снова стояла перед той же серой дверью. На этот раз мне открыли почти мгновенно – тот же невыразительный мужчина в темной куртке, будто он дежурил за дверью всё это время.

– Проходите. Кирилл Александрович ждёт.

Он провёл меня тем же путём, но на этот раз не до конца коридора. Остановился у неприметной двери слева, открыл её и пропустил вперёд.

Это была маленькая комната, почти келья. Голый стол, два стула, ноутбук, лампа. И стопка папок, аккуратно сложенная посередине стола.

Вольнов сидел за столом, листая одну из папок. Он не поднял головы, когда я вошла.

– Садитесь. Закройте дверь.

Я сделала, как сказано. Звук закрывающейся двери был таким же окончательным, как вчера.

– Сегодня мы начнём с систематизации, – сказал он, не отрываясь от бумаг. – Ваша задача – ознакомиться с материалами трёх нераскрытых дел. Хронологический порядок не важен. Вам нужно будет прочитать оперативные сводки, отчёты экспертов, посмотреть фотографии. После каждого дела – написать подробный отчёт о своих впечатлениях. Не анализировать. Не строить версии. Просто описать всё, что приходит в голову при контакте с материалами. Ощущения, ассоциации, любые, даже самые абсурдные мысли. Понятно?

– Понятно, – тихо ответила я, садясь на жесткий стул напротив.

Он, наконец, поднял голову. Его серые глаза были такими же пустыми, как вчера. И снова – эта оглушительная тишина вокруг него. Сегодня я была к ней чуть больше готова, но оттого она не становилась менее угнетающей.

– Есть вопросы? – спросил он.

– Нет, – солгала я. Вопросов было миллион, но ни один из них не был уместен.

– Начинайте. Я вернусь через три часа.

Он встал, взял свою папку и вышел, оставив меня одну в комнате с призраками.

Первые полчаса я просто сидела, глядя на стопку папок. Они казались монолитом, гробницей, полной чужих смертей. Я боялась прикоснуться. Боялась, что за этими обложками скрывается что-то, что разорвёт мой и без того хрупкий внутренний мир.

Но отступать было некуда.

Я потянулась к верхней папке. На обложке – номер дела, год: семь лет назад.

Началось погружение в ад.

Первое дело – убийство молодой женщины в её собственной квартире. Фотографии интерьера, аккуратного, почти стерильного. Фотография тела. Я заставила себя смотреть, медленно, детально, как учили на криминалистике. Не как на жертву, а как на набор улик. Бледная кожа. Следы на шее. Беспорядок в прихожей.

И тогда ко мне начали пробиваться ощущения. Не такие яркие, как в лесу или с фотографией кухни. Смутные, как далёкое эхо.

Беспокойство. Не страх, а именно беспокойство, как перед важной встречей, которая может не понравиться. Запах… духов. Цветочных, но дешёвых, с горьковатым шлейфом. И звук… скрип половицы у входной двери. Не скрип шагов. Просто скрип, будто кто-то долго стоял там, не решаясь войти или выйти.

Я записала всё в блокнот, который лежал рядом. Рука дрожала.

Второе дело – тело мужчины на окраине города, у старой промзоны. Избиение. Множественные травмы. Фотографии были жестокими, откровенными. Я чувствовала тошноту, подступающую к горлу, но заставляла себя дышать ровно.

И снова – ощущения, на этот раз другие.

Холод. Пронизывающий, до костей. Не от погоды – от одиночества. Запах ржавого металла и влажного бетона. И… ритм. Монотонный, навязчивый стук. Не сердцебиение. Стук по металлу, будто кто-то бил по трубе палкой. Раз. Пауза. Раз. Пауза. И чувство… не ярости, а странного, методичного удовлетворения от этого стука.

Я записывала, чувствуя, как граница между мной и этими призрачными впечатлениями становится тоньше. Я не просто читала отчёты – я пропускала через себя последние моменты чужих жизней, последние ощущения мест, где они оборвались.

