Эхо Смерти

Вольнов помог мне подняться. – Пойдём. Я отвезу тебя домой. Здесь тебе больше нечего делать.

Я позволила ему вести себя к машине, снимая по пути грязные сапоги и куртку. Я была пустой. Выжженной. Эхо смерти, которое я так долго искала, наконец, смолкло. Оставив после себя не облегчение, а новую пустоту. Холодный факт. И понимание, что мой дар не даёт ответов – он лишь ставит точки. Точки в конце чужих историй. А моя – продолжается в этой тишине.

Глава 8

Утром следующего дня я получила короткое, сухое смс от Вольнова.

«Три дня на передышку. Дальше по расписанию. Новости смотреть не нужно».

Последняя фраза заставила меня нахмуриться, но я послушалась. До темноты. Потом не выдержало что-то внутри – не любопытство, а потребность, более тёмная и навязчивая: убедиться, что этот кошмар был реален. Я включила телевизор.

И попала прямо на сюжет.

«…сенсационная находка подмосковных сыщиков. Останки молодой женщины, пропавшей пять лет назад, были обнаружены сегодня на территории заброшенной водонапорной башни в посёлке Лесное…»

На экране мелькали знакомые кадры: пролёт дрона над мрачной башней, крупный план заваренной двери. Потом лицо взволнованного корреспондента на фоне оцепления, и… его фигура, мелькнувшая на заднем плане. Вольнов. В тёмном плаще, с каменным лицом, отдающий короткие распоряжения.

«…следствие пока не комментирует детали. Известно лишь, что находка стала результатом кропотливой архивной работы следователей ГСУ…»

Я выключила звук. Сидела и смотрела на немое мельтешение. «Кропотливая архивная работа». Идеальная, сухая, официальная версия. Ни слова о стажёре-студентке. Ни намёка на звуковые портреты. Только факт: нашли.

Внутри было тяжёлое, пустое онемение. Я нашла её. Вернее, мы нашли.

На следующий день прямо на входе в университет меня перехватила Алена.

– Слушала последние новости? – выпалила она без приветствия.

Её эмоциональный фон, как всегда, был ярким и громким, но сегодня в нём преобладали не радость или задор, а тревожное, похожее на азарт возбуждение. От неё исходил густой, липкий поток любопытства, приправленный капелькой ужаса – того самого, сахарного и ядовитого, от которого сводило скулы и подкатывала тошнота.

– О чём? – спросила я на автомате, пытаясь пропустить этот шум сквозь едва восстановленные барьеры.

– Да как о чём! – её глаза блестели. – Про эту девушку в башне! Там, в Лесном!

Она выдохнула это всё одним духом, и от её слов в воздухе будто запахло попкорном и дешёвыми спецэффектами. Для неё это было шоу.

Я замерла, ощущая, как этот липкий поток обволакивает меня. Голова начала слегка кружиться.

– Да уж, – сухо ответила я, стараясь сделать шаг в сторону.

Но Алена, увлечённая своей ролью рассказчицы сенсации, схватила меня за рукав.

– Ты даже не представляешь! – её глаза округлились, голос стал конспирологическим шепотом. – Говорят, она провалилась под землю! И пролежала там пять лет! А её нашли только потому, что какие-то сталкеры лазили и наткнулись!

Меня передёрнуло. «Сталкеры». Вольнов бы фыркнул с презрением. Его бесшумная работа, его расчёты, мои мучительные прорывы – всё это в её изложении превратилось в дешёвый городской миф.

– И что, интересно, она там все пять лет делала? – Алена сделала драматическую паузу, наслаждаясь моментом. – Может, не сразу умерла? Бр-р-р, страшно подумать! Сидела в темноте, звала на помощь…

Последняя фраза ударила в самое больное место, прямо в ту свежую, ещё кровоточащую рану, которую оставило во мне эхо Анны. Я физически почувствовала снова тот сырой холод, запах глины. Я буквально отшатнулась от неё, будто от прикосновения к чему-то липкому и гнилому.

– Ты чего такая… бледная? – её любопытство сменилось минутной, поверхностной обеспокоенностью. – Ты же её не знала, случайно?

«Я слышала, как она умирала», – пронеслось у меня в голове. Горькая, ядовитая мысль.

– Нет, – выдавила я, и голос прозвучал хрипло. – Просто… неприятно всё это. Мне пора.

