Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

Развернулся Гаврил Захарович с такой скоростью, что асфальт, если присмотреться, действительно задымился, и помчался обратно к дому. Лиля Васильевна, застрявшая в проходе автобуса, даже глазом моргнуть не успела, как её благоверный исчез в облаке пыли, оставив после себя лишь силуэт, как в мультфильмах.

— Что ж ты гад делаешь!? Ты куда рванул!? Вернись сейчас же, маршал Груши недоделанный! «Мичуринский» автобус ждать твоего Ватерлоо не будет! Улитка беременная! Ягайло похмельный — ты слышишь, чего говорю! Вернись сейчас же! Мамай Куликовскую просрал, ты «Мичуринский» просрёшь! Черепаха хромая! Или ты сейчас же садишься в автобус — до автовокзала, или на кол — до макушки! — гремело из салона, создавая пассажирам незапланированный, но высокохудожественный перфоманс.

Не прошло и четырёх минут, как алкомарафонец Гаврил Захарович уже был на месте тайного схрона, ловко, как спецагент, извлекая из-под старой покрышки две заветные бутылки. Душа, однако, требовала жеста. Широкого, щедрого, спонтанного — чтобы оправдать своё внезапное бегство перед пассажирами ждущего автобуса не жаждой алкоголя, а чем-то более возвышенным, якобы забытым подарком для свояка. Его взгляд, блуждающий в поисках вдохновения по хозяйству, упал на чучело глухаря на веранде. Оно ютилось на верхней полке, рядом с пасхальным набором 1984 года и стопкой журналов «Здоровье». Как, когда и зачем оно здесь оказалось — было тайной, покрытой мраком пыли слоем в добрый миллиметр. Чучело глухаря когда-то тысячу лет назад выполненное каким-то местным мастером, забытое, подаренное, передаренное и снова забытое. Кем, когда и как именно оно попало в дом, не помнили ни хозяева, ни кто бы то ни было. Лиля Васильевна утверждала, что его подсунул её двоюродный дядя после ремонта, «чтобы не пропадало». Гаврила же клялся, что это трофей соседа-охотника, отданный в счёт карточного долга. Сосед, впрочем, три года как переехал в Красноярск, а дядя уверенно путал глухаря с павлином. Так что птица была безродной, вечной, как мамонт. Время обращалось с ней без малейшего пиетета: часть перьев на брюхе облезла, обнажив жалкую тряпичную плоть; хвост, когда-то гордый веер, напоминал обтрёпанную метлу; но главным было лицо, вернее, морда. Кривоватый клюв придавал выражение идиотской надменности, а стеклянные глаза, посаженные пьяным таксидермистом, смотрели в разные стороны: один — на Гаврилу Захаровича, второй — на бутылку «Абазинской бормотухи». С довольной ухмылкой.

И тут Гаврилу Захаровича осенило. Он подарит это чудо Свояку! «Не киснуть же добру!» — подумал он и, придав лицу выражение олимпийского спокойствия, на махнув пару стопок для храбрости, снова понёсся к остановке. Ведь Свояк ценит старину и природу, у него на даче висит коса времён Бородинской битвы и стоит нерабочий кассетный магнитофон «Электроника». Глухарь станет жемчужиной его коллекции! Мысль была настолько блестящей, что Гаврила, не раздумывая, схватил глухаря. Прикосновение к чучелу вызвало облако вековой пыли, от которого он чихнул три раза подряд. Птица оказалась на удивление лёгкой и хрупкой. Облезлый хвост зацепился за рамку с фотографией, но Гаврила рванул его с решимостью коровы Апрельки, съедающей соседскую капусту. Глухарь был освобождён из плена пыли. Обратный путь к автобусу занял считанные минуты. Всё это время Гаврила Захарович репетировал речь вручения: «Вот, дарю тебе частицу нашей истории… Местный мастер… Глубокий символизм…» Он уже видел глаза Свояка, полные благодарности.