Третья папка – тоньше. Легче. Страшнее. Дело пятилетней давности. Не убийство – исчезновение. Молодой девушки, студентки. Тело так и не нашли. Были только фотографии из жизни: улыбающаяся на фоне университета, с друзьями в кафе, серьёзная на лекции. И отчёт – сухой, бесплодный. Следствие зашло в тупик.

Я перелистывала страницы, смотрела на её лицо. Такое живое на фотографиях. И такое… далёкое.

И тогда это началось. Сначала – лёгкое головокружение, будто пол уходил из-под ног. Потом – ледяная игла в виске, знакомое, впивающееся прикосновение изнутри.

Я отодвинула папку, стараясь отстраниться, но было поздно.

Темнота. Не ночная, а плотная, густая, как в погребе. Запах земли. Сырой, тяжёлой, спёртой земли. И холод. Не наружный, а внутренний, идущий из самого центра костей. И… звук. Не голос. Скребение. Как будто кто-то царапает землю ногтями. Медленно, отчаянно, с тихим, хриплым всхлипом отчаяния, которое уже даже не звук, а вибрация в грудной клетке.

Я вскочила со стула, оттолкнув его так, что он с грохотом упал. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Я стояла, опираясь руками о стол, и дышала, как после спринта.

Дверь открылась. Вольнов стоял на пороге, его взгляд скользнул по упавшему стулу, по моему лицу, по раскрытой папке на столе.

– Что случилось? – спросил он ровным тоном.

Я не могла говорить. Просто покачала головой, пытаясь проглотить ком в горле.

Он вошёл, поднял стул, поставил его на место. Затем подошёл к столу и взглянул на обложку папки.

– Дело № 347-Б, – произнёс он без эмоций. – Исчезновение Анны Калининой. Пять лет. Что вы почувствовали?

Его прямой, беспощадный вопрос вернул меня к реальности. К этой комнате. К его тишине, которая сейчас казалась не угрозой, а единственной опорой в колеблющемся мире.

– Темноту, – выдохнула я. – Землю. Холод. Она… была под землёй. Или в чём-то очень тесном, тёмном. И она… царапала. Пыталась выбраться.

Вольнов молчал, глядя на меня. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, таких же пустых, мелькнула искра – не сочувствия, а острого, сфокусированного внимания.

– Интересно, – сказал он. – Ни в оперативных сводках, ни в экспертных заключениях нет ни одного намёка на возможное захоронение. Все поиски велись в радиусе её обычных маршрутов – город, пригород, дача родителей. Ваше ощущение… оно первое, что указывает на совершенно иной сценарий. На землю. На тесноту. На отчаянные попытки выбраться.

Он закрыл папку. Звук был мягким, но в тишине комнаты он прозвучал как приговор старой версии.

– До вашего «отчёта» это дело рассматривали как потенциальное бегство или убийство с последующим сокрытием тела в воде или на свалке. Теперь есть новый вектор.

Он отодвинул от себя стопку папок. Его движения были точными, без суеты.

– Ваши три часа истекли. На сегодня достаточно. Завтра продолжите. Отчёты оставьте на столе. Их заберут.

Я кивнула, всё ещё не в силах говорить связно. Новый вектор. Мои кошмары, моя тошнота, этот леденящий ужас под кожей – для него это всего лишь «новый вектор». Сухая, рабочая гипотеза. И в этой безжалостной практичности было что-то пугающе обнадёживающее. Пока он воспринимал мой дар как инструмент, я была в безопасности. Пока.

Собрав свои вещи дрожащими руками, я вышла из комнаты, из здания, на сырую, промозглую улицу. Дождь уже прекратился, но воздух был насыщен влагой, отчего темнеющий город казался размытым, нереальным.

Я шла, не разбирая дороги, и внутри всё гудело. Голоса жертв, их последние ощущения, их страх и боль – всё это жило теперь во мне, как открытые раны. Я была губкой, впитывающей яд чужих смертей. И без его тишины, без этого ледяного, безэмоционального щита, я бы просто растворилась в этом потоке ужаса. Он был моим единственным щитом и тюремщиком, якорем в этом кошмаре и причиной, по которой я в него ежедневно возвращалась.