Эхо Смерти

Tina Li

Эхо Смерти

Глава 1

Сырая, ледяная земля впивалась в босые ступни, и каждый камешек, каждая прелая ветка отпечатывались в сознании болезненной, слишком четкой реальностью. Если это и был сон, то его телесность пугала: студеный октябрьский ветер сжимал кожу мурашками, влажный воздух пах гнилой листвой и сырой глиной. Я шла, повинуясь слепому, животному позыву – просто двигалась вперед, вглубь ночного леса.

Тьма была почти осязаемой, непроглядной тканью. Очертания сосен едва угадывались как более черные силуэты на фоне черноты. Внезапно из мрака выступила колючая ветка, впившись острыми шипами в локоть.

– Ай! Я зашипела от боли, остановившись. Нащупала рукой влажную кожу, липкую от крови. Под кожей ныли сосуды, пульсирующей болью. Осмотреться было невозможно, но царапина горела огнем. Сделав глупый, осторожный шаг, я замерла. Воздух застрял в горле.

Прямо передо мной, в шаге, лежало тело.

Оно было… целым. Совершенно целым. Девушка в темном, аккуратном платье, будто уснула на сырой, холодной земле. Руки сложены на груди, волосы раскинулись по опавшей листве темным, почти декоративным ореолом. Ни крови, ни ран, ни следов борьбы. Только неестественная, кукольная бледность кожи и абсолютная, могильная неподвижность.

А я завороженная этим жутким спокойствием, невольно опустила взгляд к ее лицу.

И все внутри оборвалось.

Там, где должны были быть глаза, зияли две черные, абсолютно сухие впадины. Не кровавые выемки, не следы удара – а идеально гладкие, будто отполированные углубления, как у античной статуи, которой забыли вырезать зрачки. Они были темнее самой ночи, бездонными колодцами, втягивающими в себя не свет, а саму суть взгляда, саму возможность видеть. Это было не насилие – это было стирание. Отрицание самой важной части лица.

Желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Я рванулась назад, ударившись спиной о шершавый ствол сосны, и в этот миг губы на том бледном, безупречном лице дрогнули.

Не звук – а хриплый выдох, шелест пустоты, наполненный смыслом, донесся до меня:

– Помоги… мне.

И это были не просто слова. Вслед за звуком обрушилась волна. Но не паники и боли, как можно было ожидать. Это была леденящая, плотная лавина чистого, бездонного отсутствия. Ощущение невыразимой потери, вакуума там, где должна быть личность, звенящая пустота вместо «я». Это чувство не пришло извне. Оно взорвалось внутри меня, заполнило каждую клетку, вытеснив мой собственный разум этим всепоглощающим ничем. Горло сдавил чужой, бесслезный спазм. Я вскрикнула, вжавшись в дерево, и зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но даже за закрытыми веками плясали те самые две черные, бездонные впадины…

А когда я открыла глаза – увидела потолок своей комнаты. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. С губ сорвался все тот же, не выкрикнутый до конца, крик.

– Сон… Это всего лишь сон, – прошептала я, судорожно глотая воздух. – Кошмар. Убеждала я себя.

Дрожащей рукой я провела по лицу, пытаясь снять остатки леденящего ужаса. Но под пальцами на локте пульсировала знакомая, острая боль. Медленно, преодолевая страх, я свела глаза к царапине.

Тонкая, кровавая полоска. Свежая. Идентичная той, что я получила там, в лесу, от колючей ветки.

Тело похолодело. Это был не просто сон. Это было что-то другое.

Откинув одеяло, я вжалась в край кровати. Подошвы ног горели ледяным воспоминанием о сырой земле. Ужас – не просто испуг, а глубокая, костная дрожь – сковало тело, заставив чувствовать каждый мускул, каждую клетку, всё ещё помнившее тот лес.

Что это было? Вопрос ударил в виски пульсирующей болью. Прошлое? Настоящее? Или… возможно, Будущее? Она – эта девушка с пустыми глазницами – просила о помощи. И я ощутила её отчаяние, как своё собственное. Но как ей помочь? Я не знала даже, где она.

Мой дар… Он эволюционировал. Если это можно так назвать. В детстве это были лишь тени на краю зрения, смутные силуэты, которых не видели другие. Потом пришли рисунки. Рука сама выводила на бумаге образы, лица, места – чужие воспоминания или мысли, пойманные на лету. Я соскочила с кровати и, не включая свет, начала лихорадочно рыться на столе, сметая на полкниги и ручки.