Лиля Васильевна тем временем запугав пассажиров автобуса своим взъерошенным видом, оправдательно вздыхала на возгласы недовольных и уже опаздывающих по своим делам людей: «Извините, это не он автобус задерживает, это автобус его задерживает — он же у нас главный по проверке терпения пассажиров! Вот стоит, считает, сколько человек мысленно его прокляли, а как достигнет критической массы — сразу поедем! Ну или он просто забыл, куда собирался: то ли в автобус зайти, то ли из него выйти, то ли вообще не его маршрут, но он стесняется признаться. А может, это социальный эксперимент — как долго водитель будет держать дверь открытой с повисшей в проходе и не жалеющей себя Лилей Васильевной, если старательно делать вид, что вот-вот найдёшь проездной в недрах чемодана? В общем, не переживайте, граждане пассажиры, ещё пара минут, и он либо сядет в этот автоебус, либо мы все дружно решим, что он — неотъемлемая часть «Заречки», и поедем дальше. Спасибо за ответственность и понимание!»

И вдруг — БУМ! — на порог автобуса вваливается, красный как рак, но сияющий, будто пингвин на вершине своего успеха, — чуть косолапя, но с непоколебимым величием, Гаврил Захарович!

— Прости, дорогая, задержался… — тяжело дышит.

— Опять полихеция осложнённая дроботухой?! — грозно спрашивает Лиля Васильевна, сужая глаза до размеров бойниц.

— Да нет же! — хитро улыбается он и достаёт из-за пазухи бутылку. — Это я… минералку забыл! Надо же в дорогу пить что-то полезное!

Лиля Васильевна смотрит на бутылку, на мужа, на вторую бутылку, торчащую из кармана… и просто с тихим героизмом закрывает лицо ладонью. Маршрутка трогается, а Гаврил Захарович, довольный, как крокодил после удачной охоты, уже наливает «минералочку» в стаканчик и выдаёт умозаключение: «Настоящий мужчина всегда найдёт время для бутылки «минералочки» и догонит уезжающую жену. Главное — правильно расставить приоритеты!»

И вот, полные надежды и слегка придавленные локтями соседей, Гаврил Захарович и Лиля Васильевна устремились в его объятия, мечтая о том дне, когда наконец-то изобретут телепорт. Или хотя бы добавят ещё один автобус по маршруту Абаза – Абаза-заречная.

— Ну что, — ухмыльнулась Лиля Васильевна, — хорошее начало отпуска, да?

— Зато такое приключение в подарок и воспоминания в копилку, главное, чтобы обратный рейс мы тоже так весело не проспали, — фразёрствует Гаврил Захарович.

— Проси пардону у пассажиров! — запальчиво рецитирует Лиля Васильевна.

— Внимание, внимание, граждане Вселенной, жители диванов и герои кухонных сплетен! Сегодня, в этот великий день, который, кстати, вы могли пропустить, утонув в бесконечной рутине забот, Я, Великий и Ужасный Опоздунь, совершил невозможное! Я сделал ЭТО! Моя миссия завершена! Мои враги повержены! Мои носки наконец-то нашлись под кроватью! Торжествуйте, ибо: Я пережил фыркающий на всех чайник и не объявил войну будильнику. Я закончил проект всей моей жизни под названием «Абазинский Розлив», который тянул меня как студент сессию. Я доказал, что могу быть спортивным, даже если моя походка до сих пор состоит из скачков австралопитека. Пусть гремит салют из конфетти или хотя бы из крошек от печенья!

Пусть ликуют мои чемоданы и носки, которые наконец-то вдохнут прекрасный воздух свободной Кубани! Я стою на вершине своего успеха, как пингвин на айсберге — немного неуклюже, но с достоинством. Славьте меня! Гений, миллиардер, плейбой, филантроп… Ну ладно, хотя бы одно из этого.

— Ой сядь, успокойся уже, не паясничай! — обрывает поток красноречия жена.

Автобус «Мичурина – ГРП» плыл по асфальтовой реке, наполненный смешанными ароматами дешёвого одеколона «Шипр», «Тройной», вчерашней селёдки и тщетных надежд. В самом его нутре, на сиденье, отчаянно скрипящем под его нелёгкой ношей, восседал Дед-Никифор. Лик его излучал праведность, высеченную временем и, возможно, лёгким подпитием, а внутренний диалог, судя по его артикуляции, был громче рёва подержанного двигателя «ЛиАЗа». На груди поблёскивал массивный крест, размером с дверную ручку. Гаврила Захарович, титан подпольного употребления горячительных напитков и виртуоз маскировки под законопослушного пенсионера, пропустив Лилю Васильевну немного вперёд и втиснутый рядом с Дедом, уютно устроился, нервно потирая руки с видом человека, ожидающего не зарплату, а скорее конца света. Или, на худой конец, конца бутылки.

