Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

И вот, окончательно устав от пыток огорода, коровы Апрельки, вечно заглядывающего в огород соседа Кольки ГорЛового, его туалетных оккупаций и тётки-груши с её философией, Гаврил Захарович однажды вечером сидел на крыльце. Лиля Васильевна стояла рядом, держа в руках пустую банку с рифлёным донышком и смотрела в сторону коровника, откуда доносилось победное мычание — Апрелька только что сожрала очередную порцию капусты, выращенной кровью и потом. Колька ГорЛовой, сидя на своём троне, громко кряхтел и пытался поджечь газету прямо в туалете, чтобы «света было побольше для чтения». И тут Гаврил Захарович сказал то, что зрело в нём три последних года:

— Лиля, а давай-ка мы в этом году точно поедем. На Кубань. К свояку. Плевать на огород. Плевать на Апрельку. Плевать на Кольку. Пусть хоть трактор Серя-Вася нам в забор въедет.

Лиля Васильевна, женщина суровая, но справедливая, помолчала минуту, потом перекрестилась на восток (почему-то именно на восток, хотя Кубань на юге) и выдала:

— Едем. Но сначала надо решить, на кого оставить это безобразие.

Переглянулись. Решение пришло мгновенно. Из двух зол выбирают меньшее. Вариант первый: Колька сам залезет и начнёт хозяйничать, когда они уедут. Вариант второй: сказать Кольке прямо, дать ему самогона за присмотр — тогда он хотя бы будет чувствовать ответственность. Выбрали второе, предварительно заперев сарай на три замка и спрятав Апрелькины рога (в прямом смысле — Лиля Васильевна на всякий случай напилила веток и загородила калитку).

Кольке ГорЛовому провели инструктаж. Лиля Васильевна стояла с перечнем, похожим на план военной операции. Гаврил Захарович держал перед собой ящик «Абазинской бормотухи» — собственного производства, двойной перегонки, с секретным ингредиентом из соседских яблок.

— Колька, слушай сюда, — строго начала Лиля Васильевна. — Корми кур. Два раза в день. Не надо поить их своей мочой, они и так нестись перестанут от страха. Апрельку подоишь утром и вечером. А то вернёмся — она тебя сама подоит, и не тем местом. В огород не заходи, а то примем за сорняк и выдернем вместе с лопухами. Понял?

Колька кивал, икая, и смотрел на ящик с «бормотухой» глазами ребёнка, которому пообещали целый новогодний подарок. Хотя в глазах читался и ужас человека, впервые увидевшего вблизи живое коровье вымя. Гаврил Захарович добавил:

— За ящик отвечаешь головой. Не выпей всё в первый же день. Растяни удовольствие. Ну и банки потом верни. Все до единой. С рифлёным донышком. Я их пересчитал.

Для надёжности написали расписание на холодильнике, прямо на магнитике с видом Парижа: «Понедельник: Апрелька. Вторник: Апрелька. Среда: Апрелька. Четверг: Апрелька и куры (не перепутай). Пятница: Апрелька и если останешься жив — полей огурцы ведром воды. Суббота: отдых (от Апрельки не отдыхать). Воскресенье: молись, чтобы мы поскорее вернулись». Колька клятвенно пообещал, что справится, хотя его левая рука уже тянулась к ящику.

Сборы начались за месяц. Лиля Васильевна, как шершень на варенье, носилась по дому: «А вдруг на Кубани похолодает? Шерстяные носки брать! А вдруг банкет? Платье с рюшами! А вдруг чача крепкая? Аспирин! А вдруг Свояк устроит экскурсию в горы? Ботинки на платформе! А вдруг там, как у нас, гнус? Репеллент! Нет, два!» Чемодан набила так, будто не на пару недель, а в кругосветку на плоту собрались. Гаврил Захарович робко предложил: «Может, возьмём зубную пасту вместо третьего утюга?» — «Ты что, там у Свояка утюг сломается, а мы будем ходить в мятых рубахах позориться?!» Пришлось Гаврилу Захаровичу сдаться — везут утюг. И ещё гладильную доску. И штопор (Кубань, чача — не шутка). И запасную банку тех самых окаменевших огурцов, чтобы Свояк знал, каково это — сибирское долголетие в рассоле.

