Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

Звуковой фон: помимо оперного крика кассира – плотный гул голосов, надрывный плач детей, статичное шипение неработающего телевизора в углу (служащего больше элементом того самого «евроремонта», чем источником информации), и мерное тиканье единственных настенных часов, традиционно отстающих на 15 минут. Освещение больше естественное, но по многочисленным просьбам трудящихся добавлено несколько ламп: половина мигает, как на подпольной дискотеке, половина просто не включена – видимо, тоже на ремонте.

Автостанция в Абазе с ее претензией на евроремонт – это как надеть лаковые штиблеты на валенки. Сверху – блеск освоенного бюджета и несбывшихся надежд. Снизу – вечная, знакомая до боли, до слез реальность: кричащая Пиковая Дама, вечно закрытый сортир, скамейка, затаившая занозу для твоей пятой точки, и непоколебимая уверенность, что автобус может опоздать, а может и вовсе не приехать. Но душа-то у этого места – настоящая! Глубинная, русская, провинциальная. С занозой в самом сердце, с криком отчаяния и смехом сквозь слезы. Добро пожаловать в самое сердце, в пульсирующий нерв российской провинциальной транспортной инфраструктуры!

Жемчужина автовокзала, его главное украшение и живая душа, пуповина, связующая вас с пунктом назначения под названием «на ближайший до Абакана» – касса номер единственная. И за ней, словно дирижер этого хаотичного оркестра, восседала кассир-операционист Надежда Сергеевна. Если бы автовокзал был театром (а он им, несомненно, являлся, просто с более липкими сиденьями и специфическим антуражем), она бы играла главную роль – Феи Билетов с хрипотцой и вечной резиночкой для волос, красующейся на запястье.

Из-за перманентной технической накладки и вечно немого динамика, Надежда Сергеевна совершала ежедневный подвиг. Чтобы продать билет до Абакана, она ОРЁТ. Не говорила, не повышала голос – именно орала, пробиваясь сквозь бронестекло, гул толпы и собственное отчаяние. Ее крики «ТАШТЫП! ДВЕНАДЦАТЬ ТРИДЦАТЬ! БИЛЕТОВ НЕТ!» – это не просто объявления, это саундтрек вокзала, его живое, неоцифрованное, хриплое дыхание. Евроремонт столкнулся лоб в лоб с русским «временно так сделаем» – и победило, как водится, последнее.

Надежда Сергеевна за стеклом, слегка затуманенным конденсатом отчаяния пассажиров, – это был целый образ. Букет из темных, слегка кудрявых волос, будто их специально взъерошил легкий ветерок от проезжающих мимо автобусов. Они жили своей жизнью, эти волосы, как вольные духи бескрайних дорог. А на носу – маленькая, почти что неуловимая, но удивительно миловидная родинка. Такая трогательная, что невольно возникал вопрос: «А эта мушка у вас только в одну сторону? Или обратный билет ей тоже требуется?» Она, кстати, подмигивала пассажирам в такт стуку клавиш кассового аппарата, это было точно.

Но главное оружие Надежды Сергеевны – не эти вольные волосы и не обаятельная мушка. Оно раскрывалось в полной мере, когда вы, потный, нервный, скомканными купюрами в дрожащей руке, бормотали: «До Аскиза, пожалуйста, на ближайший». И она поднимала глаза. Глаза, знающие все тайны хаотичного расписания и бездну человеческой глупости. И… улыбалась. Улыбка добрая, теплая, но с хитринкой, как у кота, только что придумавшего новую, изощренную пакость. А потом звучал ГОЛОС.

О, этот голос! Нежное контральто, будто пропущенное через старую гитарную примочку «Хриплый Ангел». Словно она всю прошлую ночь напролет перепевала прошедший где-то фестиваль песни и танца под аккомпанемент гудящих в ночи моторов. И этот уникальный голос выдавал не просто фразы, а целые шедевры вежливого, почти изящного троллинга:

«До Аскиза? Отличный выбор! Там сейчас… (заглядывает в невидимый путеводитель, подмигивая родинкой) … ветер перемен дует. И пыль. Очень много пыли. Счастливого пути!» Щелк-жужжж – билет вылетал, как выпущенная стрела.

