ОФФРЕКОРД

Дверь главного редактора едва успевала закрываться из-за постоянного потока посетителей, начиная с бухгалтера и заканчивая новенькой на ресепшене. Утреннее совещание прошло для всего новостного отдела в напряжении, и теперь шеф вызывал всех по очереди для беседы. Весь прошлый месяц ходили слухи о премии отличившимся сотрудникам, но уже три дня как все говорят о внезапных сокращениях.

И только счастливая Ванесса неторопливо пила свой красный чай из гибискуса, привезенный с Карибских островов, наслаждаясь поздравлениями от коллег с сегодняшней статьей на главной странице.

«Скандальное интервью любовницы знаменитого бизнесмена Майкла Пирса о его закрытых белых вечеринках».

Быть звездой самого популярного издания в городе – непростая задача. Благодаря красоте и скромным связям с владельцем редакции, Ванесса приходила на работу лишь для того, чтобы передать статью. Все молчали о проблемах непотизма[1], который задевал Николетту, как журналистку, выгрызающую себе каждую статью с боем.

– Мисс Стейн, ко мне в кабинет! – над головой раздался громкий голос шефа.

Вот и наступил ее черед получать дневную порцию «похвалы» от любителя доводить до слез женскую половину редакции.

Она зашла в просторный кабинет почти размером с квартиру. Привилегия главного редактора – отдельная комната отдыха и закрытая переговорная. Светлые стены были заполнены многочисленными наградами и вырезками статей, которые с гордостью показывали редакцию лучше любых слов.

Шеф восседал за темно-дубовым столом, скрестив пальцы перед собой в замке. Когда Николетта подошла ближе и присела напротив, он бросил через весь стол ей скрепленную стопку бумаг.

– Новая должностная инструкция. Ознакомься и, если согласна подпиши внизу, – голос Лукаса звучал сухо, но его взгляд скользил поверх бумаг, оценивая ее реакцию.

– И это все? – она удивленно вскинула бровь.

– Пока да. Хотя для некоторых сотрудников я бы добавил раздел о субординации.

– Лукас, давай обсудим моего свидетеля.

– Мне снова поднять вопрос о твоем увольнении? – недовольно буркнул он.

– Я понимаю, ты не доверяешь моей интуиции. Но дай мне шанс проявить себя!

– Тебе не хватило прошлого дела с врачом?

По гневному взгляду Лукаса можно было предсказывать погоду. Николетта сжала бумаги, сминая углы и проглотив обиду сдержанно произнесла:

– Я не виновата, что он договорился со своими жертвами.

– Пациентами, – поправил ее шеф, – Хватит меня донимать. Сказал нет – значит нет, – невозмутимо продолжил он, – Лучше бери пример с Ванессы, она никогда не спорит с начальством.

– Ты издеваешься? Все знают о ее покладистости.

– Я сейчас тебя правильно понял? Ты хочешь что-то рассказать о своей коллеге?

– Нет, – сердито фыркнула она в ответ и сцепила руки под столом, чтобы не наговорить лишнего, – Я не разношу сплетни.

Борясь с внутренними сомнениями, он произнес:

– У твоего свидетеля нет доказательств. Ты хочешь, чтобы статья основывалась на домыслах обиженного охранника?

– Я ему верю, – слова сорвались с губ так быстро, что она сама усомнилась в их убедительности. Но приподнятые брови Лукаса напоминали снисходительное внимание родителя к ребенку.

Нескончаемый поток мыслей атаковал голову, нужно было выиграть время. Николетта машинально потянулась к ручке с золотистой эмблемой редакции. Пальцы сжали холодный металл, взгляд упорно избегал самодовольного лица шефа. Она быстро поставила размашистую подпись внизу документа.

– Ты все подписываешь не глядя?

– Я тебе доверяю, – язвительно бросила она.

– Послушай, ты хороший журналист, но мы серьезное издание. Будь любезна делать только то, что приказывают.

– Я и делаю. Сам понимаешь, что происходит. Торн ведет незаконную деятельность, – возмущалась Николетта. – Мы должны осветить историю о его бизнесе, о связях с мэрией. Вот ответь, как он выигрывает все тендеры? Его точно кто-то покрывает.

– Это твои домыслы.

– Я верю своей интуиции.

– Вот заладила. Ты должна смотреть на факты, а не на сплетни желтых газет, – он повысил голос, – Ты играешь с моим терпением. Мне отдать твое задание Ванессе? – резкий и агрессивный тон заставил ее замереть.

