Эхо Смерти

Покой. Наконец-то.

Но стоило мне расслабиться, как внутренние щиты ослабли. И из самых потаенных уголков памяти всплыло то, что я пыталась загнать туда с утра. Не просто образы. Ощущения.

Холодная, липкая глина под ногами. Запах гниющих листьев, смешанный с чем-то медным, и ещё один, едкий, химический. Не просто бензин – что-то более резкое, сладковато-горькое, похожее на растворитель или технический спирт. А под ним – еле уловимый, но стойкий шлейф дешёвого одеколона. Ассоциация была чужой, навязанной, как будто мой мозг пытался расшифровать сигнал, пойманный в том лесу.

Боль. Не моя. Чужая. Вселенская, разрывающая боль, исходящая из тела девушки. И шепот, который теперь звучал не в ушах, а прямо в мозгу, тихий, но настойчивый, как стук собственного сердца:

– Помоги… мне…

Я вжалась в стену, стиснув зубы. «Я пытаюсь! – мысленно закричала я в пустоту. – Но я не знаю как! Ты где? Кто ты?»

В ответ – лишь волна леденящего отчаяния, такой силы, что у меня перехватило дыхание. Я открыла глаза и уставилась на свои дрожащие руки.

Это были крохи. Ничего, что могло бы привести к ней. Но это было больше, чем ничего.

Внезапно в тишине коридора раздались шаги. Тяжелые, неспешные. Я замерла, инстинктивно прижав блокнот к груди. Шаги приближались к двери аудитории, замедлились… и прошли дальше. Видимо, охранник.

Но момент уединения был разрушен. Я глубоко вздохнула, сложила блокнот и спрыгнула с подоконника. Нужно было возвращаться. На следующую пару. В шумный, беспокойный мир.

По дороге назад, уже внутри главного корпуса, я неожиданно столкнулась с тем, кого меньше всего хотела видеть. Из кабинета кафедры криминалистики выходил доцент Гордеев. Он нес папку с бумагами и что-то бормотал себе под нос. Увидев меня, он нахмурился и сделал паузу.

– А, Сергеева, – произнес он. – Вы как раз кстати.

Мое сердце упало. Сейчас он начнет отчитывать меня за несусветную ересь про «эмоциональные отпечатки».

– Вы сегодня высказали… нестандартную мысль, – сказал он, и в его голосе, к моему удивлению, не было раздражения, а лишь холодное любопытство. – В корне неверную, с профессиональной точки зрения. Но любопытную. Вы где-то читали про подобные методики? Или это ваше собственное умозаключение?

Я растерялась, чувствуя, как снова краснею.

– Это… просто мысли вслух, Иван Петрович. Наивные, – пробормотала я.

– Наивные – это мягко сказано, – он фыркнул. – Но иногда именно наивные вопросы заставляют посмотреть на старую проблему под новым углом. Только не забывайте: угол должен быть научно обоснован. Факты, Сергеева. Всегда факты.

Он помолчал, изучая мой взгляд так, словно пытался разгадать кроссворд, составленный из моего смущения. Потом переложил папку под мышку.

– Кстати, – продолжил он, снизив голос до конфиденциального. – Мой бывший студент, а ныне следователь по особо важным делам Главного следственного управления, Кирилл Александрович Вольнов, периодически консультируется со мной по сложным экспертизам. Он занимается, в том числе, архивными «висяками» – нераскрытыми делами об убийствах. Иногда ему требуются свежие взгляды, люди, способные увидеть старые улики под другим углом. Не в штате, разумеется, а как внешние консультанты, стажеры-аналитики.

Гордеев достал из внутреннего кармана не визитку, а аккуратно сложенный листок с напечатанными контактами.

– Он как раз упоминал, что ищет человека с… гибким, нешаблонным мышлением для работы. Требуется скрупулезность, внимание к деталям, которые другие могли упустить. – Его взгляд стал пронзительным. – Услышав вас сегодня, я подумал, что этот запрос и ваша… «любознательность»… могут совпасть. Но предупреждаю: Вольнов – человек серьезный, жёсткий и терпеть не любит ни мистики, ни дилетантства. Он будет проверять каждую вашу гипотезу как алмаз на прочность. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Если вы ищете твёрдой почвы – это она и есть, только вместо учебников вашими конспектами станут настоящие, нестираемые следы чужой трагедии. Вы готовы к такому?

