ОФФРЕКОРД

Тина Ларк

ОФФРЕКОРД

Пролог

Прошлое.

На тридцать первом этаже, среди бетонных джунглей, возвышался ресторан, напоминающий зимний сад. Стеклянный потолок, усыпанный мелкими лампочками, создавал иллюзию звездного неба, а в центре зала раскинулось розовое дерево – похожее на японскую вишню.

В полумраке закрытой террасы, подальше от всевидящих глаз взрослых, Николетта пересчитывала лампочки по второму кругу. Она дважды сбилась со счета, мысленно возвращаясь к утренним сборам.

– Крестный точно приедет? – спросила она, не оборачиваясь.

– Конечно, милая, – сухо ответила Астрид. – Это день рождения папы. Даже родители Фрэнка будут.

– Он сам его пригласил? – не отступала Николетта.

– Да. Хватит зацикливаться на Джеймсе. Леди должны быть сдержаннее.

– Я не леди.

– Это заметно, – мать отвернулась к столу, поправляя безупречную скатерть, и Николетта не увидела выражения ее лица.

Время от времени по распоряжению отца подходили официанты, наполняя бокал соком. Едва очередной «надсмотрщик», балансируя с переполненным подносом, скрылся за дверью, до Николетты донеслись громкие разговоры и приглушенный смех матери.

Астрид всегда завораживала взгляды своей красотой. Массивные камни в колье отражали мерцание свечей, скользя бликами по хрупкой шее и темному платью цвета ночи. Она уже много лет сохраняла бесстрастное лицо, тщательно выстроенное за годы в обществе. Каждый день, выбирая новый наряд, она будто подбирала маску для очередного выхода в свет.

Николетта коснулась пальцами шелковой ленты на голове и вспомнила, как отстояла свое право вплести ее в косу.

– Однозначно нет, – уверенно заявила мама, убирая в ящик предложенные дизайнером украшения.

– Или лента, или я отрежу волосы прямо перед выходом, – упрямо произнесла Николетта, застегивая платье.

Эти крайности она применяла всякий раз, когда родительское давление становилось невыносимым. Она училась понимать чужие эмоции, запоминая реакции и слова, по крупицам отвоевывая собственную свободу. Ее мнение редко имело решающее значение, но она боролась до конца.

По залу вновь прокатилась волна аплодисментов, когда очередной гость закончил благодарственный тост в честь именинника. В свои пятнадцать под безликими фасадами дружелюбных улыбок, Николетта считывала отстраненную любезность на их лицах. Засмотревшись на синхронно поднимающиеся бокалы, она не заметила у входа отца.

Подойдя почти вплотную, он широко улыбнулся, что резко контрастировалл с арктическим холодом янтарных глаз.

Фрэнк выглядел безупречно: белая рубашка, темно-синий костюм, широкий галстук в тон платочку, аккуратно выглядывающему из нагрудного кармана, как неизменный символ власти.

– Опять прячешься? – спросил он с усмешкой, но янтарные глаза остались холодными.

– Здесь тише, – она отвернулась обратно к стеклу.

Фрэнк хмыкнул, разглядывая ее отражение.

– Джеймс приехал. Пойдем, я обещал.

Николетта засияла. При одном упоминании крестного она мигом забыла все тягостные мысли этого вечера.

Когда они подошли к небольшой группе людей, их оживленная беседа внезапно стихла. Любопытные взгляды пристально следили за Николеттой, пока она искала глаза лишь одного человека – Джеймса Андерсона.

Джеймс и Фрэнк были старыми друзьями еще со школьной скамьи, вместе переехали в Бостон учиться, вместе менять этот мир. Но каждый пошел своей тернистой дорогой, когда будущий журналист и прокурор оказались по разные стороны баррикад.

Николетта растерянно оглянулась, почувствовав на себе всеобщее внимание, но тут же поймала лучезарную улыбку крестного.

Джеймс был худощавого телосложения, высокий, чуть ниже ее отца. Он выглядел, как утонченный французский поэт: тонкие черты лица, вьющиеся волосы и глубокие зеленые глаза, тронутые первыми морщинками, выдававшие его возраст.

– Красавица моя! – воскликнул крестный, – Это тебе, – и протянул ей маленькую коробку в ярко-зеленой упаковке с бантом.

В ответ она подарила ему скромную улыбку, пока все были заняты лицезрением их теплых отношений.