А Гаврил Захарович тем временем развернул бурную деятельность в бане. Сибирский алхимик-любитель ввязался в авантюру благородную и пастеризованную: нужно было подготовить подарок Свояку. Не ехать же с пустыми руками? Свояк, понимаете ли, с Кубани, а угостить его нечем, кроме как воспоминаниями о советском изобилии. Пришлось вспомнить «древнее искусство», которое наши предки изобрели, пока медведи на балалайках им аккомпанировали, и завещали эту великую тайну сохранять, как строительство пещеры Конданы в Махараштре. Самогоноварение — это вам не шашлык мариновать! Тут нужны навыки партизана: прятаться от жены, соседей и участкового Малинкина, который появлялся ровно тогда, когда брага начинала благоухать «ароматом» прокисших надежд. Баньку подтапливал ежедневно — не столько для чистоты тела, сколько для маскировки. Лиля Васильевна уже подозревала неладное: «Ты чего это баню по десять раз в день паришь? Аль опять с друзьями-алкашами эксперименты ставишь?» Гаврил Захарович уверенно отвечал: «Дорогая, я духовно очищаюсь перед дальней дорогой!» А сам про себя думал: «Очищаю, да… Спирт-ректификат от сивушных масел». Лиля Васильевна, правда, уже мыслями была на Кубани — и видимо, мечтала поскорее сбежать от «творчества» мужа к тёплому морю и нормальной чаче.

Название для своего шедевра Гаврил Захарович придумывал, как Бродский стихи. Нужно ведь, чтобы отражало «сибирский характер» — то есть, чтобы после первой стопки ноги отнимались, а Колька ГорЛовой, попробовав, с уважением шептал: «Это ж тебя, Гаврил Захарович, в Арктике греть будет!» Варианты были: «Енисейский Угар», «Медвежья лапа», «Сибирский Хирург» (потому что режет без наркоза), но остановился на «Абазинская бормотуха». Звучит солидно, как марочное вино, а не как продукт тайных ночных бдений с перегонным кубом из старой скороварки. Лиля Васильевна, услышав название, фыркнула: «Розлив… У тебя даже чайник накипь испорченную не розливает!» Но критиков не слушают — их топят в бочке с брагой. Главное — не уронить честь перед кубанскими казачками. А то Свояк хлебнёт «розлива», да и скажет: «У вас, северян, и самогон жидкий, как слёзы от коммуналки!» Пришлось в рецепт добавить «сибирской души» — то есть, яблок с участка соседа (того самого Васьки-бездельника). Он, кстати, до сих пор не понял, куда делся его урожай. Напиток получился. На вкус — как удар кувалдой по печени, зато после третьей стопки Лиля Васильевна стала напоминать Софи Лорен. Колька ГорЛовой, которому дали попробовать на пробу (бесплатно, естественно, в качестве аванса), после первой же рюмки прославил «Абазинский розлив» в ранг легенды посёлка. Он сначала заплакал, сказал: «Гаврил Захарович, вы бог», потом попытался станцевать лезгинку, споткнулся о собственную штанину и уснул лицом в миске с солёными груздями. Милиция, правда, до сих пор ищет того, кто подбросил бутылку с надписью «Элитный эксклюзив» в опорный пункт. Говорят, участковый Малинкин после пробы заявил, что «это хуже, чем тувинскую свадьбу разнимать». Ну что ж, искусство требует жертв. Главное — чтобы Свояк остался доволен. Ну или просто потерял дар речи. Неважно. В Сибири выживает сильнейший, а преставиться старейший. И тот, у кого самогон крепче.

