ОФФРЕКОРД

Тина Ларк

ОФФРЕКОРД

Пролог

Прошлое

В полумраке террасы, спрятавшись от всевидящих глаз взрослых, Николетта по кругу пересчитывала лампочки на потолке. Стеклянный купол, усыпанный мелкими огоньками, создавал иллюзию звездного неба, а в центре зала над праздничными столиками возвышалось розовое дерево, похожее на японскую вишню.

Николетта дважды сбивалась со счета, вновь и вновь прокручивая в голове утренние сборы.

– Крестный точно приедет? – спросила она у мамы.

– Конечно, милая, – сухо отозвалась Астрид. – Это день рождения папы. Даже родители Фрэнка будут.

– Он сам его пригласил? – не отступала Николетта.

– Да. Хватит зацикливаться на Джеймсе. Леди должны быть сдержаннее.

– Я не леди.

– Это заметно, – промолвила мама, поправляя уложенные волосы дочери.

Время от времени, по распоряжению отца, Николетту проверяли официанты. Едва очередной «надсмотрщик», балансирующий с переполненным подносом, скрылся за дверью, в тишину ее мыслей ворвались громкие разговоры и смех матери.

Астрид всегда приковывала к себе внимание. Массивные камни ее колье ловили мерцание свечей, скользя бликами по хрупкой шее и темному платью цвета ночи. Много лет она носила привычную маску, тщательно выстроенную за годы в обществе.

Николетта коснулась пальцами шелковой ленты и вспомнила, как утром отстояла свое право вплести ее в косу.

– Однозначно нет, – уверенно заявила мама, убирая в ящик предложенные дизайнером украшения.

– Или лента, или я отрежу волосы прямо перед выходом, – упрямо заявила Николетта.

По залу вновь прокатилась волна аплодисментов, когда очередной гость закончил благодарственный тост в честь именинника. Наблюдая за синхронно поднимающимися бокалами, Николетта не заметила появления отца. Его суровое лицо осветила улыбка, резко контрастирующая с арктическим холодом янтарных глаз.

Фрэнк выглядел безупречно: белая рубашка, темно-синий костюм, широкий галстук в тон платочку, аккуратно выглядывающему из нагрудного кармана, как неизменный символ власти.

– Опять прячешься? – спросил он с усмешкой.

– Здесь тише, – и она обратно отвернулась к стеклу.

Фрэнк недовольно хмыкнул, разглядывая ее отражение.

– Джеймс приехал. Пойдем, я же обещал.

Николетта засияла. При упоминании крестного все тягостные мысли вечера улетучились и, поднявшись с места, она схватила отца под локоть.

Они подошли к небольшой группе людей, и их оживленная беседа внезапно стихла. Любопытные взгляды пристально следили за Николеттой, пока она искала лишь одного человека – Джеймса Андерсона.

Джеймс и Фрэнк были старыми друзьями еще со школьной скамьи, вместе переехали в Бостон учиться, работать и менять этот мир. Но каждый пошел своей тернистой дорогой, когда будущий журналист и прокурор оказались по разные стороны баррикад.

Николетта почувствовала на себе всеобщее внимание, пока не заметила лучезарную улыбку крестного.

Джеймс казался еще прекрасней. Он выглядел, как утонченный французский поэт: тонкие черты лица, вьющиеся волосы и глубокие зеленые глаза, тронутые первыми морщинками, выдававшие возраст. Его худощавая фигура, высокий рост, но чуть ниже ее отца – все восхищало Николетту.

– Красавица моя! – воскликнул крестный, – Это тебе, – и протянул маленькую коробку в ярко-розовой упаковке с бантом.

В ответ она подарила ему скромную улыбку, пока все были заняты лицезрением их теплых отношений.

– Спасибо, дядя Джеймс, но сегодня не мой день рождения, – отозвалась Николетта.

– Я же могу просто порадовать любимую крестницу? Мы с Мартой недавно ездили в Англию и нашли потрясающий экземпляр в твою коллекцию. Она старинная, – загадочно произнес он. – Ты же вроде собираешь такие вещи?

– Да! – воскликнула она. – Мне вчера как раз купили старый, то есть винтажный проигрыватель с пластинками.