«Паспорт? Обязательно! Без него как же я узнаю, что вы – это именно вы, а не ваш загадочный двойник, тайно едущий в Абакан инкогнито?» – вежливо протягивала руку, ловя документ с грацией фокусника, извлекающего кролика из шляпы.

Старушке, оплакивающей неподъемные цены: «Бабушка, вы же знаете, наши цены – как погода в Сибири. Только вниз они не спешат, в отличие от температуры за бортом. Но для вас у меня есть особый билетик у окошка – вид на… стену с рекламой о море и пальмах. Очень медитативно, успокаивает нервы!».

Молодому человеку, робко мечтающему о VIP-месте в первом ряду: «Ах, первый ряд? Мечтатель! Там вы будете ближе всех к водителю, сможете в деталях изучать его затылок на предмет скрытых водительских мыслей. Или кричать «Тормози!» на полсекунды раньше всех остальных. Экстрим включен в стоимость, бесплатный бонус!»

Она вежливо обилечивала всех подряд: и матерящихся, как сапожники, дальнобойщиков, и плачущих первокурсниц, и назойливых отходников, и важных бизнесменов, нервно сверяющих ее работу с котировками на бирже. Каждый уходил от окошка не только с билетом, но и с легким, странным ощущением, что его только что мягко, но уверенно обыграли в словесный пинг-понг. И всё было так мило, так ненавязчиво остроумно!

Очередь под ее чутким руководством таяла на глазах. Даже у тех, кто изначально настроился поругаться и ПО выяснять отношения с миром, после минутного общения с Надеждой Сергеевной весь боевой пыл куда-то испарялся.

Гаврил Захарович, неподвижный монумент терпения в этой очереди за билетами на Абакан, чувствовал, как душа его требует срочного подкрепления куда более веселого и согревающего, чем этот театрально-автовокзальный туризм. Рядом маячила бдительная супруга, Лиля Васильевна, орлиным взором выискивающая малейший намек на безобразие или отклонение от курса. Но Гаврил Захарович был из многодетной семьи и не самым робким ее членом! Словно опытный агент под прикрытием на самой вражьей территории, он внезапно замер, изобразив глубокий, почти научный интерес к потолку, где висела люстра, явно помнившая еще революционные вихри 1905 года. Левой рукой, не отводя пристального взгляда от запыленного стекла плафона, он совершил ювелирный маневр: ладонь плавно скользнула в карман старенького, верного драпового пальто, нащупала там теплый, родной, спасительный фуфырик «Абазинской бормотухи», выкрутила крышечку с тишиной, достойной взломщика сейфов мирового класса, и – глоток! Быстрый, точный, как змеиный бросок. Лицо Гаврила Захаровича осталось абсолютно бесстрастным, будто он не глотал огненную реку, а просто сдержанно зевнул. Только легкая, почти неощутимая дрожь в руке (списываемая на волнение перед кассой) и едва уловимое, запертое где-то глубоко в пищеводе «аж-ж-ж» выдавали совершенный подвиг. Он судорожно сунул флакон обратно в карман, как раскаленную картошку, и тут же принял озабоченно-деловитый вид, впиваясь взглядом в инструкцию на стене, будто в ней был зашифрован код от сейфа самих Ротшильдов. Главное – Лиля Васильевна не заметила! Хотя... ее едва заметная, ехидная ухмылка и взгляд, направленный куда-то в область его предательски оттопырившегося кармана, красноречиво намекали, что операция «Тайный Глоток» прошла с оглушительным успехом лишь в его собственном, уже изрядно подогретом, воображении.