Глава 2. Когда время превращается в кисель

Лиля Васильевна каждое утро теперь начинала не с будильника, а с персонального обратного отсчёта, висевшего в воздухе, как приговор с отсрочкой: «Через 5 дней, 4 часа и 10 минут выезжаем!» Фраза звучала с интонацией командира космического корабля перед стартом, хотя пунктом назначения была не лунная база, а кубанская родня, где их, как она сама же и утверждала, будут опознавать не по паспортам, а по внешнему виду. Впрочем, ровно в три часа ночи за три дня до отъезда она всё равно вскакивала в холодном поту и орала в темноту: «А загранпаспорта-то взяли?!». На что Гаврил Захарович, не размыкая век, резонировал из-под одеяла: «Мы едем к родне, а не в Швейцарию! Там нас без визы признают… по запаху абазинской бормотухи и выражению хронического счастья на лице. Спи, ликвидатор моей нервной системы!»

Последние дни перед отъездом тянулись, как резиновые сапоги по густой, засасывающей грязи. И если Гаврил Захарович ещё как-то, посредством дегустации продукции стратегического предприятия «Абазинский розлив», справлялся с синхронизацией времени и пространства, то Лиля Васильевна перешла со счёта на дни в счёт на секунды. Всем доподлинно известно: если не ждать, пока чайник закипит, а стоять над ним с гипнотизирующим взглядом, он закипает в два раза дольше. С секундами та же история. На работе её начальник, прознав про отпуск на Кубани, внезапно извлёк из закромов души «сверхсрочный проект» — «вручную перекопать лопатой весь лесной массив Таштыпского района для профилактики пожарной безопасности». А Гаврил Захарович в это время уже мыслями не просто парил, а совершал фигуры высшего пилотажа в кубанских степях, лежа на диване и сияя, как сытый кот, уронивший банку сметаны, и в итоге на каком-то путевом листе, вместо производственной графы «3 куба леса», аккуратно вывел: «3 литра чачи». Документ, до сих пор где-то в бухгалтерии гуляет как образец альтернативной экономики.

За день перед отъездом дом превратился в филиал хаоса и учёта материальных ценностей. Лиля Васильевна на три раза пересчитала и благословила чемоданы, узлы, свёртки, провизию в дорогу, бутерброды с котлетой толщиной в тракторную гусеницу, банки солений и термос с чаем такой крепости, что от него ложка стояла, а чайная заварка грозилась прорасти. Среди трёх пар шерстяных носков, гладильной доски, двух утюгов (один запасной, на случай если первый дезертирует) и литровой банки с огурцами, покоился артефакт — пустая, чисто вымытая, почти стерильная банка с овальным горлышком и зелёной крышкой. Очень удобная банка в подарок. Ею не один десяток лет пользовались, и она повидала всё: от малинового варенья до черновиков стихотворений, от забытого компота до хранения мелочи. Лиля Васильевна, упаковывая её как реликвию, изрекла сакральную формулу: «Добро должно ходить по кругу». Круг замкнулся — банка возвращалась на историческую родину, в сторону южного солнца, кубанского борща, чачи и абсолютного, ничем не замутнённого, божественного ничегонеделания, за которое они с Гаврилой Захаровичем заплатили годами сибирского огородного рабства и регулярными унижениями перед коровой Апрелькой.

Лиля Васильевна торжественно, как свиток с законами Хаммурапи, сунула Кольке последний инструкционный список и строго, с материнским металлом в голосе, сказала:

— Если Апрелька подоит тебя — не жалуйся. В конце концов, это твоя карма. Если что с огородом — дело житейское, переживём.