– Спасибо, дядя Джеймс, но сегодня не мой день рождения, – отозвалась Николетта.

– Я же могу просто порадовать любимую крестницу? Мы с Мартой недавно ездили в Англию и нашли потрясающий экземпляр в твою коллекцию. Она старинная, – загадочно произнес крестный. – Ты же вроде собираешь такие вещи?

– Да! – воскликнула она, – Мне вчера как раз купили старый, то есть винтажный проигрыватель с пластинками.

Получив одобрительный кивок, она с воодушевлением потянулась к банту на коробке, чтобы распаковать долгожданный подарок, но ее остановил властный жест отца.

– Ники, откроешь потом, – строго объявил он.

– Фрэнк, позволь своей дочери такую вольность, – вмешался Джеймс.

Все заметили, как на лице отца, точно мелкие шрамы, расползлось недовольство. Его губы сжались в тонкую линию, а на лбу от напряжения выступила вена, но Николетта все равно продолжила снимать тонкий слой бумаги.

Она отложила пеструю обертку, и в нос ударил запах металла и морской соли. Крестный подарил ей медный компас с золотыми вкраплениями по бокам. Ее пальцы задержались на гравировке, точно боясь стереть тонкую строчку «Почувствуй свой путь сердцем».

Николетта разглядывала содержимое компаса, внимательно следя за дрожащей стрелкой, словно завороженная. Она резко захлопнула крышку, сжимая его в ладони.

– Спасибо, – прошептала она, но через секунду и подпрыгнув на месте, бросилась в объятия крестного. – Дядя Джеймс, он невероятный!

– Пожалуйста. Хоть так я могу выполнять роль крестного.

– Это лучший подарок, – повторила она, поглядывая на хмурое лицо отца.

Фрэнк, наблюдавший со стороны, дежурно улыбался, крутя пальцами ножку бокала. Он вновь отметил, как собственная дочь отдалялась, даря свое восхищение другому.

– Прекрасный подарок. Удивительно, как вы с Джеймсом близки, – насмешливо заговорил кто-то из гостей и Николетта оглянулась на незнакомую ей женщину.

– Лана! – одернул гостью отец.

– Что я такого сказала? – она осеклась, но было поздно, гнетущее молчание повисло в воздухе, меняя торжественную атмосферу стола.

– Все в порядке, Фрэнк. Прекрасная девушка, просто очень внимательная, – довольный ответил крестный.

– Я смотрю, ты тоже, – натянуто парировал Фрэнк и, пригубив немного шампанского, продолжил буравить тяжелым взглядом компас в руках дочери.

Слова прозвучали спокойно, но люди вокруг столика начали шептаться. Крестный вздрогнул, словно от внезапного удара, поморщившись на замечание отца. Астрид молча забрала полупустой бокал из рук мужа и, подхватив его под локоть, увела в сторону закрытой террасы.

Николетта ощутила, как страх перед возможным скандалом, сковал плечи, спина выпрямилась, а напряжение давило на виски. Она громко выдохнула, выпуская воздух, словно все это время не дышала.

– Ты в порядке? Я угодил с подарком? – понизив голос спросил крестный.

– Да! Все хорошо, – успокоившись она добавила, – Дядя Джеймс, я давно приняла решение.

Она оглянулась, барабаня пальцами по крышке компаса, подбирая правильные слова.

– Какое?

– Я решила… – Николетта снова запнулась, но сделав глубокий вдох, заявила. – Я решила, что тоже хочу быть журналистом!

Крестный растерянно улыбнулся, пряча руки в кармане брюк и почти сразу добавил:

– Давай, сначала ты окончишь школу и поговорим с родителями?

– Они не изменят моего решения. Я буду как ты!

Он долго вглядывался ей за спину, в отражение размытых силуэтов родителей за стеклом. Время остановилось в ожидании одобрительного ответа. Николетта нервно перебирала в руках подарок, пока не заметила мягкий взгляд крестного, который лучился гордостью. В его добрых глазах она видела свое будущее: как учится, как пишет честные статьи, как раскрывает преступления и как наконец получает признание от собственного отца.

– Хорошо. Я рад, что ты пойдешь по моим стопам. Помни, всегда оставайся верна себе и своим принципам, – промолвил крестный ей в макушку, крепко обнимая.

Глава 1

Наши дни.

Город медленно просыпался, утопая в утреннем тумане и растворяясь в суетливом гуле прохожих, узких улочках и в шелесте мокрой листвы. Первые лучи, пробивающиеся сквозь серые тучи, падали на золотистую крону деревьев, высаженных вдоль пешеходных дорожек.