Я резко развернулась и почти побежала по коридору, оставляя её одну с её дешёвыми ужастиками. Её удивлённый взгляд тянулся за мной, но я уже не обращала внимания. Мне нужно было уйти. Спрятаться.

Я свернула в первый же тупиковый коридор, нашла знакомую дверь в подсобку уборщиц и юркнула внутрь. Заперлась. Тишина, пахнущая хлоркой и пылью, обняла меня. Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, пытаясь отдышаться.

Это было хуже, чем я ожидала. Не новость. Не факт. А вот это – превращение реальной, долгой, тихой агонии в сплетню. В пикантную историю для перекура. Анна Калинина, чью судьбу я пронесла в себе как открытую рану, для мира стала всего лишь «девушкой из башни». Сюжетом.

В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. С кодом города.

Сердце на мгновение ёкнуло. Я приняла вызов.

– Алло? – мой голос всё ещё дрожал.

– Добрый день, – ответил женский голос. Низкий, уставший, но вежливый. – Это Марина Викторовна Калинина. Мне дал ваш номер Кирилл Александрович Вольнов. Вы… Дарья?

Я замерла, сжав трубку так, что пальцы побелели. Её мать.

– Да, – прошептала я. – Это я.

На том конце провода послышался глубокий, немного дрожащий вдох.

– Кирилл Александрович сказал, что… что это вы помогли. Что именно вы подсказали, где искать. – В её голосе не было любопытства. Там была бездонная, застывшая за пять лет усталость и что-то ещё… тихая, осторожная надежда, боящаяся разбиться. – Я не знаю, как вы это сделали. И мне… мне, наверное, не нужно знать. Но я хотела… я должна была сказать вам спасибо.

Её голос прервался. Я услышала, как она сглатывает комок в горле.

– Пять лет я не знала, где моя дочь. Я просыпалась и засыпала с этим. Сейчас… сейчас я знаю, где она. Это… это ужасно. Но это лучше, чем не знать. Спасибо.

Я не могла говорить. В горле стоял колючий ком, и глаза застилало влажной пеленой. Я видела эту женщину, которая пять лет жила в аду неопределённости. И для которой наша «находка», наша страшная правда, стала… милостью. Горькой, страшной, но милостью.

– Мне… очень жаль, – наконец выдохнула я, и слова показались такими жалкими. – Я… я рада, что хоть чем-то смогла помочь.

– Вы помогли, – повторила она твёрже. – Вы вернули мне её. Чтобы похоронить. Чтобы поставить точку. – Она помолчала. – Простите за беспокойство. Всего вам доброго.

Она положила трубку. Я стояла в тёмной подсобке, прижав телефон к груди, и по лицу текли слёзы. Тихие, без рыданий. Слёзы облегчения. Странного, виноватого, но облегчения.

Вольнов дал ей мой номер. Он, этот человек из тишины и протоколов, понял, что мне нужен этот звонок. Не благодарность начальства. А этот тихий, надломленный голос матери, говорящей «спасибо». Он дал мне не награду, а подтверждение. Что это было не зря. Что вся эта боль, этот ужас – они что-то значили. Не для телевизора. Не для сплетен. Для одного-единственного человека, чья боль теперь, наконец, обрела форму и место.

Я вытерла лицо, сделала глубокий вдох. Пустота внутри всё ещё была там. Но теперь в ней появилась маленькая, твёрдая точка. Как тот осколок металла из леса. Доказательство. Доказательство того, что мой проклятый дар может быть не только проклятием. Он может быть мостом. Между миром живых и тишиной забытых мёртвых. Мостом, по которому иногда, очень редко, можно передать самое важное: «Я нашла тебя. Ты больше не одна».

Я вышла из подсобки. Коридор был по-прежнему полон людей, гула, чужих мыслей. Но теперь это не давило. Я несла в себе новую тишину. Не пустую. Наполненную смыслом. И эхо, которое жило во мне, теперь звучало не криком, а тихим, печальным отзвуком долга, который, похоже, только начинался.

Пара по криминалистике протекала мимо меня. Гордеев что-то рассказывал – голос его был сухим и мерным, как стук метронома, отбивающего время в мире фактов и протоколов. Я смотрела мимо него, прямо в пустоту на стене.

Гордеев закончил фразу. В аудитории воцарилась тишина, которую он явно ожидал заполнить чьим-то ответом. Его острый взгляд метнулся по рядам и остановился на мне.