Пассажиры, которым не досталось сидячих мест, пессимиздели стоя в полупереполненном автобусе ЛиАЗ-677 маршрута «Мичурина» — этом реликте эпохи развитого социализма, который трясло так, будто он не ехал, а отчаянно пытался вытряхнуть из себя душу прямо на ходу. Сквозь стёкла, заляпанные грязью с художественной беспорядочностью абстракциониста, смутно проступал серый, как настроение понедельника, пейзаж проезжаемых улиц. А из динамиков, похожих на дуршлаги, хрипело что-то среднее между «Ласковым маем» на последнем издыхании и помехами «Европы плюс», словно радио пыталось решить экзистенциальный вопрос: «Кто я?» В кармане Гаврилы зловеще позванивал хор стеклянных теноров, один баритон и пара сопрано, и потрёпанный бумажный талончик, купленный один на двоих у кондуктора исключительно для камуфляжа — настоящий хозяйственник не стал бы так рисковать деньгами без крайней нужды.

Двери с пыхтением, достойным паровоза Черепановых, распахнулись, и в салон ввалилась рыжеволосая глыба в клетчатом домашнем халате, с лицом, будто высеченным из гранита времён застоя и покрытым тонким слоем вечного недовольства. Её голосок пищал, как несмазанная дверная петля, а ухмылка намекала, будто она только что разгадала тайну Бермудского треугольника, но решила приберечь это знание до ближайшей проверки билетов. Её взгляд, острый как штопор, цеплялся за каждого пассажира, методично сортируя их по папкам внутреннего архива: «Наивные пенсионеры», «Хронические халявщики», «Особо опасные безбилетники». Она была не просто человек с тетрадкой. Она была рейнджером общественного транспорта, стражем билетной системы, последним бастионом финансовой дисциплины в этом хаотичном мире маршруток. На груди у неё красовалась просаленная верёвка, увешанная рулонами билетов всех мастей и годов выпуска — настоящая броня из бумаги. Удостоверение с гордой надписью «Контролёр» сияло, как орденская звезда. Её взгляд — холодный, как зимнее утро в неотапливаемом автобусе, — методично прощупывал каждого, ища слабину, страх или спрятанную монетку.

Она резко подняла руку — жест, полный сакрального смысла. Не то здоровалась с паствой, не то вызывала духов бухгалтерского учёта. Но нет! Это был священный ритуал: «Граждане! Предъявите проездные документы!» — прозвучало так, будто она объявила всеобщую мобилизацию.

Салон мгновенно разделился на три неравные категории:

Честные Труженики, достававшие аккуратно сложенные талончики с гордостью человека, который не просто заплатил 50000 неденоминированных рублей, а внёс вклад в светлое будущее транспорта. Хитрые Приспособленцы, начинавшие лихорадочно шарить по карманам, делая вид, что билет «только что был здесь». Один даже пытался скрутить из газеты «Правда» подобие талона — авось прокатит под лозунгом «Правда — наша сила!». Третий делал вид, что крепко спит, издавая храп такой силы, что дребезжали стёкла — Гаврила Захарович с профессиональной завистью отметил мастерство. Отчаянные юмористы — с вызовом, достойным декабристов, заявляли: «А мне водитель сказал — сегодня проезд бесплатный! В честь Дня освобождения от уплаты!»

Контролёр, не моргнув глазом, доставала из кармана потрёпанную тетрадь — Книгу Скорби и Штрафов, и безбилетник начинал клясться, что «завтра точно купит два билета», но она лишь верещала с сарказмом, способным прорезать броню танка. Но ничто, даже явление этого транспортного мессии, не могло сбить священный настрой Гаврилы Захаровича на дегустацию. Он, как истинный сомелье, понимал: необходимо продержаться три остановки, но терпеть целые три остановки — удел слабаков и трезвенников! Он изогнулся в три погибели, пытаясь незаметно отхлебнуть «на пробу». Пришлось срочно активировать план «Буря в крышке»: бутылка — глубоко в рукав, лицо — утопить в воротнике. — Оплачивайте проезд! — рявкнула кондукторша Анна Васильевна. Гаврила Захарович, делая вид, что роняет кошелёк, ловко прижал бутылку коленом. Бутылка издала предательски звонкий «дзинь».