В самом сердце Бостона, сквозь шумное дыхание улиц, притаилась скромная квартирка на Бикон-Хилл. Ее высокие потолки, потускневшая лепнина и кирпичные стены хранили тихие голоса памяти. Время будто бродило по комнатам, пока стрелки настенных часов лениво отбивали секунды до пробуждения новой хозяйки.

Николетта приоткрыла глаза и затуманенным взглядом обвела комнату. В голове настойчиво звучала назойливая трель телефона, когда откинув одеяло, она приподнялась с дивана и стала прислушиваться к источнику звука. По телу прокатилась первая волна мелких мурашек от головы до пальцев ног, заставляя ежиться от сквозняка, набегающего вдоль пола. Холод, сковавший конечности, был заслугой неисправного радиатора, который они с Мэдисон безуспешно пытались починить ближе к полуночи.

Прищурившись от яркого солнечного света, заливающего комнату через окно гостиной, Николетта потянулась к груде подушек и скомканной ткани одежды, где вновь раздалась вибрация. Посмотрев на экран, она уверенно сбросила навязчивого абонента.

Ее привычное игнорирование еженедельных звонков отца являлось частью свободной жизни, едва она покинула родительский дом и разорвала бесконечную карусель контроля.

Натянув потрепанную от времени футболку, она провела рукой по стертому рисунку с номером командного игрока, вспомнив, как утащила счастливую форму Роба на следующей день после их расставания.

Эта история навсегда осталась в ее памяти страницей о первой любви – к однокласснику, обладавшего экзотической красотой и страстью к нарушению закона. Именно этот длинноволосый бунтарь, единственный среди детей местной элиты, завладел сердцем Николетты, оказавшись роковой ошибкой в череде ее подросткового бунта. Их отношения привели ее к домашнему аресту в собственной комнате, без права на амнистию и встречи с друзьями – вплоть до окончания школы.

И вот ей двадцать шесть, а призраки прошлого, неуловимым эхом, тянулись от родительской опеки.

На экране вновь замигало уведомление о пропущенном звонке и сообщение от Ханны.

Утренние визиты подруги придавали обыденному ритму жизни ощущение стабильности. Вместе с лекциями про «порядок в доме, порядок в голове», она приносила ароматный, свежезаваренный кофе из соседней кофейни.

Николетта коснулась босыми ногами прохладного пола и почувствовала ступнями шершавое дерево старого паркета. Она бросила взгляд по квартире в поисках беспорядка, который Ханна обязательно прокомментирует.

На красно-металлическом столике, сплошным покрывалом лежали новые книги и бумаги для статьи; остывший кусок сырной пиццы; пятно на диване, скупой укор вчерашнего вина. Вдоль стены выстроились банки краски рядом со стопкой пластинок, что смиренно ожидали своего места в ее хаотичной жизни. На мраморном камине пылились сгоревшие свечи вперемежку с сухоцветами, а на широком подоконнике окна, выходящего на Капитолий, томился одинокий фикус.

Взгляд зацепился за единственную черно-белую фотографию в потертой раме – портрет бабушки и юной Астрид, держащей в руках виолончель. Элегантно одетая женщина на снимке, провела жизнь затворницы, годами храня в себе глубокое разочарование в жизни и к собственной дочери. Но ее отстраненность изредка сменялась внезапными всплесками нежности к внучке. Лишь однажды, гуляя по живописной набережной, маленькая Николетта, схватившись за морщинистую ладонь бабушки, спросила: «А почему ты так не любишь маму?». Поймав в ответ ожесточенный взгляд, она замерла, как и вопрос, оставшийся в воздухе.

Спустя годы, после смерти молчаливой старушки, квартира осталась единственным наследием, подарившее Николетте долгожданную независимость, вместе с невидимым духом отчуждения, витающим от бывшей хозяйки. Но теперь каждый уголок уже ее квартиры был пропитан ночными разговорами подруг, ароматом китайской курицы, громким до слез смехом и экспериментами с краской.

Три резких стука в дверь ровно в семь тридцать напомнили о гостье.

Николетта впустила подругу и, не оборачиваясь, пробурчала через плечо:

– Сегодня раньше обычного.

– Я принесла кофе, – с улыбкой сообщила Ханна, поднимая два стаканчика.