Очередь – как хвост сказочного дракона, жаждущего удрать от уставшего героя, – неумолимо сокращалась. Надежда Сергеевна щелкала клавишами кассового аппарата с грацией концертного пианиста, но лицо ее становилось все серьезнее, сосредоточеннее. Родинка на носу выглядела вдруг не милой мушкой, а зловещей меткой. И вот она нажала последнюю кнопку… и вместо привычного звонкого щелчка раздался тихий, жалобный, обреченный писк аппарата. Билеты. Закончились. Всё. Тишина. Густая, тягучая, как автовокзальный чай третьей заварки. А потом – ВЗРЫВ. Возмущение! Топот! Вопли «Как же так?!» и «Я жду уже три часа, здесь, как идиот стою!». Хаос нарастал, как снежный ком.

Надежда Сергеевна встала. Ее темные кудри, казалось, напряглись и встали дыбом от ответственности момента. Она сделала глубокий вдох, и ее хрипловатый, натренированный годами голос, усиленный до предела, резанул толпу, как нож масло: «Уважаемые пассажиры!» – пауза, повисшая в воздухе тяжелее бронестекла. Все затихли, ожидая либо униженных извинений, либо вызова местного казачьего спецназа ЗяблЯтского. – «Ситуация аховая, признаю честно. Автобус уперся в лимит мест, как самый честный человек – в собственную совесть. Но!» Она сделала паузу, драматичнее кульминации в античной трагедии. – «Но я не могу оставить вас в такой беде. У меня есть… эксклюзивное предложение!» Она окинула толпу взглядом полководца, готовящегося к последней, решающей битве. Родинка на носу подрагивала от вдохновения и адреналина. «Прямо за гаражом номер пять…» – ее голос стал низким, заговорщическим, будто она делилась величайшей тайной, – «… стоит наша запасная, экологически чистая транспортная единица. Телега. Да-да, вы не ослышались! Настоящая, деревянная, с историей! Кобыла наша, Малюта – неоднократный лауреат сельских бегов! Настоящий спринтер!»

Толпа остолбенела. Кто-то неуверенно хмыкнул, не веря своим ушам. «Предлагаю организовать экстренный рейс!» – продолжала Надежда Сергеевна с непоколебимой, почти церемониальной вежливостью. – «Места – без ограничений! Свежий воздух – включен в стоимость! Виды – панорамные, на все 360 градусов! Багажное отделение – сено, оно же и импровизированное сиденье! Особо нетерпеливым – прицеплена веревочка сзади, побегать можно, физкультура и правильное питание полезны для здоровья! Отправление – как только Малюта доест положенный овес и проникнется романтикой поездки в славный город Абакан!»

Тишина. Глубокая, всеобъемлющая. Потом – робкий, сдавленный смешок. Еще один. И вот уже вся очередь хохотала, покатываясь со смеху, живо представляя этот «комфортабельный экспресс».

Возмущение, злость, раздражение – все растворилось в хаосе внезапного, очищающего понимания и абсурда ситуации.

«Так что, уважаемые, – подвела итог Надежда Сергеевна, ее хрипловатый голос звучал теперь торжественно и победно, а родинка плясала от удовольствия, – кто готов к путешествию с ветерком… и легким, аутентичным ароматом сельской жизни? Записываемся? Первым десяти счастливчикам – по пучку душистого сена в подарок!»

И знаете что? Надежда Сергеевна снова всех победила. Пусть не билетами, так юмором, находчивостью и этим своим непотопляемым духом. Потому что она была – не просто кассир. Она – хранительница автовокзального спокойствия, фея вежливых подколов и последняя Надежда (простите за неизбежный каламбур) на то, что даже когда билеты кончились, а техника встала, выход всегда найдется. Найдется в ее неиссякаемой смекалке и умении превратить катастрофу в юмор.

Глава 4. Маршрутка Абаза–Абакан: хроники рейса счемоданами, глухарем и похмельным героем.