Вот она – папка с плотной черной обложкой. Я не притрагивалась к ней месяцы, надеясь, что всё закончилось. Но теперь пальцы дрожали, расстегивая завязки. Новый виток. Это не было простым видением, мимолётной картинкой перед сном.

Я была там.

Я чувствовала леденящую сырость земли, впивавшуюся в кожу. Ощущала колючий ветер октября. Боль от той ветки была реальной – вот она, свежая царапина на локте, подёрнутая сукровицей. Это была не галлюцинация. Это было путешествие. Физическое вторжение в другой мир, в чужую трагедию.

И если я смогла почувствовать её боль и ужас… то что, если в следующий раз я почувствую и то, что почувствовала она в свои последние мгновения? Мысль была такой чудовищной, что я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Дар перестал быть просто странностью. Он стал порталом. И дверь, похоже, уже нельзя было закрыть.

Я соскользнула на пол, прислонившись спиной к кровати. Папка лежала на коленях, тяжелая, как надгробие.

Я достала чистый лист. Он смотрел на меня молчаливым белым упреком. Карандаш валялся рядом. Я подняла его, сжимая в руке.

Не надо, – кричало внутри всё рациональное. Закрой папку. Сожги её. Это вход туда, откуда не возвращаются.

Но на моем локте пульсировала царапина. А в ушах – не звук, а сама форма того шепота: «Помоги… мне».

Я закрыла глаза, и они снова возникли. Не глаза – их отсутствие. Те две идеально гладкие, темные впадины, лишившие лицо смысла. Я сжала карандаш так, что он едва не треснул.

И начала рисовать.

Сначала контур лица – овал, слишком правильный, кукольный. Потом линии спокойно сложенных рук, складки темного платья. Я не думала. Рука вела сама, будто обводя невидимый трафарет, проступающий из глубины памяти. Я почти не дышала, погруженная в холодное, механическое воспроизведение увиденного. Это был не творческий процесс. Это был ритуал. Экзорцизм на бумаге.

И вот оно – лицо. Безмятежное. Спящее. Совершенное в своей безжизненной завершенности. Все было на своих местах: прямая линия носа, бледные губы, изгиб бровей. Все, кроме…

Мое дыхание стало прерывистым. Карандаш завис над местом, где должны были быть глаза. Пальцы онемели. Внутри все сжалось в ожидании новой волны того леденящего вакуума.

Я коснулась бумаги.

И провела не две точки, не зрачки. Я заштриховала ровные, глубокие овалы. Сначала легкими движениями, потом все сильнее, сильнее, пока бумага под грифелем не стала шершавой, а впадины не превратились в два абсолютно черных, бездонных провала. Они пожирали свет. Они пожирали взгляд.

Я отбросила карандаш, будто обожглась. Рисунок был готов.

И он был страшнее, чем образ в памяти. На бумаге эта пустота обрела окончательную, почти осязаемую реальность. Девушка смотрела на меня отсутствующим взглядом. И тишина в комнате вдруг стала иной – густой, внимательной, будто из тех черных впадин на рисунке на меня сейчас хлынет тот самый шепот. Но шепота не было. Было только молчание рисунка, которое кричало громче любого звука.

Я положила ладонь на изображение, заслоняя это лицо. Бумага была холодной. Но под пальцами я почти физически ощущала шероховатость тех невыразимых пустот.

Кто ты? – подумала я, глядя на рисунок. И что у тебя забрали?

Папка с новым пополнением лежала на коленях, тяжелее, чем когда-либо. Дверь не просто приоткрылась. Теперь через нее протянулась нить. И другой конец был привязан к этому лицу на бумаге.

Я так и сидела на полу, пока за окном не посветлело. Солнце, холодное и безучастное, взошло, а я так и не нашла ответа. Что делать с куском чужой ночи, застрявшим в моей памяти? Как искать ту девушку, если от неё не осталось ничего, кроме ощущения холода под босыми ногами и бездны в её глазницах?

Часы пробили восемь. Реальность, серая и обязательная, вдавилась пяткой в горло: универ. На автомате натянула джинсы, мягкий тёплый свитер, будто пытаясь им укутаться от внутреннего холода. Собрала сумку, запихнув в неё учебники, чьи названия теперь казались бессмысленными.