Это был не просто вопрос. Это был пропуск в другой мир. Мир, где кончались учебные задачи, и начиналась чужая, оставленная в земле боль. Страх сковал горло, но вместе с ним пришла и решимость. Это был шанс. Возможно, единственный.

– Я готова попробовать, Иван Петрович, – сказала я, и мой голос прозвучал тише, но твёрже, чем я ожидала. – Если моё мышление может хоть как-то помочь.

– Что ж, – он протянул мне листок. – Позвоните ему. Скажите, что от меня. И что вы… «скрупулезны». Больше ничего не нужно. Если он заинтересуется – он сам всё выяснит. Удачи, Сергеева. Она вам понадобится.

Он кивнул и пошёл дальше, оставив меня стоять с листком бумаги, который весил в моей руке как гиря.

Имя «Кирилл Александрович Вольнов» отпечаталось в сознании, как штамп. Главное следственное управление. Следователь по особо важным делам. Это звучало настолько серьезно, официально и недосягаемо, что первоначальная искорка надежды тут же начала тонуть в ледяной воде страха.

«Он будет проверять каждую вашу гипотезу как алмаз на прочность», – предупредил Гордеев. Что, если моя гипотеза строится на видении во сне и свежей царапине на локте? Он не станет слушать. Он вышвырнет меня из кабинета, а может, и хуже – спишет на неуравновешенную фантазерку, и этот ярлык прилипнет ко мне навсегда, похоронив любую карьеру.

Но под этим страхом копошилось другое, более глубокое и настойчивое чувство. Девушка из леса. Её пустые глазницы, втягивающие свет. Её шепот, который теперь жил у меня в костях. Она просила о помощи. А у этого Вольнова были доступы, полномочия, возможность сдвинуть с мёртвой точки камень официального равнодушия. Даже если он не поверит в источник моей информации, он может поверить в саму информацию, если я подам её правильно. Как аналитик. Как стажёр, заметивший странные совпадения в открытых источниках. Нужно лишь найти зацепку в реальном мире, чтобы подкрепить ею свое безумие.

Я сунула листок в самый дальний карман сумки, и вышла из университета почти бегом. Мне нужно было думать. И делать это в одиночестве.

Дома Васька встретил меня у двери, но его обычное требовательное урчание сегодня не принесло успокоения. Я механически покормила его, а сама села за стол, разложив перед собой блокнот, листок от Гордеева и ноутбук.

Сначала – холодный, жёсткий анализ. Что я знаю наверняка?

1. Место: Лес. Сосны. Сырая, промёрзлая октябрьская земля.

2. Жертва: Молодая девушка. Длинные тёмные волосы (мелькнул образ в видении). Отсутствие глаз.

3. Детали: Едкий химический запах (масло, бензин, одеколон).

4. Ощущение: Глубокая, всепоглощающая боль и ужас. Чувство холода, сырости. И главное – её мольба, её личность, взывающая из небытия.

Это было ничто. Для следствия – ноль. Нужно было найти точку входа.

Я открыла ноутбук и погрузилась в поиск. Не по криминальным сводкам – они слишком общие. Я искала другое. Форум сталкеров, любителей заброшенных мест под Москвой. Группы в соцсетях, где выкладывают атмосферные осенние фото лесов. Блоги грибников. Мне нужно было найти тот самый лес. Или хотя бы похожий.

Час пролетел незаметно. Глаза болели от экрана, но я натыкалась лишь на типичные подмосковные пейзажи. Ничто не отзывалось той леденящей, мёртвой пустотой.

Отчаяние начало подбираться снова, когда я вдруг вспомнила про запах. Едкий, химический. Не лесной. Значит, рядом мог быть источник. Нефтебаза? Авторемонтная мастерская? Заброшенный завод? Старая военная часть, где техника простаивает?

Я сузила круг. Стала искать в сочетаниях: «заброшенный завод сосновый бор», «старая военная часть лес Подмосковье», «нефтебаза рядом с лесным массивом карта».

И тут мне попался старый, полузабытый форумный тренд. Обсуждение «мест силы» и аномальных зон. Кто-то много лет назад упоминал про старую, законсервированную базу хранения ГСМ где-то в глухом лесном массиве за кольцевой автодорогой. Писал, что место «гнилое», что даже птицы там не поют, и что в 90-е там будто бы что-то случилось, но все замяли. Координат не было, только примерное направление и фраза: «Если от посёлка Сосновый идти по старой лесовозной дороге на север, упрёшься в забор. Там оно».