— Что это у вас там звякнуло? — насторожилась Анна Васильевна.

— Геморрой! — отрезал Гаврила с такой искренней болью, что мог бы играть в народном театре, демонстративно ёрзая. — Обострение! Знаете, после вчерашних… огурцов!

Кондукторша фыркнула и пошла дальше, а Гаврила, вытирая пот не от болезни, а от мастерства перевоплощения, разработал план «Чайная церемония» с термосом. Выбрав место между спящим дедом-Никифором, идеальная живая звукоизолирующая стена, да еще и с похрапыванием в качестве камертона и женой, погруженной в созерцание узоров на грязном стекле, Гаврила Захарович приступил к операции «Баланс устойчивости хронологического анализа тары». Первый глоток прошёл успешно. Но тут маршрутка, будто сговорившись с контролёром, резко затормозила, и драгоценное содержимое выплеснулось на Деда. Дед крякнул во сне и почесал мокрое место.

— Что-то случилось? — встрепенулась Лиля Васильевна.

— Да нет, просто... чай горячий! — выдавил Гаврила, краснея.

На третьей остановке в салон ввалилась знакомая фигура — Люда, главный эксперт по распознаванию спирта.

— Ой, Гаврила, а у тебя откуда такой... божественный аромат? — принюхалась она, расширяя ноздри.

— Это... лекарство для дёсен! С хвоей! Врач прописал от геморроя ротовой полости! — запаниковал он, перестаравшись с оправданиями.

— Ага, — скептически протянула Люда, — и бутылка у тебя в рукаве тоже для дёсен? В этот момент термос, не выдержав лжи, с громким лязгом выпал и покатился по полу, оставляя алкогольный шлейф. Дед приоткрыл правый глаз.

— Всё, мы уже выходим! — рявкнул Гаврила и совершил отчаянный манёвр: выскочил на улицу через заднюю дверь, чуть не угодив под «Волгу», забежал вокруг автобуса и зашёл обратно через переднюю! Он прильнул к грязному окну и наблюдал, как Люда, выскочившая за ним, недоумённо разводит руками: человек испарился! Кондукторша Анна Васильевна, наблюдавшая эту сюрреалистичную картину, лишь тяжело вздохнула и дала команду ехать. Двух геморройно-язвенных невидимок с термосами её психика бы не выдержала.

Гаврил Захарович, едва отдышавшись, ждал допроса.

— Опять налакался? — Лилия Васильевна стояла руки в боки.

— Да я... витамины принимал! На спирту! В журнале «Rider's Digest» вычитал! Для общего тонуса и борьбы с осенней хандрой общественного транспорта!

Она вздохнула так, что в салоне стало легче дышать, и махнула рукой. Гаврила понял — в следующий раз нужна справка о хронической нехватке витамина «С2Н5ОН».

Оглядев пол в поисках термоса-предателя, он с изумлением обнаружил его — уже пустым до блеска — в руках у Нины Васильевны, тихой, скромной женщины с сумкой-авоськой. Она сумела залпом осушить всё содержимое, пока Гаврила совершал марафон вокруг автобуса. Поймав его взгляд, она многозначительно подмигнула: «В следующий раз берите термос побольше. И мне, и себе. А то на всех не хватает ваших… витаминов». И растворилась в толпе, унося тайну своей невероятной ловкости.

Через пять минут всё было кончено. Контролёр, сверкнув тетрадью как мечом правосудия, растворилась в толпе, оставляя лёгкий осадок справедливости и запах дешёвой помады. Автобус, вздохнув всей ржавой обшивкой, поплыл дальше. Ведь жизнь — это дорога. А дорога, как известно, стоит ровно 50000 неденоминированных рублей. Или одной бутылки в рукаве, если ты — Гаврила Захарович.