Работа под началом Лукаса была уже успехом для профессионального роста любого журналиста. Хорошая зарплата, доступ к секретным материалам, командировки в Нью-Йорк для лучших сотрудников и щедрые премии в конце года.

Однако за всеми этими привлекательными бонусами скрывался один небольшой, но существенный недостаток. Он любил скандалить, издеваться над сотрудниками в многочисленных придирках, каждый раз переходя границы рабочей этики.

Николетта стоически перенесла его слова, рассчитанные спровоцировать скандал, особенно когда он знал о ее прямой конкуренции с главной любимицей редакции. Но молчание только разжигало пламя шефского гнева.

– Какого черта мне приходится уговаривать тебя взяться за голову? Ты здесь благодаря Джеймсу! Думаешь, мир крутится вокруг твоих идеалистических представлений о журналистике? Если что-то не нравится, ищи место, достойное самой Николетты Стейн! – заорал он. – Раз не умеешь подчиняться, то и не будешь занимать чье-то место.

Она поднялась и уверенной походкой обошла его дизайнерский стол и, наклонившись в непозволительной близости от его кресла, отчеканила, выговаривая каждое слово отдельно.

– Я здесь благодаря своим знаниям и опыту. Мне жаль, что тебе приходится объяснять мои обязанности, ведь из-за узколобости ты не видишь потенциала будущей статьи.

В толстых стеклах очков Лукаса сверкнуло удивление, он явно не ожидал такого ответа.

– Иди работай! Пока я тебя не уволил! – он оглушительно выкрикнул и поднявшись с места, поравнялся с ее лицом.

Николетта выбежала из кабинета, не позволив себе поддаться обжигающей ярости после своей выходки. Не сегодня. Пальцы непроизвольно сжали оставшуюся в руках именную ручку Лукаса, ощущение слабости в ногах накрыло с головой, заглушая все мысли.

Решение пришло внезапно, в ту же секунду, когда Ванесса демонстративно рассмеялась над ее провальным выходом. Николетта знала, что теперь делать: ей была нужна помощь крестного.

[1] Непотизм (от лат. nepos, род. п. nepotis – «внук, племянник») – вид фаворитизма, практика предоставления привилегий родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств.

Глава 2

Николетте журналистика всегда представлялась бурлящей событиями и расследованиями. Однако реальность оказалась иной. От нервного напряжения сводило живот, а к горлу подкатывала тошнота. Пятая чашка кофе была лишней, как и следы бессонной ночи, отражавшиеся на ее лице.

Над головой загорелся зеленый сигнал светофора, будто далекий маяк, проникающий в мысли и втягивающий в общий поток уличного движения. Ее взору открылась тонкая линия света, скользившая по городским крышам. Солнце медленно сливалось с горизонтом, укрываясь за силуэтом собора, чьи симметричные крылья расходились в стороны от центрального купола.

Тяжело вздохнув, Николетта почувствовала, как холодный озноб сдавил горло. Воздух ледяными иглами впивался в нежную кожу щек, вызывая знакомое жжение. От резкого порыва ветра, она подняла воротник куртки, наблюдая, как по мокрому асфальту растекалась тень уходящего заката.

Она перебежала дорогу и поспешила в сторону темно-синего дома, который одиноким островком выделялся среди безликих таунхаусов. Его фасад был украшен пышными растениями и каскадом цветочных горшков, тянущихся до самых перил. Но сейчас эта зелень казалась увядающей, словно заброшенный дом подавал последние признаки жизни.

Остановившись у нужного подъезда, Николетта заметила движение.

Вдоль тротуара на повышенной скорости мчался велосипедист в кислотно-желтом жилете и с мерцающими фликерами по бокам. Он просигналил ей перед самым носом, заставляя отскочить с обочины. В попытке объехать по узкой дороге, он чиркнул педалью по ступеням таунхауса и задел покрытую граффити урну, едва удержав равновесие. Переднее колесо велосипеда рассекло придорожную лужу, и через мгновение ее светлые джинсы от ботинок до колен оказались забрызганы грязной водой.

– Прекрасно! – пробормотала она в пустоту, – Сегодня явно кто-то испытывает меня на прочность.