Сердце застучало чаще. Гнилое место. Не поют птицы. База ГСМ – значит, запах машинного масла, солярки. В лесу.

Я открыла карты, нашла посёлок Сосновый. Севернее – сплошной зелёный массив, старые лесовозные дороги, видные даже на спутнике. И там, в глубине, почти угадывались прямоугольные контуры каких-то старых построек. Бинго.

Это была ниточка. Хлипкая, почти невидимая, но ниточка. Теперь у меня было что-то, чем можно было подкрепить свой бред. Не сон, а гипотеза, основанная на анализе открытых данных и странном совпадении «атмосферных» деталей.

Я посмотрела на листок с номером Вольнова. Было уже поздно звонить. Да и звонить с пустыми руками было бессмысленно.

План сложился сам собой, жуткий и безрассудный. Мне нужно было туда съездить. Убедиться своими глазами. Сфотографировать. Почувствовать. Если это то самое место… тогда я смогу прийти к следователю не с рассказами о снах, а с конкретными координатами и своими наблюдениями. Сказать, что наткнулась на странную информацию в сети и решила проверить из любопытства. А дальше… дальше посмотреть в его глаза и попытаться понять, сможет ли он, скептик и профессионал, услышать тихий шёпот правды за сухим отчётом.

Мысль о поездке в незнакомый, возможно, опасный лес одной меня пугала до дрожи. Но мысль о том, чтобы ничего не сделать, пугала ещё больше.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Завтра. Завтра суббота. Я поеду. Или это будет началом конца, или первым шагом к тому, чтобы обрести, хоть какую-то власть над своим проклятым даром.

Глава 3

Субботнее утро встретило меня неярким, подернутым дымкой светом. Холод проникал сквозь куртку, пока я шла к электричке. В рюкзаке лежали вещи преступницы на вылазке – а не студентки-криминалистки. Фонарик, нож, купленный в спешке баллончик с перцовым газом, бутерброды, вода. И блокнот с распечаткой карты.

Дорога заняла больше двух часов. От станции до посёлка Сосновый – на автобусе. Потом – пешком. Сначала по асфальтированной улочке, потом по грунтовке, которая быстро превратилась в ухабистую лесовозную дорогу, уходящую в стену мрачного, преимущественно соснового леса.

Я шла на север, постоянно петляя, обходя овраги и непроходимые чащи. Через час я уже сомневалась, где нахожусь. Через два – поняла, что заблудилась. Паника, холодная и липкая, сжала горло ледяными пальцами. GPS на телефоне ловил одну-две палочки, координаты прыгали. Я пыталась сориентироваться по солнцу, но низкая пелена облаков делала его бледным, без тени пятном.

Тишина здесь была иной, нежели в городе. Не мирной, а напряжённой, выжидающей. Воздух пах хвоей, влажной землёй и прелью – тот самый запах поздней осени, что преследовал меня в кошмаре. С каждым шагом по сырой, усеянной опавшей хвоей земле сердце колотилось всё чаще. Я почти физически ощущала, как реальность истончается, будто я снова приближаюсь к той грани, за которой начинается чужой ужас.

И тогда я уловила его. Слабый, едва заметный шлейф на ветру. Не масло, не бензин. Что-то другое. Резкое, химическое, с кисло-сладкой нотой. Одеколон. Дешёвый, стойкий одеколон. Точно тот самый запах из видения. Желудок сжался в комок.

Я свернула с колеи дороги и пошла на запах, продираясь сквозь подлесок. Через несколько сотен метров деревья расступились.

Я замерла на краю поляны.

То самое место.

Те самые сосны, стоящие мрачным частоколом. Поляна, покрытая бурой пожухлой травой и хвоей. На противоположной стороне виднелись ржавые остатки забора, полуразрушенные бетонные плиты – призраки той самой базы хранения.

И по всему периметру, обвивая стволы деревьев, мерцала жёлто-чёрная полицейская лента с грозным штампом «МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЁН».

Меня обдало ледяной волной. Не ужасом из сна, а гораздо более страшным, отрезвляющим ужасом реальности.

Её уже нашли.

Её тело. Следствие уже работает.

Я стояла, вросшая в землю, пытаясь проглотить подступившую тошноту. Значит, это было не предвидение. Не будущее. Это было настоящее или очень недавнее прошлое. Моё «путешествие» случилось почти синхронно с реальным событием. Или… с моментом, когда ее, наконец, обнаружили?