Получив в ответ одобрительный кивок, она с воодушевлением потянулась к банту на коробке, чтобы распаковать долгожданный подарок, но ее остановил властный жест отца.

– Ники, откроешь потом, – строго объявил он.

– Фрэнк, позволь дочери такую вольность, – вмешался Джеймс.

Все заметили, как на лице отца, точно мелкие шрамы, расползлось недовольство. Его губы сжались в тонкую линию, а на лбу от напряжения выступила вена, но Николетта все равно продолжила снимать тонкий слой бумаги.

Она отложила пеструю обертку, и в нос ударил резкий запах металла и морской соли. Крестный подарил ей медный компас с золотыми вкраплениями по бокам. Ее пальцы задержались на выпуклой гравировке, будто боясь стереть тонкую строчку: «Почувствуй свой путь сердцем».

Николетта принялась разглядывать содержимое компаса, внимательно следя за дрожащей стрелкой, словно завороженная. Но тут же резко захлопнула крышку, сжимая его в ладони.

– Спасибо, – сдержано прошептала она, но уже через секунду подпрыгнула на месте, бросившись в объятия крестного. – Дядя Джеймс, он невероятный!

– Пожалуйста. Хоть так я могу выполнять роль крестного.

– Это лучший подарок, – повторила Николетта, уже поглядывая на хмурое лицо отца.

Фрэнк, наблюдавший со стороны, дежурно улыбался, сжимая пальцами ножку бокала. Он вновь прокручивал в голове, как собственная дочь отдалялась, даря свое восхищение другому.

– Прекрасный подарок. Вы с Джеймсом так близки, – насмешливо заговорил кто-то из гостей и Николетта оглянулась на незнакомку.

– Лана! – одернул женщину отец.

– Что я такого сказала? – она осеклась, но было поздно, гнетущее молчание повисло в воздухе, меняя торжественную атмосферу.

– Все в порядке, Фрэнк. Твоя гостья, просто очень внимательная, – довольный ответил крестный.

– Я смотрю, ты тоже, – натянуто парировал Фрэнк и, пригубив немного шампанского, продолжил буравить тяжелым взглядом компас в руках дочери.

Слова прозвучали спокойно, но люди вокруг столика начали шептаться. Крестный вздрогнул, будто от внезапного удара, поморщившись на замечание. Астрид молча забрала полупустой бокал из рук мужа и, подхватив его под локоть, увела в сторону закрытой террасы.

Николетта ощутила, как страх перед возможным скандалом, сковал плечи, спина выпрямилась, а напряжение сдавило виски. Она громко выдохнула, выпуская воздух, словно все это время не дышала.

– Ты в порядке? Я угодил с подарком? – понизив голос спросил крестный.

– Да! Все хорошо, – успокоившись, она добавила: – Дядя Джеймс, я давно хотела сказать.

Она оглянулась на гостей, барабаня пальцами по крышке компаса, подбирая правильные слова.

– Какое?

– Я решила... – Николетта снова запнулась, но сделав глубокий вдох, заявила: – Я решила, что тоже хочу быть журналистом!

В ответ крестный растерянно улыбнулся, пряча руки в кармане брюк, но почти сразу добавил:

– Давай, сначала ты окончишь школу и поговорим с родителями?

– Они не изменят моего решения. Я буду как ты!

Он долго вглядывался за ее спину, в отражение размытых силуэтов родителей за стеклом. Время остановилось в ожидании ответа. Николетта нервно теребила в руках подарок, пока не заметила мягкий взгляд крестного, который лучился гордостью. В его добрых глазах она видела свое будущее: как учится, как пишет честные статьи, как раскрывает преступления и как наконец получает признание от собственного отца.

– Хорошо. Я рад, что ты пойдешь по моим стопам. Помни, всегда оставайся верна себе и своим принципам, – сказал крестный крепко ее обнимая.

Глава 1

Наши дни

Город медленно просыпался, утопая в утреннем тумане, растворяясь в суетливых шагах прохожих, узких улочках и шелесте мокрой листвы. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь серые тучи, стелились на золотистой кроне деревьев вдоль пешеходных дорожек. В самом сердце этой осенней идиллии, среди шумного дыхания улиц Бостона, притаилась скромная квартирка на Бикон-Хилл. Ее высокие потолки, потускневшая лепнина и кирпичные стены хранили тихие голоса памяти. Время, казалось, бродило по комнатам, пока стрелки настенных часов лениво отсчитывали секунды до пробуждения новой хозяйки.