Гаврил Захарович и Лилия Васильевна, словно два маршала, внезапно разжалованные в пешеходы, торжественно покинули здание автовокзала. Торжественность, впрочем, была чисто внешней, картонной – внутри у Лилии Васильевны уже вовсю разворачивалась паника, тягучая и вязкая, медленная, как автобус по весеннему бездорожью, но неумолимая. Билеты на поезд в Абакане уже ждали, часики тикали с издевательским равнодушием, а поезд, подлец, явно не собирался устраивать сеанс группового ожидания. Сегодня. Нужно было добраться СЕГОДНЯ. Мысли о рухнувшем отдыхе, обиженных тетушках и единственной за десятилетие попытке вырваться «хотя бы на недельку» от домашнего совхоза и вечно кипящих кастрюль солили атмосферу гуще и едче, чем селедка под шубой на прокисшем новогоднем столе.

Гаврил Захарович, чьи нервы были натянуты, как струна расстроенной балалайки на предпенсионном концерте сельского клуба, не выдержал. Стресс перевесил даже врожденную, годами выпестованную осторожность перед Лией Васильевной. С видом человека, решившегося на подвиг во имя спасения, он лихорадочно выхватил из сумки недопитую бутылку с какой-то темной, подозрительной жидкостью (остатки "лечебного" кваса из очереди на вокзале или коньяк храбрости? Подлинная история сего напитка) история умалчивает) и... влил в себя залпом. Залпом! Не чокаясь и не закусывая, на глазах у изумленной толпы. Это был жест отчаяния, немой крик души, вырвавшийся наружу лишь мысленно: "Ну вот так вот, Лиль! Все пропало!". Лилия Васильевна только ахнула – возмущенно, но бессильно – не до выговоров было, конец света ближе.

Отчаяние, смешанное с липким ужасом, охватило обоих, сжав горло. Перед их внутренним взором, как в дурном, заезженном киносеансе, поплыли жуткие образы. Главный злодей – ехидный Колька ГорЛовой, с его вечным, капающим ядом, "Съездили?". Его хихиканье сливалось в ужасный хор со всеми прочими соседями, воплощавшими торжество злорадства: "Ну, чО, как отпуск? Ха-ха-ха!" – доносилось из-за каждой ограды. "Как отдохнули?" – ядовито интересовались у колонки. "Чё-то вы быстро!" – смачно констатировали факт на лавочке у соседей. Мысль о возвращении домой под этот нескончаемый, язвительный аккорд была страшнее любой автовокзальной толкучки и пьяной драки вместе взятых.

В полной прострации, словно оглушенные, не зная, куда деваться от назойливо вертящихся в голове названий романа Александра Ивановича Герцена "Кто виноват?" и романа Николая Гавриловича Чернышевского "Что делать?" и от горьких, ударяющих молотом по вискам, сожалений "Надо было думать раньше!", они бесцельно вывалились на улицу.

Глоток свежего (ну, относительно, с примесью выхлопов) воздуха был необходим им, как кислородная маска при перДечном приступе в сельском туалете. Лица у обоих приобрели благородный, почти свекольный, бордовый оттенок. То ли от прилива кислорода после вокзальной духоты, то ли от давления, подскочившего до отметки "Абакан-не-виден-и-не-будет-виден". Сердца колотились с такой яростью, будто решили: "Хозяева не доедут? Ну и ладно! Мы сами рванем до Абакана пешком, благо ноги пока есть!". И уже начали мысленно прикидывать маршрут по проселкам и колдобинам.

Гаврил Захарович и Лилия Васильевна стояли у обочины, уныло созерцая безрадостную пустоту там, где должен был гордо красоваться их спасительный маршрутный автобус 240 «Абаза-Абакан». Лилия Васильевна уже начала мысленно составлять гневное, многостраничное, письмо в гортранс, а Гаврил Захарович – с тоской поглядывать на тайник в кармане, где притаился плоский, спасительный, флакончик с "минералкой" покрепче, манящей забвением.