Колька кивнул с видом посвящённого в тайну рыцаря, спрятал список за пазуху и, в силу магических законов своего организма, тут же его потерял, потому что в кармане его штанов зияла дыра, по своим размерам сопоставимая с кротовой норой. Но, надувая щёки от осознания собственной значимости, он авторитетно заявил: «Всё будет в шоке. Я — челдобрек ответвленный. Я вам с урожаем помогать буду. Я даже помидоры с огурцами съесть могу, если в нечестном бою у Апрельки отвоюю». Гаврил Захарович тяжело вздохнул, окинул хозяйство взглядом полководца, проигравшего битву, перекрестил Кольку на всякий случай — вдруг божественное вмешательство окажется расторопнее милиции, — и ещё раз оглядел огород, где уже наливались тихой, беспощадной злобой кабачки, а крапива нагло подбиралась к самому крыльцу с явным намерением захватить власть и установить режим всеобщего засилья сорняков. Он перевёл взгляд на Кольку, который уже пытался подоить кошку Мурку, на гордые двухместные туалеты, стоявшие как символ супружеской солидарности, и на Апрельку, чей монументальный силуэт замер на холме, словно памятник коровьему беспределу и абсолютной уверенности в завтрашнем дне.

Вечером, после нескончаемого, как бюджетный дефицит, обвала недовыполненных дел, Гаврил Захарович с Лилей Васильевной улеглись пораньше. Укрытый одеялом, словно саркофагом египетского фараона, Гаврил Захарович с ужасом понимает, что сон — это миф, придуманный людьми, у которых нет завтра никаких важных событий. Мозг, будто гиперактивный тамагочи, настойчиво требует внимания, перебирая варианты катастроф: «А вдруг проспишь? А если всё пойдёт не так? А если забыл, что именно ты забыл? А вдруг все внезапно поймут, что ты на самом деле не умеешь гнать хороший самогон, и это окажется твоим главным секретом жизни?» Подушка нагрелась до состояния лавы, одеяло проявляло коварство: то душит в жарких объятиях, то предательски недостаёт до плеча, а ноги, как два несговорчивых дипломата, никак не могли найти «то самое» положение. Гаврил Захарович пересчитал всех овец в регионе, включая тех, что уже мигрировали в свой овечий рай. Он медитировал, дыша как тибетский йог на кофеине, и даже отчаянно представлял себя кристально спокойным, но внутренний голос не унимался: «О, кстати, помнишь тот неловкий момент в 1987 году? Давай-ка прокрутим его на повторе, прямо сейчас, с новыми подробностями!»

Утро подкралось не просто незаметно — оно напало исподтишка. Гаврил Захарович проснулся (хотя толком непонятно, спал ли он вообще или просто выпал из реальности в состояние глюка), с лицом, похожим на тесто после неудачного эксперимента, и с мыслью о долгожданной поездке. Оказалось, долгожданный день наступил внезапно, словно зима в Сибири без дров и сена. День, которого так долго ждали и к которому так истово готовились, явил себя, словно очередная серия «Богатые тоже плачут» после длинных выходных. К слову, сериал всегда ждали с трепетом, как пенсионер почтальона с пенсией. «Общественное российское телевидение», словно Нина Григорьевна - строгий учитель русского языка и литературы из абазинской СОШ 5, решило, что выходные — не время для слёз, интриг и внезапных возвращений «умерших» персонажей. В субботу и воскресенье все должны страдать по-настоящему: без сериалов, зато с семьёй, огородом и осознанием, что завтра снова на работу. Надо сказать, ОРТ рассудило мудро: «Зачем транслировать драму, когда люди и так в глубоком стрессе от родственников, огорода и хозяйства?» В будни — другое дело: после трудового дня зритель готов прильнуть к экрану, дабы отвлечься от мыслей о бренности бытия. Рейтинги взлетают, как курс доллара в кризис, а рекламодатели радостно потирают руки. Сериалы подождут, как нервная система пенсионера.

Итак, утро поездки, которое всем своим запалом должно было напоминать, что просыпаешься с чувством, будто выиграл в лотерею, на самом деле напомнило, что билет ты вообще никогда в жизни не покупал. Ох уж это утро, начавшееся с вселенского хаоса. Будильник, который должен был преданно разбудить в пять утра, видимо, решил, что сегодня — его законный выходной, либо просто счёл свою миссию бессмысленной перед лицом надвигающейся неизбежности. Впрочем, разница невелика, потому что в 5:30 Гаврил Захарович с Лилей Васильевной ещё сладко спали в позе двух вопросительных знаков, а в 5:32 уже метались по квартире, как угорелые тараканы после внезапного включения света.