Промокшая и уставшая, она замерла у дома крестного. Пальцы судорожно впивались в выступ черной отделки перил. Шершавый металл обжигал ладони, но остужал сердце, переполненное водоворотом эмоций. Николетта сжимала прохладный поручень, чтобы не упасть под тяжестью этого дня. Внутри все горело от беспомощности и ярости, сожалея, что не крикнула вдогонку велосипедисту пару ласковых слов.

Обречено приняв свою неудачу, она нажала кнопку звонка у выступа входной арки. Краска, покрывавшая верхний слой, местами давно облупилась, обнажая бурый камень. Дверь с грохотом распахнулась, выпуская ароматы свежей выпечки, растекающиеся мягкой волной и обволакивающие все рецепторы.

На пороге ее встретил крестный. Лицо его освещала лучезарная улыбка, которая всегда сопровождала редкие визиты Николетты. В искрящихся глазах она увидела радость, но, к сожалению, годы наложили свой отпечаток: сединой в висках, осунувшимся лицом и тенью усталости.

Скромный дом семейства Андерсон с его отдельной лужайкой переживал не самые лучшие времена, как и его хозяева. Джеймс добродушно обнял Николетту и впустил в дом.

– Марта, у нас гости! – прокричал он жене.

– Извини, что без предупреждения.

– Проходи, красавица, мы всегда тебе рады. А то целый день дома, чувствую себя стариком.

– Ты не старик, ты же на год моложе моего отца.

– Точно, как я мог забыть, – крестный задумчиво остановил свой взгляд на ее мокрых джинсах. – Все в порядке?

– Думаю, это знак. Возможно, мне стоило остаться дома.

– Глупости, – рассмеялся Джеймс, – Если везде видеть знаки, можно упустить шанс, например на громкую статью.

– Читаешь мои мысли, – довольная ответом крестного Николетта прижалась щекой к его плечу и они двинулись в гостиную.

Они зашли в комнату, где через время появилась его жена с горячим чаем в фарфоровых чашках. Здесь всегда было чисто и уютно, но Николетта заметила, что в комнате стало меньше пахнуть лекарствами.

– Дорогая, что я тебе говорил про тяжести? Почему не позвала? – тихо возмущался Джеймс и поддерживая жену за локоть, забрал из ее рук поднос.

– Как ты, Марта? – спросила Николетта, присаживаясь рядом на кожаный диван у столика с чаем.

– Уже лучше. Ты же знаешь, я крепкий орешек.

Марта Андерсон всегда вызывала восхищение. Безупречные манеры и красота были отражением ее доброй души. Но беда подоспела в самые нежданные минуты. Семь лет назад она попала в аварию, после которой у нее обнаружили злокачественную опухоль в области поджелудочной железы. Все переменилось. Будто в прошлой жизни она была пианисткой и путешествовала по разным странам. Однако после аварии руки уже не слушались, и присущая ей мягкость сменялась замкнутостью и натянутой улыбкой. Долгое восстановление после операции, химиотерапия и продолжительная борьба с тремором рук изменили Марту не только физически.

Но в этом году она достигла ремиссии и со дня на день дожидалась результатов своей многолетней битвы. Николетта все чаще замечала прежние искры, в которых, казалось, поселилась та самая упрямая и непоколебимая сила, каждый день жаждущая награды за свой путь. Эта сила завораживала, стоило лишь встретиться взглядом с женщиной, что никогда не переставала верить в лучшее.

– Как ты, Ники? Хоть предупредила, я бы приготовила твои любимые лимонные кексы.

– Вот поэтому и не предупредила, – улыбнулась она и перехватив взгляд крестного, получила в ответ его одобрительный кивок, – После твоего десерта невозможно прийти в форму.

– Лучший комплимент, – с искренней улыбкой произнесла Марта.

Она наклонилась вперед, чтобы разлить им свежезаваренный чай в чашки из ее любимого итальянского сервиза. Маленькая роскошь, оставшаяся от прежней жизни. Николетта обратила внимание на слабую дрожь ее пальцев, когда крестный забирал из рук жены хрупкий заварник. Атмосфера моментально переменилась и в доме повисла гнетущая тишина, казалось, супруги мысленно общаются друг с другом, позабыв о гостье.

– Я хотела поговорить с тобой, – Николетта прервала молчание и обратилась к крестному, уловив, как Джеймс недовольно усмехнулся, будто прочитав ее мысли, – О Торне.