– Сергеева. Вы, кажется, отсутствуете. Осветите, пожалуйста, для всех, какие три первоочередных действия криминалиста на месте обнаружения неопознанных останков со значительными посмертными повреждениями?

Все повернулись ко мне. Я медленно подняла глаза с пустоты на стене и встретилась с его взглядом. В его глазах я не увидела раздражения. Я увидела тот же холодный, диагностический интерес, что и у Вольнова. Он проверял не знания. Он проверял состояние.

Мой голос прозвучал ровно, отстранённо:

– Во-первых, максимально полная фото фиксация на месте до любых манипуляций. Во-вторых, описание и сохранение контекста: положение тела, характер грунта, посторонние включения. В-третьих, поиск и изъятие микроскопических следов на границе повреждённых и сохранившихся тканей, а также на прилегающих поверхностях. Там может остаться… материал инструмента.

Я сделала небольшую паузу, глядя прямо на Гордеева.

– Особое внимание – симметрии повреждений. Она редко бывает естественной. Она – почерк.

В аудитории стало ещё тише. Гордеев не моргнув глазом выдержал мой взгляд, затем медленно кивнул.

– Верно. Симметрия – это почти всегда сообщение. Иногда – единственное, что остаётся от диалога между жертвой и тем, кто её превратил в вещь. – Он отвёл взгляд, возвращаясь к лекции.

Когда прозвенел звонок, я не стала торопиться. Достала телефон. Ни звонков, ни сообщений от Вольнова. Его «три дня» были тактической паузой.

Я встала, собираясь уходить, но голос Гордеева остановил меня.

– Сергеева, задержитесь.

Он не смотрел на меня, аккуратно складывая конспекты. Когда последний студент вышел, он поднял голову. В его взгляде был холодный, аналитический интерес, с которым биолог рассматривает редкий симбиоз в чашке Петри.

– Присаживайтесь. Как продвигается ваша… стажировка?

Вопрос был задан ровным, бесстрастным тоном. Как будто речь шла о дипломной работе.

– Продвигается, – ответила я так же сухо. – Обнаружены останки по одному из архивных дел.

– Да, я слышал. По делу Калининой. – Он слегка кивнул. – Кирилл Александрович упомянул, что ваш вклад был… определяющим. Не в плане логических построений, разумеется. А в плане выбора вектора. Это впечатляет.

Он отодвинул папку в сторону и сложил руки на столе. Его поза была открытой, но в ней чувствовалась дистанция исследователя.

– Вы знаете, почему я рекомендовал вас ему? – спросил он. – Не только из-за ваших «нестандартных» соображений на лекции. Хотя они тоже показательны. Я рекомендовал вас, потому что вы – крайне нелинейная система. А он…

Гордеев сделал крошечную паузу, подбирая слово.

– …он – абсолютный ноль. Константа. – Он произнёс это не как вопрос, а как констатацию установленного факта. Его глаза сузились, изучая мою реакцию. – Интересный феномен. Два полюса. Хаос восприятия и абсолютный контроль. И вместе вы даёте неожиданный, измеримый результат.

Меня передёрнуло. Он говорил о найденном теле, о конце пятилетней неопределенности для семьи, как о «результате». Как об успешном эксперименте.

– Вы следите? – спросила я тихо.

– Я интересуюсь, – поправил он мягко, но твёрдо. – Как преподаватель и как человек, давший рекомендацию. Кирилл – блестящий аналитик, но его методы… порой игнорируют целые пласты информации, которые нельзя положить в пробирку. Вы же, кажется, работаете именно с этими пластами. Пусть и не самым здоровым для себя образом, судя по вашему виду.

Его взгляд скользнул по моим синякам под глазами, по слишком бледной коже.

Он встал, взяв свою папку.

– Берегите свой «прибор», Сергеева. И помните: оператор ценит точность и надёжность. Но даже самый совершенный инструмент можно сломать, если не понимать его природы. Пока что вы с Кириллом, кажется, находите общий язык. Надеюсь, так и продолжится.

Он направился к выходу, но на пороге обернулся.

– И, Дарья – Его тон снова стал строго академическим. – Не пренебрегайте базовыми принципами. Даже чувствуя «эхо», ищите материальные следы. Именно они ложатся в обвинительное заключение. Ваши ощущения – лишь указатель. Не путайте стрелку и дорогу.