С тех пор как она устроилась в агентство рядом с домом Николетты, ее визиты происходили довольно часто, даже для близкой подруги. Переступив порог квартиры, дорогая гостья торопливо направилась в кухню, не замечая обращенного к ней недовольства.

– Снова уснула на диване? – оглядевшись произнесла Ханна, кивая в сторону кухонного островка с двумя пустыми бокалами.

– Давай только без лекций.

– Держи. Это вместо доброго утра, – она протянула Николетте стаканчик с кофе.

– Ты и есть мое доброе утро. Надеюсь, цель визита не ругать меня за вино?

– Просто пришла проведать. Я знаю, что вы вчера отдыхали с Мэдс.

– А я знаю, что вчера у тебя было свидание!

– Было, но могли позвать. Я бы отменила, – грустно промолвила подруга.

Звонкий голос Ханны, обычно приятно-мелодичный, сейчас отдавался пульсацией в висках. Массируя переносицу, Николетта пыталась вспомнить планы на день, теряясь в череде мыслей и головной боли. Усевшись за кухонный стол и откинувшись на мягкую спинку стула, она прикрыла глаза, подставляя лицо к теплым лучам. Затем потянулась к ароматному стаканчику, и сделав первый глоток, подавила стон разочарования, хмурясь от терпкого вкуса.

– Извини, взяла в другом месте.

– Я уже заметила, – выдохнула Николетта.

Прошлым летом, когда один бостонский бизнесмен решил снести здание, где размещалось ее любимая кофейня, Николетта обратилась к своему редактору. Так появилась статья, посвященная историческим улочкам города и тому самому кафе на первом этаже бывшего часового завода, знаменитому своей смотровой башней с механическим циферблатом. Приятель шефа помог привлечь активистов, и вооружившись силой интернета, Николетта устроила новому владельцу испытания на безразличие к собственному городу.

С тех пор она каждый день наслаждалась самым вкусным кофе. Но не сегодня.

Ощутив, как внутреннее напряжение все же отпускает, она промолвила:

– С Мэдисон мы случайно встретились после работы.

Ханна лишь кивнула, присела рядом и сделала глоток из своего бумажного стаканчика. Светлые пряди упали на лицо, когда она осторожно стала дуть на темную жидкость, пока густой пар оседал на ее ресницах. Она смахнула навернувшуюся влагу и закатила глаза.

– Боже, как же горячо! – ее голос звучал неестественно громко. – Как ты это пьешь?

– Ты же его и принесла.

– Это самый безвкусный кофе в моей жизни, – скорчив гримасу, воскликнула Ханна.

Широко раскрыв рот, она принялась судорожно махать рукой перед лицом, пытаясь остудить пылающий язык.

– Добро пожаловать в мое утро, – ухмыльнулась Николетта.

Она поднялась и налила подруге воды. Ханна пила жадно, торопливо, захлебываясь, пока на дне ничего не осталось. Отставив стакан в сторону, она блаженно улыбнулась.

– Как прошло свидание? Или ты все еще с мистером «Приезжаю, когда хочу»?

– Я просила тебя, его так не называть, – скрестив руки, будто обиженный ребенок, сказала Ханна, – Его зовут Итан. Он сейчас на турнире в Португалии. А главное, что меня все устраивает, – она нахмурилась, точно темные тучи нависали над ее прекрасным лицом.

– Прости, – Николетта виновато кивнула, коснувшись ее пальцев.

Еще со средней школы подруг связывала неразрывная нить – способность чувствовать боль и радость друг друга. Поэтому к влюбленностям каждая из них относилась с осторожностью. Но молчать становилось все труднее. Ведь с личной жизнью у всех троих никогда не ладилось.

В десятом классе, после осеннего бала, куда Николетту не пустили из-за домашнего ареста, вся школа упивалась свежими сплетнями о ней и Робе. Единственные, кто стоял на страже ее чести – это подруги. Слухи все больше обрастали мерзкими подробностями, порождая насмешки и карикатурные рисунки на стенах школьного туалета. Роб не опровергал и не подтверждал сплетни. Но, когда они случайно встречались на перемене, она ловила его самодовольный взгляд победителя.

После уроков заперевшись в туалетной кабинке она остолбенела, наткнувшись на оскорбительную надпись на двери. Николетта стиснула челюсти до хруста и ударила кулаком по черным буквам. Схватив рукав своей белоснежной блузки, она яростно принялась тереть грязные узоры, водя по стене тыльной стороной ладони и оставляя на тонкой ткани черные, смазанные полосы. Она терла, пока глаза не заволокло предательскими слезами, катившимся по щекам и убегая за воротник, оставляя мокрые дорожки обиды.