И вот, когда казалось, что мир рухнул окончательно и бесповоротно, как карточный домик, судьба смилостивилась. И тут – о, чудо! – как аппетитные, крепкие, грибы после хорошего дождя, из-за поворота вынырнули сразу ТРИ частных маршрутчика, битком набитых, как сельди в бочке, но гордо пыхтящих и готовых к бою! "О-о!" – выдохнула Лилия Васильевна, лицо ее просияло, как стоваттная лампочка Ильича в кромешной тьме. "Частники! Как же мы сразу не вспомнили про них, окаянные, дубье старое!" – радостно гаркнул Гаврил Захарович, уже ощущая кожей, как спасительная маршрутка уносит их прочь от этого проклятого остановочного плена в никуда. Эмоции переполняли! Раздался душераздирающий крик. Не просто крик, а спасительный клич, райская музыка для ушей Гаврила и Лилии: "Та-а-а-аштып, А-а-а-скиз, Абакан ЕДЕЕЕМ!". Звучало это, как глас архангела Гавриила или местного таксиста-спасителя в засаленной куртке, трубящего о долгожданном спасении. "ЕДЕМ!" – это слово затмило, смыло как волной, все предыдущие страхи, стыд и даже ехидный, навязчивый, смех Кольки ГорЛовова. Шарахающийся автобус нашелся! Надежда, пусть и на колесах сомнительной исправности, с подозрительным стуком в подвеске, махала им рукой из облака сизых выхлопных газов.

Один взгляд на это великолепное, почти мистическое, зрелище – и Гаврил Захарович, не дожидаясь посадки, с рыцарским и неожиданно ловким движением достал свою "заначку". "За спасение!" – буркнул он себе под нос, торжественно открутил крышечку и сделал такой основательный, глоток "лечебной минералки", что даже Лилия Васильевна, обычно ворчавшая по такому поводу до хрипоты, лишь махнула рукой: "Ладно уж, пей, герой транспортного фронта. Главное – доедем! А там хоть озолотись".

Частная маршрутка «Абаза-Абакан», которая собирает всех без разбору – от босоногого пяточка до запашистого свинарника, от мэра до воображаемого президента местного садового товарищества – непременно должна была ехать плотно забитой до отказу, как консервная банка шпротами, и желательно чтобы половина пассажиров еще подсаживали себе пассажиров на колени, попутно подбираемых в каждой проезжаемой деревушке, поскольку каждый не вошедший пассажир записывался водителем в непоправимые убытки, сравнимые с национальной катастрофой.

Гаврил Захарович и Лилия Васильевна скромно, но с относительным удобством расположились в углу маршрутки, придавленные четырьмя чемоданами размером с холодильник «Бирюса» старого образца. Незакрытый чемодан выдавал тайну экстренного сбора: из него торчал одинокий носок, пачка «Беломора», полосатая тельняшка, треники «три полоски» сомнительной свежести, и бутылки «Столичной» и «Абаканского», бережно обернутые в газету "Правда".

Итак, маршрутка уже на 85% состояла из:

– трёх бабушек с вязанием (на случай, если дорога затянется до второго пришествия);

– студента, втиснутого между запотевшим окном, чемоданом и сумками-челноками, набитыми до хруста домашними заготовками и родительскими наказами;

– деда Пети с небольшой болонкой под мышкой (она яростно против, но её мнение, как всегда, игнорировалось);

Но некоторые пассажиры выделялись особенно ярко, как пятна плесени на стене:

Если бы несчастье можно было пощупать (шершавое), понюхать (с кислинкой) и случайно сесть на него в междугороднем автобусе (и получить флюс на всю оставшуюся жизнь), то это, несомненно, была бы Валентина Михайловна Малакова.