Гордеев ушёл, оставив после себя запах мела, старой бумаги и той же безжалостной ясности, что висела в его кабинете всегда. Я осталась сидеть в пустой аудитории, и его слова продолжали звучать у меня внутри, отдаваясь чёткими, металлическими ударами.

«Крайне нелинейная система».

«Абсолютный ноль. Константа».

«Хаос восприятия и абсолютный контроль».

«Берегите свой прибор».

«Стрелка и дорога».

Он разобрал нас, как сложный механизм, на составные части. Не людей. Компоненты. И в этом не был о ничего оскорбительного. Была леденящая, освобождающая правда.

Я всегда была «нелинейной системой». Мир приходил ко мне не логическими цепочками, а вихрями ощущений, обрывками чужих жизней, кривыми зеркалами эмоций, которые я пыталась выстроить в хоть какой-то порядок. Это и был мой хаос. Моя природа.

А Вольнов… Вольнов был его антиподом. Не просто контролем. Абсолютным нулём. Тем самым состоянием, в котором все векторы гасятся, все переменные обнуляются. Его тишина была не пассивной – она была активным подавлением шума. В том числе и моего. Рядом с ним мой внутренний хаос затихал, не потому что исчезал, а потому что наталкивался на непроницаемую стену его «константы». Он был человеческим фарадеевым экраном для моей психики.

Гордеев видел в этом симбиоз. Прагматичный, эффективный. Он был прав. Вольнов давал направление и защиту моему хаосу. А мой хаос давал ему данные, которые нельзя было получить иным путём. Мы дополняли друг друга с пугающей, почти машинной точностью.

«Берегите свой прибор». Я посмотрела на свои руки, всё ещё бледные, с лёгкой дрожью в кончиках пальцев. Прибор. Да, это было точное определение. Я была прибором с высокой чувствительностью и нулевой защитой от перегрузок. Прибором, который считывал эхо смерти и сам начинал трещать по швам от его громкости.

Предупреждение Гордеева было не о мифической опасности со стороны Вольнова. Оно было о принципе. Вольнов – оператор. Он будет нажимать на кнопки, чтобы получить результат. Он будет использовать инструмент по максимуму. Он не будет задумываться о его «природе», пока тот работает. Пока не сломается. Моя задача – не дать ему сломать меня. Не позволить ему, в его стремлении к «результату», загнать меня в такое состояние, из которого нельзя будет вернуться. Как вчера, после той башни. Но вчера он дал три дня. Он увидел перегрев.

И последнее. «Стрелка и дорога».

Я закрыла глаза. Образ был до болезненности ясен. Я – стрелка беспокойного компаса, бешено вращающаяся, улавливающая малейшие магнитные аномалии в поле чужих трагедий. Я могу указать: «Вот там! Там что-то есть! Там боль, там страх, там конец!»

Но указать – мало. Нужно пройти по дороге. Дорога – это скучная, кропотливая работа Вольнова. Архивы. Карты. Запросы. Осмотры. Экспертизы. Это – мир Гордеева. Мир фактов, которые можно положить на стол.

Если я забудусь и приму вращение стрелки за само путешествие – я сойду с ума, закружившись в водовороте чужих чувств, так и не продвинувшись ни на шаг.

Если Вольнов проигнорирует показания стрелки – он будет бесконечно бродить по проторенным, бесплодным дорогам, минуя те тропы, которые ведут к ответу.

Нам нужны оба. Стрелка и дорога. Хаос и ноль.

Я встала со стула. В теле появилась не сила – но чёткость. Как будто кто-то проявил размытую фотографию моего собственного существования. Да, я была «прибором». Да, я была сломана иначе, чем обычные люди. Но у этого прибора была функция. Цель. И теперь у него был оператор, который, хоть и не понимал его до конца, но видел его пользу. И был наблюдатель – Гордеев – который, возможно, понимал его природу лучше всех, и потому предупреждал: не дай ему себя уничтожить в погоне за результатом.

Я вышла из аудитории в пустой, гулкий коридор. Слова Гордеева перестали быть оценкой. Они стали инструкцией по выживанию. Правилами игры, в которую я была втянута помимо своей воли, но в которой теперь должна была научиться играть – чтобы не быть раздавленной ни своим даром, ни человеком, который этот дар взял в оборот.