Внезапно по туалетной кабинке раздался стук. Она остановилась, услышав тихий голос Ханны.

– Ники, ты как там?

Ее голос дрожал от беспокойства и сердце Николетты сжалось еще сильнее. Она не хотела, чтобы подруги видели ее разбитой.

– Ты выйдешь? – Мэдисон говорила чуть громче обычного, но в этой резкости была ее стальная сила. – Мы видим твои ноги.

Но Николетта молчала, зажав рот ладонью.

– Приводи себя в порядок. Как будешь готова, выходи. Мы подождем за дверью.

– Надо остаться, – затараторила Ханна, – Мало ли что она… сделает.

Из-за кабинки донеслись шаркающие звуки, кого-то тащили по плитке.

– Она выйдет. Дай ей время.

Шаги утихли, и сквозь слезы Николетта неожиданно улыбнулась. Она вытерла лицо грязным рукавом и громко выдохнула, боясь дышать все это время. Вера друзей, их непоколебимая поддержка, что она узнала за годы дружбы растекалась в груди необъяснимым теплом. В ту же секунду она поняла: ее не сломают ни бездушный сын политика, ни родители, ни эти идиотские надписи. Толкнув дверь, она шагнула к подругам, к тем, кто всегда мог стереть любую ее печаль.

– Знаешь, почему я так часто к тебе захожу? – заговорила Ханна, врываясь в ее далекие воспоминания.

Она лукаво прищурилась, снова возвращая беседе их былую непринужденность.

– Знаю, – кивнула Николетта.

Они подняли стаканчики в немом тосте, будто прочитав мысли друг друга и только смеющиеся глаза выдали тайну, известную двоим: им было одиноко.

– Как дела на работе? – неожиданно спросила Ханна, убирая их пустые стаканы и автоматически протирая оставшиеся следы на столе.

– Сплошная головная боль, – усмехнулась Николетта, – Лукас узнал, что я взялась за Мартина Торна. И пригрозил уволить, если не перестану «своевольничать».

– Расскажи крестному, они же вроде друзья? – подруга убрала бокалы и загрузила их в посудомоечную машину.

– Я должна сама справиться.

Задержав ладонью предательский зевок, Николетта потянулась, запрокинув руки за голову, словно сбрасывала невидимый груз, навалившийся на ее плечи.

Рядом с ними раздался звонок. Ханна резко выхватила телефон из сумочки и быстрым движением, не говоря ни слова, ринулась в сторону свободной комнаты. Николетта уже хотела окликнуть ее, но тут же услышала пронзительный вой подруги, сквозь падающие коробки и жестяные банки, эхом растекающийся по всей квартире.

– Что это за склад? – из соседней комнаты прогремели ее вопли. – Опять ремонт?

Едва утихли крики, послышался елейный голосок, наполненный заразительным смехом.

Ханна по-прежнему убегала в отношения, что оборачивалось горьким сожалением от собственной доверчивости. Любовь, точно воздух, душила ее своей властью. Но она принимала эти муки, как награду– заслуженного счастья.

Николетта собрала со стола материалы по расследованию и взгляд поймал неожиданное преображение кухни. За время их разговора, подруга умудрилась не только собрать мусор и сложить посуду, но и довести мраморную столешницу до состояния первоначального блеска, сиявшую, как в день покупки.

Однако чистота кухни не вызывала удовлетворения. Мысли кружились по кругу. Рутина и рабочие задачи вызывали лишь очередной приступ мигрени: разговор с Лукасом, статья, история с охранником. Ей предстояло со всем разобраться, наконец распутать клубок этих проблем.

Казалось, она брела по краю пропасти, где каждый шаг мог стать либо прорывом, либо падением. Ветер сбивал дыхание, а скользкие скалы напоминали: оступиться – значит сорваться. Сжав кулаки до побелевших костяшек, она почувствовала, как гнев смешался с упрямством. Николетта решила, что напишет эту статью. Любой ценой.

Закончив все сборы и стоя перед платяным шкафом, она натянула рваные джинсы, маленький протест рабочему дресс-коду, когда в комнату влетела сияющая Ханна.

– Мне кажется сегодня звезды сулят мне удачу! – воскликнула она с неподдельным восторгом.