В общем, утро началось с громогласного, почти оперного вопля: «Ганя, ди гидрид твою карбонат, какого выхухоля ты меня не разбудил!». Гаврил Захарович с Лилей Васильевной синхронно взлетели с кровати, как ошпаренные, когда мозг наконец осознал, что в комнате подозрительно светло, а проклятый будильник молчит, как партизан на допросе. «СОРОК МИНУТ НАЗАД ДОЛЖЕН БЫЛ ЗВОНИТЬ!» — всхлипнул Гаврил Захарович с выражением лица человека, видящего воочию свою немедленную и мучительную казнь без суда и следствия. Лиля Васильевна уже металась по комнате, пытаясь натянуть платье наизнанку и одновременно сунуть зубную щетку в рот, бормоча что-то про «последний автобус», «опоздание на единственный за всю жизнь отдых от вас, дураков» и «гибель всего живого на планете и конкретно в этом доме». На кухне царил ураган: тюбик пасты был жестоко распорот и выпотрошен, вода из умывальника хлестала, как в эпицентре тайфуна. «Паспорта! Паспорта где?!» — голос Лили Васильевны достиг ультразвуковых частот, от которых у соседских собак заложило уши. «Чемодан! Ты чемодан с образцами грунта видела?!» — орал в ответ Гаврил Захарович, роясь под кроватью в поисках носка, который, по всем известным законам физики, обязан был испариться в иное, параллельное измерение. Они сталкивались лбами в дверном проеме, роняя вещи, остатки достоинства и беря новые высоты паники, мысленно уже сочиняя оправдания уровня «сосед съел все документы, нам очень жаль».

Пять часов тридцать две минуты — наступила первая стадия осознания катастрофы.

— Где мои носки?! — орёт Гаврил Захарович, роясь в шкафу с такой яростью, будто ищет там чертежи вечного двигателя.

— Да и-ти-ть-твою шахтёра-мать, ты можешь сам собраться нормально, Гаврил Захарович! Я же тебе вчера чистые носки на кровать положила! Ты чё, глаза коптилкой проел? Чистые носки на кровати лежат, белые, наглаженные, а ты эти, блин, дырявые, как решето, на пятки напялил — да у них дыра размером с твоё чувство стиля! — Носки, конечно, торчат дырой кверху, будто флаг сдающегося разума.

— Лиля Васильевна, может, хватит уже в чемодан тапки совать? Ты там щётку зубную, как заложницу, между резиновыми каблуками зажала! — кричит Гаврил Захарович, пытаясь засунуть в сумку утюг, забыв, что он всё ещё предательски воткнут в розетку.

— Ах ты, жопа горького огурца! — взрывается Лиля Васильевна. — Кто горячий утюг с проводом в чемодан пихает? Ты чё, розетки в поезде ждёшь? Думаешь, там люкс с электропитанием для глажки портянок?!

— Ну вот, один носок есть, а второго нет! Вселенная смеётся надо мной!

— Надень тот, что есть, а второй… с другой партии бери! Ты не на балет едешь, а в Абакан!

5:32 — чайник на плите фыркает, как обиженный паровоз, потому что Лиля Васильевна в суматохе забыла долить воды, и теперь его пустое нутро раскаляется до температуры межпланетного корабля, входящего в атмосферу. Гаврил Захарович, уже с одним носком, пытается открыть холодильник ногой, потому что руки заняты чемоданом и частично душевным раздраем.

— Ты завтрак брала?!

— Какой завтрак?! Мы проспали! Шустрый ты, как твоя Апрелька на водопое!

— Ну хоть бутерброд…

— Бутерброд — это хлеб в одной руке и огурец в другой. Пока бежишь — совмещаешь! В дороге и не такое глотали!