Николетта приоткрыла глаза и затуманенным взглядом обвела комнату. В голове настойчиво звучала трель телефона. Она приподнялась с дивана и стала прислушиваться к источнику звука. По телу прокатилась первая волна мелких мурашек от головы до пальцев ног, заставляя ежиться от сквозняка, набегающего вдоль пола. Холод, сковавший конечности, был заслугой неисправного радиатора, который они с Мэдисон безуспешно пытались починить ближе к полуночи.

Прищурившись от яркого солнечного света, заливающего комнату через окно гостиной, Николетта потянулась к упавшим подушкам и скомканной одежды, откуда вновь раздалась вибрация.

Она посмотрела на экран и уверенно сбросила звонок навязчивого абонента.

Привычное игнорирование еженедельных звонков отца уже являлось частью свободной жизни, едва она покинула родительский дом и разорвала бесконечную карусель контроля.

Натянув потрепанную от времени футболку, Николетта провела рукой по стертому рисунку с номером командного игрока, вспомнив, как утащила счастливую форму Роба на следующей день после их расставания.

Эта история навсегда осталась в ее памяти, как страница о первой любви – к однокласснику, обладавшему необычной красотой и страстью к нарушению закона. Именно этот длинноволосый бунтарь, единственный среди детей местной элиты, завладел сердцем Николетты, оказавшись роковой ошибкой в череде ее подросткового бунта. Их отношения привели к домашнему аресту в собственной комнате, без права на амнистию и встречи с друзьями – вплоть до окончания школы.

А спустя годы, в двадцать шесть лет, Николетта все еще несла за спиной призраки прошлого – отголоски родительской опеки.

На экране вновь замигало уведомление о пропущенном звонке и сообщение от Ханны.

Утренние визиты подруги придавали ощущение стабильности. Вместе с лекциями про «порядок в доме, порядок в голове», она приносила ароматный, свежезаваренный кофе из соседней кофейни.

Николетта коснулась босыми ногами прохладного пола и почувствовала ступнями шершавое дерево старого паркета. Она бросила взгляд по квартире в поисках оставшейся одежды.

На красно-металлическом столике, сплошным покрывалом лежали новые книги, бумаги для статьи и остывший кусок сырной пиццы. А пятно на диване, точно немым укором напоминало о вчерашнем красном вине. Вдоль стены выстроились банки краски рядом со стопкой пластинок, что смиренно ожидали своего места в обыденном беспорядке жизни. На мраморном камине пылились сгоревшие свечи вперемежку с сухоцветами, а на широком подоконнике окна, выходящего на Капитолий, томился одинокий фикус.

Взгляд зацепился за единственную черно-белую фотографию в потертой раме – портрет бабушки и юной мамы, держащей в руках виолончель. Элегантно одетая женщина на снимке была затворницей, годами хранившая в себе глубокое разочарование к жизни и собственной дочери. Но ее отстраненность изредка сменялась внезапными всплесками нежности к внучке. Лишь однажды, гуляя по живописной набережной, маленькая Николетта, схватившись за морщинистую ладонь бабушки, спросила: «А почему ты так не любишь маму?» Поймав в ответ ожесточенный взгляд, она замерла, как и вопрос, оставшийся в воздухе.

После смерти молчаливой старушки, квартира осталась единственным наследием, подарившем Николетте долгожданную независимость, вместе с невидимым духом отчуждения, витающим от бывшей хозяйки. Но теперь каждый уголок ее квартиры был пропитан ночными разговорами подруг, ароматом китайской курицы, громким до слез смехом и экспериментами с краской.

Три резких удара в дверь ровно в семь тридцать напомнили о гостье.

Николетта впустила подругу и, не оборачиваясь, пробурчала через плечо:

– Сегодня раньше обычного.

– Я принесла кофе, – с улыбкой сообщила Ханна, поднимая два стаканчика.