– Он возвращается?

– Конечно и сказал, что соскучился. У него для меня сюрприз! – и внезапно она добавила уже серьезным тоном, – На чем мы остановились? Ты вроде рассказывала про статью?

– Да, – растерянно ответила Николетта, удивленная резкой сменой разговора. – У меня есть свидетель. К сожалению, когда он понял, что я журналистка, отказался сотрудничать.

– Как ты его нашла?

– Скажем так, подцепила в баре. Это охранник Мартина Торна.

– Боже, Ники! – Ханна шокировано фыркнула, – Ну и методы у тебя.

– Теперь жду, когда шеф даст разрешение на официальное расследование, – продолжила Николетта, игнорируя ее замечание. – Но он сомневается в достоверности слов охранника.

– А кто этот Торн?

– Бизнесмен. Мне поручили материал о закрывшейся клинике. Я опросила бывших сотрудников, но они подписали договор о неразглашении. Никто не готов говорить, даже не под запись.

– Прям все молчат?

– Да. Вот так я и вышла на нового владельца. Я выяснила, что он уже проворачивал подобные сделки, под списание аварийных зданий, – ее голос сорвался и стал громче. – Но это ложь. Клиника в рабочем состоянии. Я уверена, ее закрыли, чтобы построить какой-нибудь безвкусный бизнес-центр.

– Слушай, но ты же не знаешь всего, – встревожилась Ханна.

– Свидетель утверждает, что лично видел, процесс передачи взятки члену комиссии. Это должностное преступление.

Николетта почувствовала, как кровь горячей волной прилила к лицу, и добавила с исступлением, будто выходила на невидимую трибуну.

– Моя статья – шанс вытащить на свет все темные сделки подобных бизнесменов. Коррупция – это ядовитая паутина, отравляющий жизнь простым людям. Я должна добиться справедливого суда.

Ханна опустила глаза, когда поймала жесткий взгляд подруги и осторожно вымолвила:

– Не обижайся, Ники. Но не слишком ли ты загорелась этой историей?

Николетта не ответила и, отвернувшись, надела свой пиджак. Она вытащила из шкатулки несколько массивных браслетов купленный у своей соседки.

Сделав глубокий выдох и остановившись перед зеркалом, она стала разглядывать свое преображение. Ее выразительные зеленые глаза горели решимостью и упорством. Она причесала свои темные локоны, и улыбнувшись, кивнула в одобрении к собственной внешности. Ей нравилось, как она выглядела. Худощавая фигура не раз вызывала восхищение, хотя сама Николетта не понимала, чему здесь завидовать: угловатые плечи, выпирающие ключицы, слишком тонкие запястья, которые она, словно доспехами, увешивала браслетами и кольцами. Но упрямство не позволяло признать – эта обманчивая хрупкость много лет служила ей привычной маской.

– Мне пора уходить, – сообщила она, обращаясь к Ханне, и скользнула в ванную, чтобы нанести макияж.

– Ну очень тонкий намек, – наигранно возмутилась подруга, удаляясь к выходу.

– Только не хлопай дверью! – крикнула Николетта, но фраза утонула в оглушительном грохоте захлопнувшейся двери.

***

Полдень в редакции, наполнялся разноцветной гаммой звуков, отражающихся от стеклянных стен перед началом обеда. У стойки ресепшена, толпились курьеры, а телефон трезвонил, не умолкая с самого утра.

Николетта облокотилась на стол, наблюдая за рабочей средой улья. Она давно пустила корни в этот журналистский мир, срастаясь с монотонным жужжанием принтера и шелеста страниц, больше не замечая даже криков Лукаса из кабинета. Улыбнувшись этой суете, она следила за торопливыми шагами коллег, понимая, что уже не представляет свою жизнь без этого привычного шума.

Сразу после университета она грезила только о месте, где начинался путь ее крестного. Теперь она здесь – дышала делом своей жизни.

За два года работы Николетта вместе с утренним кофе впитала также две непреложные истины: рабочее время – формальность, а кофе – необходимость.

Работая в самом известном новостном издании, где рассказывали о преступлениях, городских событиях и громких скандалах, сотрудники становились частью старого, но проверенного временем механизма под названием «Бостон-Тайм». Ежедневно привыкая к внезапным форс-мажорам, каждое утро комната отдыха напоминала прибежище отшельников, обделенных дозой кофеина, яростно борющихся за последнюю чашку.