Три дня на передышку. Не отдых. Калибровка прибора. Пора было учиться не просто чувствовать. Пора было учиться переводить. Переводить хаос в сигналы. Боль – в координаты. Отчаяние – в материальные зацепки. Чтобы, когда Вольнов снова скажет «работаем», я могла быть не просто дрожащей губкой, впитывающей чужой ужас, а тем, кем меня назвал Гордеев – нелинейной системой, выдающей результат.

И для этого нужно было начать с самой себя. Пока его тишина не была рядом, чтобы гасить шум. Нужно было учиться держать строй в своем собственном хаосе. Хотя бы для того, чтобы, когда придет время, суметь показать ему дорогу, на которую указывала моя бешено вращающаяся стрелка.

Глава 9

После трёх дней тактической паузы я вновь стояла у двери с табличкой 42-б.

Воздух в сыром осеннем вечере казался густым и липким, но не от влаги, а от ожидания. Я нажала кнопку.

Дверь открыл всё тот же невыразительный мужчина. Он узнал меня, кивнул без слов и пропустил внутрь.

Ничего не изменилось. Тот же коридор с голыми стенами, тот же гул вентиляции, та же атмосфера лаборатории под землёй. Но я ощущала перемену. В воздухе пахло не только пылью и старыми архивами. Чувствовалась сгустившаяся, холодная концентрация. Пахло охотой.

Вольнов стоял не у стола с архивами, а перед большой маркерной доской, которая раньше была пустой. Теперь она была завешана фотографиями. Их были десятки, разложенные в хронологическом порядке, соединённые цветными нитями и усыпанные пометками. Это была не доска по одному делу. Это была карта войны.

Он обернулся. Его пустота сегодня была иной – не щитом, а заряженным оружием, сфокусированным и готовым к выстрелу.

– Сергеева. Проходи.

Он не стал спрашивать, как я себя чувствую. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему лицу, фиксируя изменения. Он видел инструмент, прошедший обкатку и вернувшийся на позицию.

Я вошла, и взгляд невольно прилип к доске. Фотографии были разными: посмертные снимки, любительские фото из жизни, схемы местностей, увеличенные фрагменты. Моё внимание выхватило знакомое – те самые пустые, полированные впадины. Но их было не две. Их было много. На разных лицах. На мужских и женских. Молодых и не очень. Контраст между прижизненными улыбками и этой одинаковой, стирающей личность пустотой был чудовищным.

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. И тут реальность в комнате начала терять чёткость, будто плёнка на мокром стекле. Я не хотела этого, но моё тело, повинуясь глухому внутреннему импульсу, сделало шаг вперёд. Рука сама потянулась к одной из фотографий, пальцы вытянулись, нацеливаясь коснуться гладкой, мёртвой бумаги, за которой зияла бездна.

Но этого не случилось.

Его рука – быстрая, точная и неумолимо сильная – перехватила мою в воздухе, сжимая запястье. Удержание не было болезненным, но в нём была стальная, не оставляющая сомнений уверенность. Он не просто остановил механический жест. Он физически, грубо выдернул меня обратно из того состояния полу-транса, в которое я начинала проваливаться. Инстинктивно, как спасатель хватает тонущего, не давая ему уйти под воду.

И в этот миг, через точку контакта – его пальцы на моей коже – ко мне хлынуло. Не поток образов или мыслей, как обычно. А одна-единственная, короткая и яркая, как вспышка, эмоция. Чужая. Его.

Я не успела её разобрать, осознать, понять. Она промелькнула и исчезла, затоптанная вернувшимся шоком и его оглушительной тишиной. Но она была. Не пустота. Не ледяная стена. Что-то острое, сконцентрированное и живое.

Я замерла, широко открыв глаза, глядя на его руку, сжимающую моё запястье. Дыхание сбилось. И я вдруг осознала: он не абсолютный ноль. В нём есть что-то, что прячется за его тишиной. Что-то, что только что на миг прорвалось наружу.

Он понял, что контакт затянулся, превратившись из остановки в нечто иное. Его пальцы разжались резко, почти отталкивающе, будто моя кожа внезапно стала раскалённым металлом. Он отшатнулся на шаг назад, увеличив дистанцию, и в его движении читалась не просто профессиональная сдержанность, а реакция на вторжение.

Мы стояли так, разделённые метром внезапно возникшего напряжения, пока в комнате не воцарилась та самая, оглушающая тишина, которую только он мог создавать. Но теперь она казалась хрупкой. Стеклянной.