С тех пор как она устроилась в агентство рядом с домом Николетты, ее визиты происходили довольно часто, даже для близкой подруги. Переступив порог квартиры, Ханна торопливо направилась в кухню, не замечая обращенного к ней недовольства.

– Снова уснула на диване? – оглядевшись произнесла она, кивая в сторону кухонного островка с двумя пустыми бокалами.

– Давай только без лекций.

– Держи. Это вместо доброго утра.

– Ты и есть мое доброе утро. Надеюсь, цель визита не ругать меня за вино? – спросила Николетта, принимая протянутый стаканчик кофе.

– Просто пришла проведать. Я знаю, что вы вчера отдыхали с Мэди.

– А я знаю, что вчера у тебя было свидание!

– Было, но могли позвать. Я бы отменила, – грустно промолвила подруга.

Звонкий голос Ханны, обычно приятно-мелодичный, сейчас отдавался пульсацией в висках. Массируя переносицу, Николетта пыталась вспомнить планы на день, теряясь в череде мыслей и головной боли. Усевшись за кухонный стол и откинувшись на мягкую спинку стула, она прикрыла глаза, подставляя лицо теплым лучам, падающим сквозь оконное стекло. Затем потянувшись к ароматному стаканчику, и, сделав первый глоток, она подавила стон разочарования, хмурясь от терпкого вкуса.

– Извини, взяла в другом месте.

– Я уже заметила, – выдохнула Николетта.

Прошлым летом, когда один бизнесмен решил снести здание, где размещалась ее любимая кофейня, Николетта обратилась к своему редактору. Так и появилась статья, посвященная историческим улочкам города и тому самому кафе на первом этаже бывшего часового завода, знаменитому своей смотровой башней с механическим циферблатом. Приятель шефа помог привлечь активистов, и, вооружившись силой интернета, они устроили новому владельцу испытания на безразличие к собственному городу.

С тех пор Николетта каждый день наслаждалась самым вкусным кофе. Но только не сегодня.

Ощутив, как внутреннее напряжение все же начало отпускать, она промолвила:

– С Мэдисон мы случайно встретились после работы.

Ханна лишь кивнула и присела рядом, сделав глоток из своего бумажного стаканчика. Светлые пряди упали на лицо, когда она осторожно стала дуть на темную жидкость, пока густой пар оседал на ее ресницах. Она смахнула навернувшуюся влагу и закатила глаза.

– Боже, как же горячо! – ее голос звучал неестественно громко. – Как ты это пьешь?

– Ты же его и принесла.

– Это самый безвкусный кофе в моей жизни, – скорчив гримасу, воскликнула Ханна.

Широко раскрыв рот, она принялась судорожно махать рукой перед лицом, пытаясь остудить пылающий язык.

– Добро пожаловать в мое утро, – ухмыльнулась Николетта.

Она поднялась и налила подруге воды. Ханна пила жадно и торопливо, захлебываясь, пока на дне ничего не осталось. Отставив стакан в сторону, она блаженно улыбнулась.

– Так-то лучше, – промолвила она.

– Как прошло свидание? Или ты все еще с мистером «Приезжаю, когда хочу»? – вновь заговорила Николетта.

– Это грубо, – скрестив руки, будто обиженный ребенок, сказала Ханна, – Его зовут Итан. Он сейчас на турнире в Португалии. А главное, что меня все устраивает, – она нахмурилась, точно темные тучи нависли над ее прекрасным лицом.

– Прости, – Николетта виновато кивнула и коснулась ее пальцев.

Еще со средней школы подруг связывала неразрывная нить – способность чувствовать боль и радость друг друга. Поэтому к очередным влюбленностям все относились с особой осторожностью. Но молчать становилось все труднее, когда приходилось наблюдать за неудачами в личной жизни каждой из них.

В десятом классе, после осеннего бала, куда Николетту не пустили из-за домашнего ареста, вся школа упивалась свежими сплетнями о ней и Робе. Единственные, кто стоял на страже ее чести – это подруги. Слухи все больше обрастали мерзкими подробностями, порождая насмешки и карикатурные рисунки на стенах школьного туалета. Роб не опровергал и не подтверждал сплетни. Но, когда они случайно встречались на перемене, она ловила его самодовольный взгляд победителя.