И замерла в коридоре перед зеркалом, с курткой в руках.

Но в его глубине отражалось не моё лицо. Словно плёнка поверх стекла, передо мной снова проплыла та картинка: чёрные сосны, клубящийся туман у земли, и в нём – тело. Тишину квартиры прорезал, вернее, вплелся в неё, тот самый шёпот. Не звук в ушах, а вибрация где-то в костях, в глубине грудной клетки:

– Помоги… мне…

Рука непроизвольно сжала ткань куртки. Я дышала, видела своё бледное отражение, сквозь которое проступал лес. Два мира наложились друг на друга. И в этом новом, жутком видении я поняла одну простую и страшную вещь: он не закончился, тот кошмар. Он просто ждал, пока опустятся шторы.

Я шла, не разбирая дороги, с головой уйдя в водоворот собственных мыслей. Лесная сырость всё ещё цеплялась за кожу призрачной памятью, а шепот висел в ушах назойливым эхом, заглушая шум утреннего города.

Неожиданно со спины я почувствовала легкий, но уверенный хлопок по плечу. Вздрогнула, чуть не подпрыгнув на месте.

– Дашка! Зову, зову тебя, а ты не слышишь, будто в коме! – звонкий, как колокольчик, голос Аленки прорезал туман в моей голове, резко вернув меня на тротуар, к запаху кофе из ближайшей кофейни и гудку автомобиля.

– Извини, не слышала, – на автомате вырвались слова. Я и правда часто могла так «отключиться» от шумного внешнего мира. Для моего восприятия он всегда был слишком громким, перегруженным чужими эмоциями, мимолетными мыслями прохожих, энергетическим шумом. Но я давно научилась строить внутренние барьеры – пропускать всё это сквозь себя, словно сквозь толстое, глухое стекло, с минимальными потерями.

– Выглядишь бледной. Заболела? – Алена быстро отсканировала мой внешний вид взглядом, но я знала: её это волнует меньше всего. От неё исходила целая фонотека других, куда более громких эмоций – лёгкость, радость, переливчатое счастье, чуть приправленное знакомым мне задорным торжеством. Этот коктейль был настолько ярок, что на мгновение перебил даже леденящий осадок ночного кошмара.

– Не выспалась, – коротко ответила я, стараясь сделать голос ровным. – А ты, я так понимаю, с Толей помирилась?

Толя – её парень. Их отношения всегда напоминали качели на урагане: они то обожали друг друга до безумия, то яростно ненавидели. Их общий эмоциональный фон редко пребывал в состоянии покоя, чаще представляя собой бурлящую лаву страстей, которую я, даже сквозь своё «стекло», ощущала как давящее тепло или резкий холод.

– Ага, помирились, – она сияла, и от этого сияния в воздухе будто заискрились невидимые частички. – От тебя ничего не скроешь.

«Если бы ты только знала, – промелькнула во мне горькая мысль». Я силилась удержать хрупкую внутреннюю стену, но радость Аленки била в неё, как солнечный луч, – не разрушая, но напоминая, насколько она тонка и ненадёжна, если отпустить контроль.

Мы двинулись вперёд. Алена, не умолкая, выливала на меня весь спектр их бурного примирения – от драматичных деталей ссоры до сладких подробностей мира. Её слова звенели в воздухе, но для меня они были лишь фоном, поверхностным шумом. Я старалась отгородиться, насколько это было возможно в данной ситуации: строила внутренний барьер из воображаемого стекла, пытаясь приглушить не только её голос, но и тот яркий, почти ослепляющий поток эмоций, что она излучала.

Нас нельзя было назвать подругами – это было бы откровенной ложью. У меня вообще не было друзей. Люди казались мне самыми ненадёжными существами. Ими движет эгоизм, корысть, поверхностные интересы. Настоящей искренности в них почти не осталось. Никто не дружит просто так, потому что ты – это ты. В их привязанностях всегда можно было уловить скрытые расчёты, невысказанные ожидания или просто скуку. Это знание приходило ко мне не как горький вывод, а как неоспоримый факт, который я воспринимала так же чётко, как цвет неба.