Марта обратно поставила на столик свой недопитый чай и попыталась встать, чтобы оставить их наедине. Она незаметно придерживала левой рукой дрожащие пальцы, покрытые тонкими линиями шрамов.

– Побудь еще с нами, – чуть слышно промолвил крестный.

В ответ Марта просто кивнула, сложив руки у коленей.

– Как там родители? – спросил он, зная, что этот вопрос может поднять другие неудобные темы.

Странное поведение близких всегда оставалось загадкой, прорастая тайной от многолетнего молчания. Много лет назад по неизвестной ей причине родители вычеркнули семью Андерсон из своей жизни. Эта ситуация не давала ей покоя, только распаляя любопытство. На все последующие вопросы она слышала лишь один неизменный ответ:

«Это не твой проблема» – не отрываясь от телефона, заявлял отец.

Мама только улыбалась и отстраняясь, убегала в свой фонд, оправдывая нежелание говорить занятостью. А на все предложения дочери помочь в примирении их семьи с крестным, она бросала привычную фразу: «Ты драматизируешь. У нас все в порядке».

Николетта оставила идею достучаться до правды, но вопросы крестного, наполненные горечью, ранили, когда ей приходилось видеть в его глазах разочарование.

– Мама заботится о фонде. Отец много работает. Ничего не меняется.

– Да, Астрид всегда была трудоголиком, – с тоской подметил Джеймс.

– Может быть, вы наконец-то помиритесь? – произнесла Николетта, ухмыльнувшись, сама не веря в свое предложение.

Очередной кивок, как продолжение этой фразы, после которой никто никому не звонил и ничего не происходило. Крестный уже давно был отдельным элементом от ее семьи, вызывая только сочувствие и вопросы: что могло случиться с лучшими друзьями Фрэнком и Джеймсом?

– Ники, а у тебя парень есть? – неожиданно для всех сменила тему Марта.

– Мой парень – это моя работа, – смущенно рассмеялась Николетта, пригубив еще глоток ароматного чая, – Любовь не для меня.

– Как же так? – изумился Джеймс.

– Двое абсолютно разных людей должны уживаться вместе, понимать друг друга, одинаково смотреть на жизнь, а главное, не контролировать. Я считаю любовь – это слишком сложно.

Марта закатила глаза, стараясь подавить улыбку.

– Ты когда-нибудь влюблялась?

– Я просто не верю в отношения, – сухо отрезала Николетта.

Комнату накрыла звенящая тишина, все участники замерли, растерянные от прозвучавших слов. Марта потупила взгляд, ища на полу невидимый знак сменить разговор. Крестный достал из кармана мигающий телефон, положил его экраном вниз на журнальный столик и незаметно начал отстукивать ритм пальцами по колену.

– Марта, дорогая, давай я тебя провожу. Ники, подождешь? Поговорим в моем кабинете, – он поднялся, чтобы помочь жене, и протянул ей руку.

– Я сама справлюсь. Можешь идти, – она отчеканила каждое слово, отбрасывая его открытую ладонь и плотно сжала губы, чтобы скрыть раздражение.

Марта из тех людей, что всегда скрывали свои слезы за улыбкой. Проявления боли, недовольства или злости – мимолетное явление, как внезапный снег среди летнего зноя. Но во время болезни тяжело приходилось им обоим. Когда-то здоровая женщина нуждалась в заботе, но публичная зависимость от мужа давалась ей нелегко. Между ними все чаще вспыхивали ссоры и разногласия. Николетта чувствовала, как супруги отдаляются, невольно становясь связующим звеном их брака.

Все радикально изменилось: смена работы крестного, больничные траты, страховка, которые не покрывала даже половину лечения. Сложно представить, через что им приходилось проходить. Но Джеймс и Марта никогда не жаловались.

– Марта, я помню, ты хотела показать мне новую картину. Твоя подруга-художница из Голландии прислала? – мягко промолвила Николетта, незаметно поддерживая ее под локоть и помогая встать.

– Точно! Она невероятно талантливая. Я обещала, что к ней приеду, когда станет лучше, – сникая ответила женщина.

И они вместе отправились в ее комнату.

***

Медленным шагом, точно таясь, Николетта ступала по скрипучему полу. Она беззвучно прикрыла дверь в спальню и направилась по коридору в сторону кабинета Джеймса. Вдоль стены были развешаны фотографии в светлых рамках и снимки красочных моментов их жизни, которые вызывали щемящую улыбку.