И вот, когда Гаврил Захарович в отчаянии грохнулся на диван, готовый звонить свояку с последней исповедью, его взгляд упал на старые добрые настенные часы с кукушкой, которые ещё его дед завещал похоронить вместе с ним, но они банально не вошли в гроб по габаритам. Стрелки невозмутимо показывали на отметке «4:48». Гаврил Захарович моргнул. «Лиль…» — хрипло начал он. «НЕ МЕШАЙ, Я ПОМАДУ ИЩУ!» — пронеслось из спальни с интонацией банши. «Лиль, глянь на часы». «КАКИЕ ЕЩЁ ЧАСЫ?! У НАС УЖЕ…» Она вылетела в зал, готовая к бою, словно фурия, и замерла, уставившись на циферблат. Молчание. Густое, как арахисовая паста, забытая на дне банки. «Они… стоят?» — прошептала Лиля Васильевна. Гаврил Захарович, как сомнамбула, потянулся к будильнику, валявшемуся на полу. Яркий цифровой циферблат неумолимо показывал: «5:32». Они переглянулись. В глазах читался немой вопрос: «Если часы ещё вчера встали в 5:32, а сейчас на часах 4:48…» Арифметика удара молнии: 4:48 минус 5:47 — это час. Целый. Час. Не опоздание. Не крах. Не остановка сердца. Хаос вокруг внезапно обрёл сюрреалистичную, почти музейную тишину. Гаврил Захарович осторожно вынул зубную щетку из кармана пижамных штанов. Лиля Васильевна медленно сняла одну туфлю с левой ноги и один кед с правой. «Значит…» — начал он. «…у нас есть время…» — продолжила она. «…на сборы?» — закончили они хором, словно два артиста, репетирующие финальную сцену пьесы.

И вот они уже сидят на кухне, как два выброшенных штормом на берег счастливца, смотрят, как мирно и даже уважительно закипает чайник. Пока Лиля Васильевна священнодействовала с заваркой, Гаврил Захарович, движимый внезапным приливом благодарности к судьбе и необходимостью срочно утилизировать накопленный стресс, ловко сунул руку за посудными принадлежностями, стоявшими в шкафу, и нащупал идеально мимикрированную ёмкость. Оттуда, из тайника, проверенного годами тихого супружеского противостояния, появилась приплюснутая фляжка с мутноватой жидкостью — его личный «ПВЗ» (По возможности быстро прикосновенный запас самогона), надёжное средство от любых жизненных передряг, включая внезапные перемещения во времени. Час — это целая вечность, когда ты только что пережил локальный апокалипсис. Он, пытаясь действовать незаметно, плеснул себе в чайную чашку добрую стопку, на миг встретился взглядом с Лилей Васильевной, но та лишь едва заметно покачала головой — без обычного гнева и готовности к санкциям, а с пониманием: утро и впрямь было уникальным. Гаврил Захарович сделал глоток. Тёплая волна разлилась по телу, окончательно растворяя остатки паники и привнося в душу почти буддийское приятие неизбежного. А старый будильник молчаливо свидетельствовал: он геройски пал в бою со временем ровно 12 часов назад, подарив своим хозяевам утро веселья в стиле «мы все умрём!», а теперь — внезапный бонусный уровень спокойствия.

Но расслабляться было рано. Ещё пару часов назад Гаврил Захарович и Лиля Васильевна были бы готовы собраться и мчаться за какие-то пару минут, но, поймав дзен, обнаружили, что и двух запасных часов оказалось катастрофически мало для спокойных сборов. 6:46 — стратегическое расчётное время выхода, чтобы успеть добежать до остановки, не подорвав здоровье окончательно.

— Ты точно всё взяла? — спрашивает Гаврил Захарович, нервно дёргая дверь, будто проверяет её на прочность перед штурмом.

— Да кто его знает, не было времени собраться и подумать, — честно вздыхает Лиля Васильевна. — Потому что иначе было бы слишком просто, и жизнь утратила бы вкус.

6:51 — выскакивая из двора с таким видом, будто за ними гонится рой разъярённых пчёл. Волосы Лили Васильевны торчат в разные стороны, как у ежа после грозы, а Гаврил Захарович пучит глаза, словно базедовик в стадии обострения. Сосед, отправляющий стадо коров на пастбище, снисходительно, с ленцой заправского ковбоя, наблюдает за этим марафоном.