Он первым нарушил молчание, его голос прозвучал чуть более отстранённо, чем обычно, будто он тщательно выверял каждое слово, возвращая разговор в безопасное, профессиональное русло.

– Не прикасайся к материалам без необходимости, – сказал он, и это прозвучало не как выговор, а как первое правило в только что установленных новых границах.

Он отвернулся к доске, сделав вид, что изучает фотографии, но его спина была неестественно прямой. – Опознание прошло вчера, – голос Вольнова разрезал тишину, ровный и безжалостный, как скальпель. – Елена Сорокина. Двадцать три года. Студентка-заочница педагогического, работала администратором в фитнес-клубе. Пропала вечером десятого октября. Тело обнаружено двенадцатого утром грибниками.

Он сделал паузу, давая холодным фактам лечь в основу кошмара.

– Официальная версия, – продолжил он, тыкнув указкой в увеличенную фотографию глазниц, – это ритуальное убийство с элементами символизма. Изъятие глаз трактуют как «лишение мира», «слепота», возможно, месть. Следствие копает в её окружении. Стандартный путь. И, как всегда, он ведёт в никуда. Потому что это не первая.

Он отложил указку и прошёлся вдоль доски, его палец скользил по датам, фамилиям, местам – по пунктам обвинения, выстроенного против призрака.

– За последние два года в радиусе трёхсот километров от города – пять случаев с идентичным почерком. Три женщины, два мужчины. Возраст – от девятнадцати до тридцати пяти. Социальный статус, род занятий, образ жизни – никакой видимой связи. Интервалы – от месяца до пяти. Места обнаружения тел: всегда на отшибе, в глуши. Никакой географической или логической последовательности. Точнее, её не видно при стандартном подходе.

Он остановился у карты, где булавками были отмечены все пять точек. Для непосвящённого это был хаос. Для него – ещё не сложившаяся картина.

– Никаких ДНК, – продолжил Вольнов, его голос приобрёл металлический, почти механический оттенок. – Никаких волокон, которые нельзя было бы объяснить окружающей средой. Никаких следов пыток или сексуального насилия. Только убийство. Чистое, методичное, безэмоциональное. И изъятие глаз. Всегда одинаковое: аккуратное, почти хирургическое удаление глазных яблок без значительных повреждений окружающих тканей. Как будто… извлекают образец. Или снимают урожай.

Он повернулся и посмотрел прямо на меня. Его серые глаза в свете ламп казались высеченными изо льда, но в их глубине горела холодная, упрямая искра.

– Пять тел. Пять пар пустых глазниц. Пять нераскрытых дел в архивах разных районов и даже областей. Их не связывали, потому что некому было сложить этот пазл. Пока я не начал копать. Пока не появилась пятая. Елена Сорокина.

Он сделал шаг ко мне, и его тишина сгустилась, стала почти осязаемой стеной.

– Это не маньяк в обычном понимании. Это не психопат, движимый страстью или яростью. Это – коллекционер. Или учёный. Или… садовник, который проводит чудовищный, растянутый во времени эксперимент. Его мотив лежит за гранью обычной человеческой логики. И чтобы его поймать, нужен доступ к логике иной. К тому, что остаётся на месте после того, как он уходит. К эху.

Он указал на меня. Жест был безличным, как направление прибора на объект исследования.

– Ты входила в контакт с одним из мест его работы. Ты чувствовала то, что он там оставил. Не только боль жертвы. Его присутствие. Его… методику. Теперь твоя задача – найти в этом хаосе узор. Не логический. Чувственный. Почему эти места? Что их связывает, кроме смерти? Что он там искал или что пытался стереть? Ты – единственный сканер, способный считать данные с носителя, который для всех остальных – просто кусок земли.

Он отвёл руку и скрестил их на груди, возводя окончательную стену между нами.

– Мы начинаем сначала. С первого тела. Со всеми материалами, какие есть. Ты погружаешься. Я фильтрую шум и фиксирую всё, что ты даёшь. Мы ищем общий знаменатель. Первое, самое слабое эхо. Понятно?

Я кивнула, не отрывая взгляда от его лица. Страх был. Но его затмевало нечто другое – холодное, ясное понимание задачи. И странное, почти кощунственное чувство признательности. Он не сомневался в моей способности сделать то, о чём просил. Он верил в функционал прибора. И в этот момент эта вера была крепче любой человеческой поддержки.