Учительница математики СОШ 49, чей костюм цвета "Хроматография несварения" – горчично-болотного оттенка с нотками несвежей желчи – словно кричал: "Я не просто страдаю от жизни — я обязую страдать других, причем с применением формул!". Сама ткань была соткана не где-нибудь, а в адском цеху печали учеников, а затем выкрашена в оттенки хронического раздражения, многократно усиленного вечной проверкой тетрадей с квадратными корнями из глупости. И все это великолепие зловеще обрамляла кайма. Черная. Как траурная лента, возложенная на свежую могилу ученических надежд на хороший аттестат. Она ползла по карманам, обшлагам и даже пуговицам – последние, кстати, тускло поблескивали, словно слепые глаза забытых интегралов. Завершал образ единственный аксессуар – брошь из фальшивого янтаря, в котором навеки застыла слезинка отличника.

Очки Валентины Михайловны – это не просто аксессуар, это антиквариат с богатой историей, достойный музейной витрины. Когда-то они были гордыми «очками для зрения», но годы, судьба и, вероятно, несколько падений со шкафа превратили их в объект насмешек постмодернизма.

Линзы, треснувшие, с одной стороны, создают эффект «разделенного взгляда на мир»: левым глазом Валентина Михайловна видит реальность, а правым – словно заглядывает в параллельную вселенную, где очки ещё целы. Оправа, пережившая не одно поколение учеников, держится исключительно на силе воли и двух витках медной проволоки.

Дужка, отчаянно цепляясь за ухо, напоминает альпиниста на последнем крюке: одно неловкое движение – и героический спуск на бетонный пол обеспечен. Но Валентина Михайловна не сдаётся! Она гордо несёт этот символ упрямства, будто говоря: «Молодые выбросили бы, а я ещё повоевать могу!»

И самое прекрасное – эти очки не просто носят, их переживают. Каждая царапина – как морщинка на лице: не дефект, а след жизни. Хотя, конечно, если присмотреться, можно заметить, что трещина на линзе идеально повторяет контуры её вечно недовольной брови. Совпадение? Не думаю.

Её прическа — "не доехавший стог" — была архитектурным чудом, будто её укладывали во время землетрясения, а потом ещё и проехали катком для пущей выразительности. Волосы — как у ехидны забыли, что такое расческа одни короче в других жвачка и сено как у старого козла в бороде. Волосы торчали во все стороны, словно пытались сбежать от хозяйки, но, увы, были прикованы к её голове лаками "Дешёвка" и "Отчаяние".

Чемодан Валентины Михайловны оклеенный газетой "Труд" (иронично, ведь Валентина Михайловна трудилась исключительно во имя всеобщего уныния), он скрипел, стонал и хрустел, будто внутри томились души не сдавших экзамен. На самом деле там лежала контрабанда советских учебников, которые она использовала не для просвещения, а для устрашения. "Вот по этим задачам учился ваш отец, а ты, даже дроби сложить не можешь при возведение в квадрат в корень!"

Истошная вонь исходящая от Валентины Михайловны перебивала даже ароматы дегустационного набора Гаврила Захаровича, тонким, но крайне въедливым напоминанием Коровьей стайки вместо одеколона — аромат, который мог бы стать оружием массового поражения, если бы не его локальная концентрация вокруг сиденья 13. Пассажиры предпочитали дышать через рукав, но Валентина Михайловна и не думала смущаться. Она гордилась этим амбре, словно это был естественный отбор: кто выживет в её ауре — тот достоин сдать контрольную.

Её планы были чернее её мыслей, а мысли — чернее школьной доски после её лекции о "нынешней деградации образования". Она мечтала испортить аттестаты "неродивым ученикам", обрамляя их оценки в стиле "вот тебе гадкий, мерзкий человечишка, мои не поступили, и ты не поступишь" — то есть так, чтобы даже отличники чувствовали себя мерзким ничтожеством, порожденным Валентиной Михайловной.