— В отпуск собрались? — ухмыльнулся он, опершись на палку.

— Нет, просто решили пробежаться с чемоданами для драмы! — кричит ему в ответ Лиля Васильевна, спотыкаясь о дорожные ямы и не теряя присутствия духа.

6:56 — по пути Гаврил Захарович хватается за грудь, как кардинал Ришелье в момент интриги.

— Что-то я забыл! Билеты есть?!

— Да! — торжествующе достаёт их Лиля Васильевна вместе с паспортами, размахивая ими как флагами победы.

— Слава богу, хоть что-то по плану. Значит, шансы на успех резко повышаются до 7 процентов.

7:03 — дорога до остановки показалась длинной, как лекция по квантовой физике в исполнении сильно заикающегося профессора. Страдальцы-путешественники начали великий поход из Абазы в сторону Москвы, а там, глядишь, и до Кубани рукой подать. Проблема была в том, что прямого сообщения между Абазой и железнодорожным вокзалом в сторону Москвы не существовало в природе — видимо, местные транспортные власти рассудили, что счастье должно быть труднодостижимым, а иначе какой в нём смысл? Поэтому путь лежал через Абакан, но и тут ждал сюрприз: прямого маршрута из «Заречки», где, как известно, живут только самые стойкие и отчаянные, до Абакана тоже не было. Видимо, чтобы отсеять дикарей ещё на подступах к цивилизации и проверить их на готовность к любым капризам судьбы.

Приходилось выкручиваться, как настоящим героям-первопроходцам. Вариант первый: служебный «Леспромхозовский» автобус, который вечно был забит под завязку школьниками-халявщиками. Их родители свято верили, что, давая деньги детям на маршрут «Мичурина», они их переоценивают, потому что детская смекалка всегда найдёт способ добраться до школы бесплатно и быстрее, а на сэкономленные деньги приобрести по пути жвачку не ради самой жвачки, а ради драгоценного вкладыша. Вариант второй: «на перекладных» — звучит романтично, но на деле означало, что ты то везёшься на попутке с Баян-Баянычем, который везёт картошку и почему-то уверен, что ты ему должен за проезд в два-три раза дороже маршрутного автобуса (от чего зависела цена, он и сам не знал, но держал марку), то трясёшься в телеге, запряжённой Серей-Васей, которая явно мечтает о пенсии, мило расспрашивая пассажиров обо всём на свете, при этом не забывая нелестно «проанализировать» всех выходящих и каждого, кто не подсел к нему. Вариант третий: более цивилизованный, но не менее экстремальный — рейсовый автобус ЛиАЗ, он же «Мичурина», он же «лучший способ проверить, насколько крепко у тебя держатся зубы и вера в человечество».

В общем, на бесплатный автобус Гаврил Захарович и Лиля Васильевна традиционно не успевали — ноги короткие, а будильник видимо не звонил «на окончательное истощение нервной системы», ну и просто судьба такая. Но не беда! Ведь следом уже подкатывал легендарный «Мичурина» — автобус, названный в честь улицы, на которой, как гласила молва, когда-то росло мифическое дерево, дарующее бесконечное терпение тем, кто ежедневно толкался в его салоне. Но вот они на месте. Чемоданы целы, носки, хоть и разные по цвету и габаритам, но на ногах, билеты и паспорта на месте. Распахиваются двери почти уезжающего автобуса, и вот, казалось бы, наконец-то можно перевести дух, как вдруг — о ужас! — Гаврила Захаровича осенило: «А где же мои стратегические запасы? Те самые, что в кустах у гаража припрятаны на чёрный день?» И понял он, что чёрный день настал прямо сейчас. Сердце застучало, как у бешеного бурундука, ноги засеменили с частотой крыльев колибри, и он судорожно рванул вперёд к водителю с неожиданной для всех просьбой подождать одного-единственного пассажира, а именно его самого…