Николетта остановилась возле блеклой от света раме. На фотографии сидели еще молодые родители и ее крестный с женой посреди кустистой рощи. На их лицах горели тени от солнца и счастья – сотканного из любви и молодости. Снимок казался смятым под гладким стеклом, и ей нестерпимо захотелось прикоснуться к старой бумаге, почувствовать, понять, какая брешь пролегла между ними. Щеки горели, когда она осознала, что разглядывает лицо матери, ее глаза, смотрящие на Джеймса.

Она проследила взглядом по остальным снимкам – ярким и полным жизни. Семью Андерсон всегда отличала безудержная любовь к праздникам. Но отец часто повторял, что крестный не умел обращаться с деньгами. Отсутствие сбережений и вкладов постепенно привело их к финансовым трудностям. Все, что они зарабатывали своим трудом, уходило на мгновенные удовольствия. Поездки в другие страны, дизайнерская мебель, и домашние вечеринки, на которых Марта неизменно оказывалась в центре внимания, восхищая гостей своим талантом. Не в каждом доме можно было найти музыкальную комнату, изысканно обставленную зеленым бархатом и подсвечниками ручной работы.

Джеймс нечасто вспоминал время до болезни жены тянущейся полосой тоски и разочарования. Отголоски тех дней до сих пор живы в деталях их дома: в дорогом итальянском сервизе, в журнальном столике из красного дерева и в бриллиантовых серьгах, которые Марта надевала каждый раз при гостях, чтобы, как в былые времена, вновь почувствовать себя прежней.

Николетта повернула ручку двери и зашла в кабинет крестного, перебирая пальцами рукав пиджака. Она застала Джеймса за письменным столом. Вокруг были разбросаны бумаги с чертежами, напоминающими схемы строения, с красными отметками и цифрами. Он не замечал ее появления, увлеченно стуча пальцами по клавиатуре. Николетта опустилась в мягкое кресло в углу комнаты с видом из окна на задний двор. Клумбы с бордовыми розами, высаженными по краю низкого забора, тянулись густой лианой до самого верха и создавали видимость уединения от соседских глаз. Возле забора, отбрасывая солнечные блики, нависла тень от покосившегося дерева, красного клена, склонившегося к земле сухими сучьями.

– Молния ударила прямо в дерево, – бросил крестный, мельком глянув в сторону окна.

– Повезло. Могло и загореться.

– Вот было бы зрелище, но клен в страховку не входит, – весело хмыкнул Джеймс.

– Я смотрю, Марта снова пытается вырастить новый вид роз. Удивительная женщина. На трех метрах умудрилась разбить настоящий сад.

– Мне звонил Лукас, – произнес крестный.

– Пожаловался?

– Это несерьезный разговор, Николетта, – строгость в его речи появлялась, лишь когда они говорили о работе. – Я его друг и твой наставник, разумеется, он мне позвонил.

– Джеймс, я как раз пришла поговорить. Работая в редакции, я понимаю свой потенциал и все риски. И готова к более серьезному расследованию, – она пыталась говорить ровно, но голос дрожал от обиды.

– Поэтому ты лезешь к Торну?

– Конечно, – воскликнула она, – Это крупная рыба, у тебя же нюх на такие дела.

– Почему именно он?

– Из-за него закрыли клинику. Многие потеряли работу. И он отличный представитель коррупционных схем.

– Они не потеряли работу, а просто владелец земли продал здание. Твоя задача была лишь написать об изменениях района и упомянуть клинику, – подытожил крестный.

– Деньги решают все? А сколько сомнительных сделок он провел за последний год? Почему все больше зданий списывается под реновацию, а в итоге снос? Все продается?

– Послушай, Ники. Я понимаю, кровь бурлит, ты идеалистка. Я сам такой был, но реальный мир – это не черное и белое, – он замолчал, пристально вглядываясь в ее глаза. – Торн – обычный бизнесмен. Как и все. Ты должна следовать техническому заданию. Не лезь туда, – добавил чуть строже.

Николетта резко поднялась и начала расхаживать по комнате, машинально перебирая бусины своего браслета, крутя их по часовой стрелке при каждом развороте у двери и обратно.

Голова гудела, от навязчивых мыслей. Когда-то знаменитый журналист Бостона, писавший о коррупции и судьбах обычных людей, каждый раз стойко переносивший любые взлеты и падения, казался сломленным.

«Не лезь».