Лента трепетала на ветру, издавая сухой, шелестящий звук, похожий на сдержанный смешок. Земля на этом месте была плотно утоптана, изрыта. Отпечатки множества подошв, вмятины от штативов, круглые метки, где, вероятно, стояли контейнеры для изъятия вещдоков. Полиция вычерпала отсюда всю информацию, которую могла добыть физически. Они собрали волокна, отпечатки (если они были), срезали пласты грунта. Они сделали всё по учебнику Гордеева.

Но для меня это место всё ещё кричало.

Мои ноги сами понесли меня вперёд, будто против моей воли. Я медленно, как во сне, обошла поляну по краю, не пересекая ленты. Вот здесь я стояла босиком в том видении. Вот здесь лежало тело.

Я присела на корточки, стараясь не дышать, и просто смотрела. Солнце скрылось за облаками окончательно, свет стал серым, плоским. Я положила ладони на холодную, сырую землю. Не для того, чтобы искать что-то руками – я искала то, что нельзя увидеть глазами.

И оно пришло. Не чёткое видение, а вихрь обрывков. Мелькающие тени: чья-то спина в темной одежде, склонившаяся над землёй; резкий, химический запах, усиленный в сто крат; сдавленное чувство паники, не моей, а её, последний спонтанный всплеск ужаса перед тем, как всё оборвалось.

Кадры сменялись слишком быстро, чтобы разобрать. Но сквозь этот хаос прорвалось что-то другое. Не образ. Звук. Едва уловимый, приглушённый землёй, но оттого ещё более чёткий в моём восприятии. Короткий, металлический звяк. Тонкий, как удар иглы о камень. Что-то маленькое, твёрдое упало и отскочило. Не было в этом звуке случайности. Была резкость, отрывистость – будто предмет оторвался с силой.

Звук зародился не в самом центре, где копошились оперативники, а чуть в стороне, там, где корни старой сосны сплетались с глиной. Там, где тень от ствола была самой густой даже днём.

Я подняла голову и уставилась на это место. Полиция здесь не копала. Они концентрировались на основном. Но звук в моей памяти был ясен, как колокольчик. Что-то упало именно там. И его не нашли.

Оно всё ещё было здесь. Я почти физически чувствовала его присутствие – крошечную, холодную точку чужой небрежности или поспешности, затаившуюся в грязи и хвое. Моя кожа покрылась мурашками. Это был не голос жертвы. Это был след его. Убийцы. И он звал меня не мольбой, а немым, металлическим звяканьем, которое больше никто, кроме меня, не слышал.

Я подползла туда на коленях, не обращая внимания на сырость, проступающую сквозь джинсы. Инстинкт кричал «не трогать», «уходи», но любопытство и какая-то глупая, отчаянная надежда оказались сильнее.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, я разгребла пальцами холодный мох и слежавшуюся хвою. Кончики пальцев наткнулись не на камень и не на корень – на что-то небольшое, твёрдое, с едва уловимым рельефом. Оно было глубоко, зажато в узкой щели между корнями, будто его туда вбило или закатило.

Сердце заколотилось. Я достала из рюкзака не просто чистый zip-пакет, а взятый из универа пакет для биологических образцов с жёсткой этикеткой и пинцет из набора для маникюра. Кончики пинцета ушли в щель, нащупали сопротивление. Я сжала, потянула на себя.

И из чёрной, сырой пасти между корней появился осколок.

Размером меньше ногтя мизинца. Это был кусочек металла неправильной формы, но с одним чётким, почти прямым краем – как от ровного слома. Поверхность была не гладкой, а слегка рифлёной, с едва уловимым геометрическим узором – возможно, часть какого-то механизма.

Я не знала, что это за механизм. Или, может, это часть орудия убийства. Но я знала одно: оно соприкасалось с тем, что лишило её глаз. Аккуратно, как археолог с древней реликвией, я пинцетом положила крошечный кусочек металла в стерильный пакет и загерметизировала его.

В ладони, даже через слои пластика, он казался невероятно тяжёлым. Не физически – он весил грамм. Тяжела была его тишина. Тяжело было знание, что я держу в руках фрагмент чудовищной тайны.

В этот момент где-то вдалеке, со стороны дороги, хрустнула ветка. Потом ещё одна. Кто-то шёл. Быстро и целенаправленно.