Куда надёжнее наши четвероногие друзья. Их чувства были простыми, чистыми и неизменными. И такой друг у меня был – кот Васька. Его спокойное, мурлыкающее присутствие, его безоценочная преданность были для меня настоящим убежищем в слишком громком и сложном мире. Мысль о том, что скоро я вернусь домой, к его тихому, тёплому мурлыканью, была единственной, что приносила сейчас слабое утешение.

Я остановилась у двери аудитории, мягко, но твёрдо прервав Аленкин стремительный поток.

– Алён, я, правда, рада за тебя, – сказала я, пытаясь вложить в голос хоть каплю искренности, которая должна была скрыться под слоем усталости, – но у меня сейчас важная пара. Криминалистика. Мне нужно собраться с мыслями.

Произнеся название предмета, я внутренне поморщилась. Криминалистика. После прошлой ночи это слово обрело зловещий, личный оттенок.

– А, да-да, конечно, прости, занесло меня, – Алена сразу поугасла, её сияние сменилось лёгкой обидой, которую она, впрочем, быстро отбросила, переключившись на мысли о своей собственной лекции. – Мне тоже пора. Увидимся на перерыве!

Она махнула рукой и засеменила дальше по коридору. Я с облегчением вздохнула, когда её яркий эмоциональный шлейф, наконец, отдалился и растворился в общем гудящем фоне университета.

Рука сама потянулась к ручке двери. Мысль о том, что сейчас придется слушать лекцию о следах, уликах и расследовании преступлений, пока в собственной голове крутится образ неопознанной жертвы и звучит её мольба, вызывала горькую иронию. Возможно, подсознательно, я и выбрала эту специальность, пытаясь понять ту тёмную сторону реальности, которую всегда чувствовала кожей. Но теперь эта тень шагнула из ощущений в физический мир, оставив на мне свою метку.

Рука на мгновение замерла на ручке двери. Это был мой сознательный выбор. Не дань моде, не совет родителей, не бегство от реальности. Какой бы жестокой она ни была.

Это был щит и меч.

В мире, где слишком много необъяснимой боли, доносящейся до меня сквозь все барьеры, мне нужны были инструменты, чтобы её разобрать на части. Превратить хаос ужаса в упорядоченные факты: вот отпечаток, вот волокно, вот траектория пули. Я выбрала судебную экспертизу, чтобы разобраться в собственном даре. Чтобы понять границу между тем, что чувствую только я, и тем, что можно положить на стол суда как неоспоримое доказательство.

И, возможно – да, в этом была наивная, детская надежда – я хотела понять, что я могу принести в этот мир, неся этот груз. Может быть, я смогу находить пропавших там, где обычные методы бессильны. Может быть, смогу дать голос тем, чей крик застыл в виде безмолвной царапины на земле или едва уловимого сдвига в энергии. Превратить проклятие в… в службу. В странную, мучительную, но единственно возможную для меня форму помощи.

Глубокий вдох. Я толкнула дверь и вошла в аудиторию, где пахло мелом, старыми книгами и пылью. Здесь учились разгадывать истории смерти по её холодным, материальным следам. А я пришла сюда, чтобы научиться разгадывать и свою собственную – и, возможно, одной из тех, чьи крики уже отдаются эхом в моих костях.

Глава 2

Аудитория встретила меня привычным гулом – приглушенные разговоры, скрип стульев, шелест страниц. Выбрав свободное место у окна, я скользнула в него, стараясь быть как можно незаметнее. И сразу погрузилась в работу по возведению барьеров. Стена из воображаемого толстого стекла выросла вокруг моего сознания, отсекая лишние звуки, случайные взгляды и, самое главное, разрозненные всплески чужих чувств: предэкзаменационную нервозность соседа по парте, скучающую задумчивость девушки в первом ряду, легкое раздражение самого лектора, профессора Гордеева, который нервно похлопывал пачкой конспектов по ладони.

Доцент Гордеев – сухой, подтянутый мужчина лет пятидесяти с острым, как скальпель, взглядом – поднялся за кафедру. Его голос, монотонный и четкий, сразу же установил в аудитории мертвую тишину.

– Сегодня мы продолжим тему работы со следами на месте происшествия, – начал он, щелкнув пультом. На экране за его спиной возникла фотография: аккуратно размеченная мелом территория в лесу, рядом с контуром, очерчивающим человеческую фигуру. – Особое внимание – следам биологического происхождения в условиях открытой местности. Дождь, ветер, дикие животные, насекомые… всё это работает против криминалиста, стирая улики с лица земли. Наша задача – найти то, что они не успели уничтожить, или то, что уничтожить невозможно.