Сотни раз в детстве она слышала: «Не лезь. Не ходи туда. Не трогай». Словно бесконечная борьба за право быть собой. Но все еще за каждой своей неудачей, она слышала голоса родителей, что эхом преследовали ее во взрослой жизни.

Теперь же ненавистную фразу говорил Джеймс. Его слова, выбивали почву из-под ног, вызывая привычное чувство – бороться. Но только не с крестным.

– Не понимаю. Я уважаю твое решение уйти от расследований, но как ты представляешь работу журналистом. Чтобы писать о преступлениях, не получится отсидеться в стороне.

– Почему Торн?

– Зачем ты это повторяешь? Я уже ответила. Он коррупционер, – выпалила она, и упрямые глаза буравили Джеймса.

Ее разрывало на части от желания опрокинуть стул и накричать на близкого человека, который ее не слышал.

– Потому что ты не говоришь настоящую причину. Кто тебя на это надоумил? – крестный следил за ее реакцией.

– О чем ты?

Николетта сильнее удивилась его вопросу, понимая, что он что-то скрывал. Увидев ее замешательство, Джеймс произнес:

– Хватит раскачивать лодку, не понимая последствий. У тебя есть доказательства?

– Я их найду.

– Ты не понимаешь, как работает эта система.

– Когда-то ты ничего не боялся, – негромко обронила она, снова проваливаясь в кресло.

Он поднялся со своего места, подошел ближе и, опустившись на одно колено, протянул к ней руку. Осторожно погладил Николетту по голове, затем коснулся сухой ладонью ее пальцев, сжимая, как делал это в детстве. Она нахмурилась и отстранившись, поняла, что не в силах сердиться на крестного.

– Я знаю цену и понимаю, что стоит за успехом. Ты еще не готова.

Николетта нырнула в сброшенную на пол сумку и вытащила из бокового кармана компас с свежими потертостями.

– Ты его подарил, помнишь? – она протянула к его лицу старинную вещицу, – Вот, прочти, – и ткнула пальцем в надпись, которую несла все эти годы как знамя.

– Почувствуй свой путь сердцем, – тихо вымолвил Джеймс, не опуская глаз.

– Я его чувствую!

– Вроде бы выросла, а ведешь себя как ребенок. Тебе же всего лишь говорят: «Обожжешься», – тяжело выдохнул он, – Надо слушаться.

– Слушать, а не слушаться, – отрезала Николетта.

– Красавица моя, я же тебе не враг, – Джеймс обреченно перевел дыхание. – Хорошо. Просто будь осторожна и следуй своим принципам…

– И будь верна себе, – повторила она его когда-то первые напутствия.

– Верно, – улыбнулся он, – Ладно, хватит этих разговоров. Пойдем, там остался еще кусочек пирога Марты, – и протянул ей руку.

– Тыквенный?

– Вот и проверишь, – лукаво отозвался он, принимая ее теплую ладонь.

***

Спустя часы пути по бостонским пробкам, такси остановилось перед домом Николетты. Трехэтажное темно-красное здание с двумя подъездами в викторианском стиле было визитной карточкой главной улицы. Фасад из кирпичной облицовки недавно отремонтировали, а брусчатая дорожка уже изрядно потрескалась от времени.

Николетта вылезла из машины, вдыхая привычно густой воздух ночного города: вибрирующий, ритмичный, как стук сердца. Наполненный жизнью, гулким шумом отъезжающего такси, оживленными разговорами прохожих на перекрестке и шипящими ароматами уличной еды от торговца хот-догами.

Она поправила на уставших плечах массивную сумку с ноутбуком и спрятала руки в карманы от пронизывающего холода. Единственное желание, что одолевало всю дорогу – попасть домой, рухнуть на кровать и отпустить на сегодня все тревоги. Но разговор с крестным оставил привкус тыквенной горечи, и теперь мысли бешеным вихрем кружились в гудящей голове.

Когда она подошла к металлическим перилам, взгляд зацепился за желтое пятно мешковатого свитера соседки. Хрупкая фигура резко контрастировала с одеждой на пару размеров больше, а белые, как снег, волосы с множеством бусин по всей длине, были заплетены в две косы.

Она помахала рукой, и Николетта, перебегая дорогу, ответила на приветствие.

– Дейзи, привет! Ты сегодня снова задержалась. Все хорошо? – она подошла к ее раскладному столику и принялась рассматривать разноцветные камни, сверкающие от уличного фонаря.