Паника ударила в виски. Я рванулась прочь от дерева и бросилась в чащу, не разбирая дороги. Бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух, пока звуки шагов не затихли позади. Остановилась, прислонившись к дереву, сердце готово было выпрыгнуть из груди. В руке зажатый в кулак пакет.

Я украла вещественное доказательство. По всем статьям Уголовного кодекса я была теперь преступницей. Но в глубине души, в той самой тёмной и честной её части, что слышала шёпот из-за грани реальности, я знала: оставить его там было бы большим преступлением. Преступлением перед той, чьи глаза уже никто не найдёт.

Я вытащила телефон. GPS показывал, что я глубоко в лесу. До дороги далеко. До дома – ещё дольше. А в кармане рюкзака лежала листок с номером Вольнова. Теперь у меня был не просто рассказ. Теперь у меня была улика. Незаконно добытая, опасная, но улика.

И теперь предстояло решить, что с ней делать. Идти к следователю и признаваться во всём? Или пытаться провести своё маленькое, безумное расследование, рискуя не только карьерой, но и свободой?

Я застегнула рюкзак и тронулась в обратный путь, к электричке. Дверь в реальный кошмар была не просто приоткрыта – я переступила её порог. И закрыть её уже не получалось.

Добравшись до дома, я пыталась понять, что делать дальше. Я металась из стороны в сторону, как загнанный зверь, сжимая в руке пакет с уликой, который казался теперь не уликой, а миной замедленного действия.

И тут – пронзительная, настойчивая мелодия звонка. Я вздрогнула всем телом, сердце бешено заколотилось. На экране горело одно слово: «Мама».

Глаза сами собой закатились. Последний разговор, неделю назад, закончился её тихими всхлипами и моим ледяным «всё в порядке». Между нами выросла не стена – целый ледник, и каждый звонок лишь увеличивал его толщину.

Палец завис над кнопкой ответа. С тяжёлым вздохом я провела по экрану.

– Алло, мам, – голос прозвучал устало, без привычной для наших разговоров защитной скорлупы.

– Дашенька, родная! – её голос, всегда чуть громче необходимого, ворвался в тишину комнаты. – Ты как? Что-то голос у тебя… Ты заболела?

– Всё нормально, мам, – автоматически ответила я, гладя Ваську, который уткнулся лбом в ладонь. – Просто устала.

– А… голова не болит? Рисунками этими странными не увлекаешься?

Вот так. Всегда одно и то же. Не «как дела?», а «голова не болит?».

– Нет, мам, не увлекаюсь, – сухо ответила я, чувствуя, как ледник между нами сдвигается, грозя лавиной. – Всё хорошо.

– То-то голос у тебя какой-то… вымученный, – она не сдавалась. – Может, приехать? Супчику сварю. Или ты ко мне?

Предложение было искренним, из её мира заботы и горячих обедов. Но оно звучало, как предложение сдаться. Вернуться в её реальность, где мои «фантазии» можно вылечить куриным бульоном.

– Нет, мам, спасибо. Правда, завал. Как-нибудь в другой раз, – постаралась смягчить тон, но уже знала – она услышит в этом отказ.

Наступила пауза, тяжёлая, наполненная всем несказанным.

– Ладно… – наконец вздохнула она. – Ты береги себя, дочка. И помни, если что – мама всегда рядом. И… голова – это серьёзно. Не шути с этим.

– Я знаю, мам. Всё в порядке. До свидания.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа, и уронила телефон на кровать, чувствуя знакомую, грызущую пустоту в груди. Она звонила из своего тёплого, нормального мира, а я оставалась здесь, в своём, с ледяным осколком реальности.

Васька тихо мурлыкнул. Я обняла его, прижав к себе тёплый, пушистый комочек, который принимал меня любой – и с царапинами от видений, и с воровством улик, и с разбитым сердцем.

Потом отстранила кота. Его тёплое мурлыканье осталось единственным якорем в наступающей ночи. Я подошла к столу, где в полиэтиленовом саване лежало моё доказательство.

«Не шути с этим», – эхом прозвучали в памяти слова матери. Слишком поздно для предостережений. Шутки кончились, когда из чёрных впадин в земле на меня посмотрело эхо чужой смерти.

Я включила настольную лампу, выставила максимально яркий, почти хирургический свет. На белом листе бумаги развернула пакет. Металлический осколок лежал неподвижно, тускло поблёскивая под рифлёной поверхностью.