Я замерла, уставившись на экран. Сосны. Сырая, бурая земля. Клубящийся утренний туман на заднем плане. Это был не тот лес, не та поляна. И контур на земле был абстрактным, учебным. Но сходство обстановки било по нервам, словно током. Пальцы непроизвольно сжали край стола. Шёпот из глубины памяти зашевелился, стараясь прорваться сквозь стеклянную стену.

«Не сейчас. Не здесь», – приказала я, себе мысленно, сжимая челюсти.

– Грязь, глина, листва – это не враги, это информационный слой, – продолжал Гордеев, переключая слайды. Крупным планом – отпечаток подошвы, заполненный влажной землей. – По структуре грунта в углублении следа, по включениям можно установить не только модель обуви, но и маршрут движения подозреваемого до места преступления. Каждая частица может стать голосом.

«Голосом…» Слово эхом отозвалось во мне. Голос той, у которой не было глаз, чтобы видеть, и рта, чтобы крикнуть. Только бездонные впадины и хриплый шёпот, впившийся мне в душу.

Я вынула блокнот и стала механически записывать за лектором, стараясь сосредоточиться на сухом, спасительном языке фактов. Пальцы слегка дрожали, выводя ровные строчки, будто я могла за ними спрятаться. «Методы фиксации следов крови на рыхлых поверхностях… Флуоресценция в ультрафиолетовом диапазоне… Анализ почвенных диатомовых водорослей для установления места утопления…»

Но мысли возвращались к ней. К её боли. Она не была утоплена. Её уложили, как куклу, в холодном лесу. Какие улики могли там остаться? Следы? Их, наверное, уже смыл дождь. Волосы, волокна одежды? Их унес ветер или растащили звери. Но боль… Такая боль не испаряется. Она впитывается в землю, в корни деревьев, в самый воздух. Она зависает эхом, которое слышно только таким, как я.

Или нет?

Я подняла голову и пристально посмотрела на Гордеева. Он говорил о физических доказательствах. Об объективных данных. А что, если мои видения, мои ощущения – это тоже данные? Просто полученные не лабораторным прибором, а чем-то другим, что нельзя поставить на стол в суде и нельзя объяснить статьей в научном журнале. Но от этого они не становятся менее реальными. У меня на локте заныла свежая царапина, лучший тому пример.

– Улики могут быть не только материальными, – неожиданно для себя я произнесла эти слова вслух, тихо, но в наступившей тишине после очередного тезиса лектора они прозвучали на удивление громко.

Гордеев замолчал, прервав свою мысль, и уставился на меня через пол аудитории. Его острый взгляд стал еще острее.

– Кто это сказал? А, Дарья Сергеева, – отчеканил он, безошибочно выхватив меня из ряда лиц. – Продолжайте свою мысль. Что вы имеете в виду под «нематериальными уликами»? Свидетельские показания? Косвенные признаки?

Все повернулись ко мне. Волна любопытства, легкого раздражения и насмешки донеслась до меня даже сквозь барьер. Щеки запылали предательским жаром, но отступать было поздно.

– Я имею в виду… само место, – заговорила я, выбирая слова с крайней осторожностью. – Ощущение от него. Паттерны. Не конкретный отпечаток, а… общую картину разрушения. Эмоциональный отпечаток события. Он ведь тоже может что-то сказать. О мотивах, о состоянии преступника…

В аудитории кто-то сдержанно фыркнул. Гордеев поднял бровь.

– «Эмоциональный отпечаток» – это не термин судебной экспертизы, Сергеева, это из области психологии или, простите, эзотерики, – произнес он сухо. – Наша наука работает с фактами. С тем, что можно измерить, сфотографировать, положить в пробирку. Чувства, интуиция, ощущения – ненадежные помощники. Они субъективны. Они могут завести следствие в тупик или, что хуже, привести к судебной ошибке. Запомните: в нашей работе нет места догадкам. Только доказательства.

Он снова повернулся к экрану, всем своим видом показывая, что дискуссия окончена. Я опустила глаза в блокнот, сгорая от стыда и внутреннего протеста. Он был прав, конечно. По учебникам, по законам логики и материальных доказательств. Но против моей реальности его правда была бессильна.