Валентина Михайловна Малакова – это ходячий педагогический кошмар, сатира на систему образования, которая терпит подобное, и урок цинизма для учеников общеобразовательной школы. Она считает себя богиней математики, а на деле – его гротескный антипод. Дети ее боятся, родители ненавидят шепотом, коллеги сторонятся. Но она держится, как скала, уверенная в своей исключительной правоте и неоцененном таланте. Ее главное достижение? Воспитание поколения, уверенного, что "педагог" – это ругательство.

И вот она ехала в этом автобусе, словно злой гений математики, готовая обрушить на мир новую порцию страданий. А чемодан скрипел в такт её мыслям, будто шептал: "Скоро… скоро они все познают мою власть…"

Казалось бы, даже автобус страдал от одного только ее присутствия, но, вздыхая, вёз её дальше. Потому что даже транспортная система не решалась высадить её раньше времени.

Водитель – нестареющий Володя Харьков, чья жизненная философия звучала как призыв к вселенской компактности: «Если не влезли — подожмите ягодицы! И не дышите глубоко минут пять!». С азартом искушенного фуражера, высматривал на каждой остановке потенциальных пассажиров, мысленно прикидывая их удельный вес и эластичность салона.

И тут его цепкий взгляд, как радар заблудшей души, выловил на обочине одиноко стающую даму, облаченную в кипенно-белое одеяние. Речь шла о женщине, чьи эпические габариты местные остряки, скрепя сердце и сглатывая комок в горле, добродушно сравнивали с новеньким, только что с конвейера сошедшим элеватором – этаким монументом сельхозпереработки. Даму, перед чьим величественным силуэтом трепетали амортизаторы и капитулировали даже самые вместительные седаны – другие водители, бледнея, отводили глаза и жали на газ, мысленно сверяясь, покрывает ли страховка такие нагрузки. Решение Володи созрело молниеносно – что-то среднее между подвигом и актом отъёма брошенной наживы, но с запахом безрассудного самоубийства. С грацией новогодней ёлки, которую везут в переполненном автобусе он виртуозно притормозил своего стального коня прямо перед ней, подняв такую тучу персти, что пролетавший мимо воробей откашлялся, чихнул и на мгновение, от ударившей в голову пыли, задумался о смене места жительства из-за сомнительной экологии.

– Заходите, красавица, места – как в царских палатах! «Хватит всем!» —залихватски прокричал Володя Харьков, одновременно нервно косившись на амортизаторы, которые под белым одеянием Насти внезапно сдулись от ужаса, издав тонкий предсмертный писк.

Настя Кираснова, могучий титан в человеческом обличье, совершила свой величественный шаг в салон. Маршрутка качнулась, заскрипела всем, чем только можно, и накренилась так резко, словно «Титаник» только что ощутил поцелуй айсберга где-то в районе ватерлинии. Пассажиры синхронно втянули животы до позвоночника, а пёсель деда Пети, маленький нервный комок шерсти, забился в истерике под сиденьем, требуя немедленной эвакуации и, возможно, сеанса у собачьего психотерапевта.

– Ой, простите, добрые люди! – озарила салон ослепительной улыбкой Настя, устраиваясь на месте, которое конструктор когда-то скромно рассчитал на пару тощих студентов и их кота в переноске.

– Вчера пирожков с капустой чуток перебрала. Ну, штук десять. С картошечкой.

Бабушка у окна, прижатая к стеклу щекой, неистово крестилась и шептала: «Это оно, родимые. Конец света приехал. Но хоть не пешком, слава Тебе, Господи...».

Студент, превратившийся наполовину в бесформенный баул под ее левым боком, пытался дышать через раз, мечтая о кислородной подушке и выпавшем зубе мудрости. Дед Петя, втиснутый своей болонкой-революционеркой в угол окна так, что та теперь напоминала пушистый барельеф, флегматично процедил сквозь щеку: «Зато, как говорится, в тесноте да в обиде, но хоть тепло. Прямо как у Шарика в будке. Только теснее и запахи... насыщеннее».