Я сделала десятки фотографий. Крупным планом, с масштабной линейкой, с разных ракурсов. Максимально чётко, чтобы разглядеть каждый микроскопический узор на металле, каждую неровность на сломе. Это была моя страховка. Если что-то случится с оригиналом, останется хоть что-то.

Потом я убрала улику в небольшую металлическую коробку из-под леденцов – на всякий случай, для экранирования. Она заняла своё место в сейфе моего сознания рядом с шепотом из леса и рисунком девушки с пустыми глазницами.

Нужно было искать. Но не в лесу – его уже обшарила полиция. Не в архивах – туда мне хода нет. Нужен был другой ключ. Кто-то, кто умеет искать в цифровых подземельях, на форумах, где торгуют странностями. Кто знает, как вычислить аномалию. Как найти продавца или покупателя детали, от которой отломился этот осколок. Или производителя орудия, которое эту деталь содержало.

Риск? Пусть. Опасность? Приму. Пора было перестать быть жертвой дара. Пора было стать охотницей.

Я открыла ноутбук. Холодный синеватый свет экрана выхватил из темноты мои бледные, сведённые в решительную складку губы и тень глубоко посаженных глаз. На столе лежал рисунок с пустыми глазницами. В коробке – осколок. На экране – пустота поисковой строки, готовой поглотить мой запрос.

Охота началась.

Глава 4

Понедельник вдавился в виски тягучей, серой болью. Каждое утро теперь начиналось с одного и того же ритуала: проверить локоть. Подсыхающая царапина пылала тупым напоминанием – граница между сном и явью стёрта. Я шла через университетскую парковку, краем глаза отмечая машины, стараясь держаться подальше от людских потоков. В потайном кармашке рюкзака лежала та самая металлическая коробка, а в телефоне – десяток фотографий улики под разными углами. Поиски в сети не увенчались успехом. Я дала себе короткую передышку.

Поэтому я почти врезалась в него, не заметив, как он материализовался из-за чёрного, неброского седана.

– Осторожнее, Сергеева. Следствие требует внимания к деталям, в том числе и под ногами.

Голос – сухой, без эмоций, как протокол. Я вздрогнула, подняла голову. Передо мной – доцент Гордеев. Тот же пиджак, тот же пронзительный взгляд, сканирующий моё лицо, будто я – носитель сомнительных улик.

– Иван Петрович, доброе утро. Извините, задумалась, – выдавила я, чувствуя, как предательский жар заполняет щёки. Рядом с ним мои внутренние барьеры, и без того изношенные, натянулись до хруста. От него исходило привычное раздражение, приправленное сегодня чем-то новым – напряжённым, выжидающим холодком.

– Доброе, – кивнул он. Помолчал, изучая. Ветер гонял по асфальту жёлтый лист, парковка вокруг была пустынна. – По дороге из дома размышляли, вероятно, о «нематериальных уликах»?

В тоне не было насмешки, лишь деловое любопытство. Но я ощутила укол. Потупила взгляд.

– Нет… не совсем.

– Жаль. Гипотетическое мышление – полезный навык. – Он сделал паузу, доставая ключи от машины, но не уходил. – Кстати, о гипотезах. Вы связались с Кириллом Александровичем?

Вопрос с лёгким, небрежным касанием. Но у меня похолодели кончики пальцев. Я готовилась к этому, репетировала ответ, но сейчас, под его взглядом-скальпелем, все слова казались картонными.

– Нет, – ответила честно, потому что врать ему было страшнее. – Я… хотела лучше подготовиться. Чтобы было что сказать.

Гордеев медленно кивнул. Не одобрительно и не осуждающе. Просто констатировал факт.

– Понятно, – произнёс он. И в этих двух словах прозвучало всё: разочарование, лёгкое презрение к нерешительности и какая-то усталая, профессиональная досада. Он достал из внутреннего кармана пиджака телефон. – Значит, подготовитесь уже в процессе.

Я замерла, не понимая. Он нашёл в контактах номер, поднес трубку к уху, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающий и холодный.

– Кирилл, здравствуй, это Гордеев, – сказал он в телефон, и его голос моментально приобрёл другие, более ровные и уверенные интонации. – Да, да, всё в порядке. Слушай, насчёт того консультанта, которого ты искал. У меня тут есть одна студентка. Сергеева Дарья… Да, с нашего потока. Нестандартное мышление, скрупулёзность, как ты и просил. Нет, опыта, конечно, нет, но взгляд свежий.