После уроков, заперевшись в туалетной кабинке, Николетта остолбенела, наткнувшись на оскорбительную надпись на двери. Она стиснула челюсти до хруста и ударила кулаком по черным буквам. Натянув рукав своей белоснежной блузки, она яростно принялась тереть грязные узоры, оставляя на тонкой ткани черные, смазанные полосы. Она терла, пока глаза не заволокло предательскими слезами, что катились по щекам, убегая за воротник и оставляя мокрые дорожки обиды.

Внезапно по туалетной кабинке раздался стук. Она остановилась и услышала тихий голос Ханны.

– Ники, ты как там?

Ее голос дрожал от беспокойства и сердце Николетты сжалось еще сильнее. Она не хотела, чтобы подруги видели ее разбитой.

– Ты выйдешь? – Мэдисон говорила чуть громче обычного, но в этой резкости была ее стальная сила. – Мы видим твои ноги.

Но Николетта молчала, зажав рот ладонью.

– Приводи себя в порядок. Как будешь готова, выходи. Мы подождем за дверью.

– Надо остаться, – затараторила Ханна. – Мало ли что она… сделает.

Из-за кабинки донеслись шаркающие звуки подошв по плитке.

– Она выйдет.

Шаги утихли, и сквозь слезы Николетта неожиданно улыбнулась. Она вытерла лицо грязным рукавом и громко выдохнула, боясь дышать все это время. Вера друзей, их непоколебимая поддержка, узнанная за годы дружбы, растекалась в груди необъяснимым теплом. В ту же секунду она поняла: ее не сломают ни бездушный сын политика, ни родители, ни эти идиотские надписи. Она решительно толкнула дверь и шагнула к подругам, к тем, кто всегда мог стереть любую ее печаль.

– Знаешь, почему я так часто к тебе захожу? – заговорила Ханна, врываясь в ее далекие воспоминания.

Она лукаво прищурилась, снова возвращая беседе их былую непринужденность.

– Знаю, – кивнула Николетта.

Они подняли стаканчики в немом тосте, будто прочитав мысли друг друга, и только смеющиеся глаза выдали тайну, известную двоим: им было одиноко.

– Как дела на работе? – спросила Ханна, убирая их пустые стаканы и автоматически протирая оставшиеся следы на столе.

– Сплошная головная боль, – усмехнулась Николетта, – Лукас узнал, что я взялась за Мартина Торна. Пригрозил уволить, если не перестану «своевольничать».

– Расскажи крестному, они же вроде друзья? – подруга убрала бокалы и загрузила их в посудомоечную машину.

– Я должна сама справиться.

Задержав ладонью предательский зевок, Николетта потянулась, запрокинув руки за голову, словно сбрасывая невидимый груз, навалившийся на ее плечи.

Рядом раздался звонок. Ханна резко выхватила телефон из сумочки и быстрым движением, не говоря ни слова, ринулась в сторону свободной комнаты. Николетта уже хотела окликнуть подругу, но тут же услышала ее пронзительный вой, сквозь падающие коробки и жестяные банки, эхом разливающийся по всей квартире.

– Что за склад? – из соседней комнаты вновь прогремели вопли. – Опять ремонт?

Едва утихли крики, послышался елейный голосок, наполненный заразительным смехом.

Ханна по-прежнему убегала в отношения, что оборачивалось горьким сожалением от собственной доверчивости. Любовь, точно воздух, душила ее своей властью. Но она принимала эти муки, как награду за заслуженное счастье.

Николетта собрала со стола материалы по расследованию и взгляд поймал неожиданное преображение кухни. За время их разговора, подруга умудрилась не только собрать мусор и сложить посуду, но и довести мраморную столешницу до состояния первоначального блеска, сиявшую, как в день покупки.

Однако чистота кухни не вызывала удовлетворения. Мысли кружились роем в голове. Рутина и рабочие задачи вызывали лишь очередной приступ мигрени: разговор с Лукасом, статья, история с охранником.

Николлете казалось, что она брела по краю пропасти, где каждый шаг мог стать либо прорывом, либо падением. Ветер сбивал дыхание, а скользкие скалы терпения напоминали: оступиться – значит сорваться. Сжав кулаки до побелевших костяшек, она почувствовала, как гнев смешался с упрямством. Она напишет эту статью. Любой ценой.