Остаток пары прошел в тягостном молчании с моей стороны. Я чувствовала на себе любопытные взгляды и старалась не встречаться с ними глазами. Когда прозвенел звонок, я первой схватила сумку и выскользнула из аудитории, не дожидаясь, пока кто-то попытается со мной заговорить.

Коридор был полон народа. Поток студентов, смех, крики, гул голосов – всё это обрушилось на мои ослабленные барьеры болезненным какофоническим шумом. Я прижалась к стене, закрыв глаза, пытаясь восстановить защиту. Сквозь шум прорывались обрывки мыслей: «Скорее бы на обед…», «Интересно, он мне ответит…», «Блин, завалил зачет…», «Какая же она странная, эта Сергеева…»

Последняя мысль, острая и любопытствующая, заставила меня вздрогнуть. Я открыла глаза и увидела пару студентов с моего потока, которые, проходя мимо, бросили на меня быстрый оценивающий взгляд. Я отвернулась, делая вид, что что-то ищу в сумке, и они прошли дальше.

Нужно было куда-то деться. Идти в столовую – означало погрузиться в самый эпицентр эмоционального шторма. Библиотека? Там тише, но людей тоже хватает. Решение пришло само – старый заброшенный корпус на заднем дворе университета, тот, что скоро ждал реконструкции. Там, на третьем этаже, в конце коридора, была маленькая аудитория с выбитыми стеклами, куда почти никто не заглядывал. Мое тайное убежище в особенно трудные дни.

Я, стараясь не думать, пробиралась сквозь толпу, инстинктивно сжимаясь в плечах. Мои внутренние барьеры, измотанные лекцией и собственными мыслями, трещали по швам, и каждый случайный взгляд, каждое прикосновение грозили прорвать их окончательно. Я избегала столкновений, но толпа была слишком плотной.

И всё же не обошлось. Неожиданно передо мной возникла высокая, стремительная фигура. Мужчина, с подчеркнуто спортивным, почти атлетическим телосложением, которое угадывалось даже под темным пальто свободного кроя. Он широко шагал, рассекая поток людей, как ледокол. Темные, почти смоляные волосы были коротко и нарочито небрежно подстрижены. Я попыталась увернуться, но он налетел на меня с неожиданной легкостью, задев плечом. Контакт был мимолетным, но точеным – будто меня намеренно «метили».

Я внутренне сжалась, ожидая вспышки – раздражения, досады, хоть какой-то эмоциональной волны от незнакомца. Это всегда было хуже, чем сам толчок.

Но… ничего не произошло.

Был лишь физический контакт, сухой и беззвучный. Ни единой мысли, ни всплеска чувства. Как будто я столкнулась с движущейся стеной. С пустотой, обёрнутой в ткань.

Наши взгляды пересеклись на мгновение. Его глаза были серыми, холодными и на удивление пустыми. Не безразличными – а стерильными, как протертый спиртом хирургический инструмент. Или как две гладкие гальки на дне высохшего колодца. Именно пустыми, будто за ними не было ни мыслей, ни намерений, которые я могла бы уловить. Я на автомате выдавила: «Извините».

Он даже не кивнул. Его взгляд просто скользнул по мне, как по неодушевлённому предмету – стулу или двери, – и он двинулся дальше, не замедляя шага, растворившись в толпе.

Я застыла, прислонившись к холодной стене, и осознала странную вещь: после столкновения с этой ходячей пустотой в моей голове наступила тишина. Шумный гул толпы, обрывки чужих мыслей – всё это на секунду отступило, будто его вытеснила эта аномальная тишина, исходившая от незнакомца.

Свернув в боковой коридор, затем в другой, спустилась по полутемной лестнице и вышла через аварийный выход во внутренний дворик. Холодный ветер обжег лицо, но он был чище, свежее, чем спертый воздух переполненных коридоров. Я быстро пересекла двор и юркнула в темный подъезд старого корпуса.

Тишина здесь была иной – не живой, а мертвой, запыленной. Воздух пах плесенью и старым деревом. Я поднялась по скрипучей лестнице, и с каждым шагом давящая тяжесть чужих эмоций спадала, словно я сбрасывала с плеч мокрый тяжелый плащ. В аудитории на третьем этаже было холодно и пусто. Солнечный луч, пробиваясь через разбитое окно, освещал миллионы пылинок, танцующих в воздухе. Я села на подоконник, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыла глаза.