Закончив все сборы и стоя перед платяным шкафом, она натянула рваные джинсы – маленький протест рабочему дресс-коду, когда в комнату влетела сияющая Ханна.

– Мне кажется сегодня звезды сулят мне удачу! – воскликнула она с неподдельным восторгом.

– Он возвращается?

– Конечно. И сказал, что соскучился. У него для меня сюрприз! – и внезапно она добавила уже серьезным тоном: – На чем мы остановились? Ты вроде рассказывала про статью?

– Да, – растерянно ответила Николетта, удивленная резкой сменой темы разговора. – У меня есть свидетель. К сожалению, когда он понял, что я журналистка, отказался сотрудничать.

– Как ты его нашла?

– Скажем так, подцепила в баре. Это охранник Мартина Торна.

– Боже, Ники! – Ханна шокировано фыркнула, – Ну и методы у тебя.

– Теперь жду, когда шеф даст разрешение на официальное расследование, – продолжила Николетта, игнорируя ее замечание. – Но он сомневается в достоверности слов охранника.

– А кто этот Торн?

– Бизнесмен. Мне поручили материал о закрывшейся клинике. Я опросила бывших сотрудников, но они подписали договор о неразглашении. Никто не готов говорить, даже не под запись.

– Прям все молчат?

– Да. Вот так я и вышла на нового владельца. Я выяснила, что он уже проворачивал подобные сделки, под списание аварийных зданий, – ее голос сорвался и стал громче. – Но это ложь. Я уверена, клинику закрыли, чтобы построить там какой-нибудь безвкусный бизнес-центр.

– Слушай, но ты же не знаешь всего, – встревожилась Ханна.

– Свидетель утверждает, что лично видел процесс передачи взятки члену комиссии. Это должностное преступление.

Кровь горячей волной прилила к лицу и Николетта вновь добавила с исступлением, будто выходила на невидимую трибуну:

– Моя статья – шанс вытащить на свет все темные сделки подобных бизнесменов. Коррупция – это ядовитая паутина, отравляющий жизнь простым людям. Я должна добиться справедливого суда.

Ханна опустила глаза, когда поймала жесткий взгляд подруги и осторожно вымолвила:

– Не обижайся, Ники. Но не слишком ли ты загорелась этой историей?

Она не ответила, лишь отвернувшись, надела пиджак и вытащила из шкатулки несколько массивных браслетов, купленных у соседки.

Остановившись перед зеркалом, она стала разглядывать результат преображения. Ее выразительные зеленые глаза горели решимостью и упорством. Она причесала темные локоны, и, довольно улыбнувшись, кивнула собственному отражению. Николетте нравилось, как она выглядела. Худощавая фигура не раз вызывала восхищение, хотя сама она не понимала, чему здесь завидовать: угловатые плечи, выпирающие ключицы, слишком тонкие запястья, которые она увешивала браслетами и кольцами, словно доспехами. Но упрямство не позволяло признать – эта обманчивая хрупкость много лет служила ей привычной маской.

– Мне пора уходить, – сообщила она, обращаясь к Ханне, и скользнула в ванную, чтобы нанести макияж.

– Ну очень тонкий намек, – наигранно возмутилась подруга, удаляясь к выходу.

– Только не хлопай дверью! – крикнула Николетта, но фраза утонула в оглушительном грохоте захлопнувшейся двери.

***

Полдень в редакции наполнялся разноцветной гаммой звуков, отражающихся от стеклянных стен перед началом обеда. У стойки ресепшена, толпились курьеры, а телефон трезвонил, не умолкая с самого утра.

Николетта облокотилась на стол, наблюдая за рабочей средой улья. Она давно пустила корни в этот журналистский мир, срастаясь с монотонным жужжанием принтера и шелеста страниц, больше не замечая суеты и криков Лукаса из кабинета. Улыбнувшись, она следила за торопливыми шагами коллег, понимая, что не представляет жизнь без привычного шума редакции.

Сразу после университета она грезила только о месте, где начинался путь ее крестного. Теперь она здесь – дышала делом своей жизни.