Слава Богу, пронесло — внезапно ожил спящий Дед, как оказалось, опытный рецидивист-безбилетник. Дед-Никифор крякнул, укоризненно глядя на уходящую кондукторшу: «Ох, батюшки-Светы, опять сребролюбие душит! Черти, вот они кто, в человечьем обличье! Прямо тут, в автобусе, как при Сатане в канцелярии!»

Гаврила Захарович вздрогнул. Тема чертей — опасная территория.

— Черти, дедушка? В этом вот… металлическом саркофаге на колёсах? Это просто антропологический феномен человеческой жадности! Черти — архаичный конструкт для объяснения эгоизма!

Дед Никифор, уверившись в аудитории, пригубив из невесть откуда взявшихся припасов Гаврилы: «Конструкт, говоришь? А ну как объяснишь, откуда берётся вот эта вот?!» — он ткнул пальцем в мужика, пытавшегося незаметно снять с чужой сумки яблоко. — «Искушение! Черт нашептал! Материализовался в искре моторной!»

В мозгу Гаврилы произошёл сбой. Атеистическая броня дала трещину, и полезли аргументы. Убедительные. Опасные. Подогретый спиртным, Гаврила заговорил, как лектор: «Возьмём антропный принцип космологии! Вселенная тонко настроена для существования жизни! Как будто кто-то скрупулёзный выставил настройки на космологическом пульте! Это же очевидный аргумент в пользу Высшего Разума!»

Пауза. Автобус подпрыгнул на кочке. Гаврила очнулся: «Это чистой воды телеология! Мы просто наблюдаем ту вселенную, которая смогла нас породить! Бога тут нет!» Дед Никифор хитро прищурился, глотнул ещё: «Дизайнер, говоришь? Ну точно — Господь-Творец! А коли Творец есть, значит, и черти есть! Иерархия! Порядок! Как в армии — генерал есть, значит, и деды в гарнизоне найдутся! Кто ж искушать-то будет? Без оппозиции — какая драма?» Логика Деда, как ржавый гвоздь, зацепила Гаврилу: «Проблема зла! Если Бог всемогущ и всеблаг, откуда зло? Либо зло — необходимая часть плана для закалки души! И кто лучше справится с ролью искусителя, чем сам человек, тестирующий натуру на слабости! Их существование логически вытекает из необходимости свободной воли!»

Тут Дед Никифор ловко стащил с сиденья соседа газету «Рыбак-Рыбака» и сунул под ногу. Гаврила (язвительно): «Вот, к примеру! Вы сейчас присвоили чужое имущество! Не по-божески! Или чертик в вас сидит, подначивает?»

Дед Никифор, ничуть не смутившись, осеняя газету крестом: «Ох, сынок, не суди! Газета-то мирская, пустая. А я её… освящаю! Чтоб не искушала других! Жертвую своим покоем! Это духовный подвиг!»

Гаврила смотрел с ужасом перед такой казуистикой. Его железные аргументы рассыпались под напором святой наглости. «Подвиг? Ха! Классическая рационализация! Когнитивный диссонанс! Ваш поступок — лучший аргумент против реального сдерживающего влияния религиозных догм! Если бы черти были реальны, и Бог реально карал, вы бы так не рисковали!»

Но Дед Никифор уже не слушал. Он увидел, как у выходящей женщины выпала пятидесятитысячная купюра, и молниеносно прикрыл её ногой. Подмигнув Гавриле, он прошептал: «Видишь, сынок? Искушение! Черт подсунул! Но я крепок! Сам не возьму! А купюрка… пусть сиротке на хлебушек достанется, а я передам. Все по Промыслу!»

Гаврила Захарович уставился на потолок автобуса. В его голове бушевал ураган. Антропный принцип, проблема зла, необходимость чертей, эмпирическое наблюдение греха… Каждый аргумент в пользу Высших сил казался неотразимым, когда он его произносил. Каждое его опровержение было логично и убийственно. Бог возникал из тонкой настройки вселенной и тут же растворялся в дыму вероятности. Черти материализовывались в искушениях и тут же развенчивались циничной наглостью Деда. «То есть… круг доказательств. Замкнутый. Бессмысленный. Бог есть, потому что вселенная сложна. Бога нет, потому что сложность могла возникнуть сама. Вера Деда — фикция, а мои аргументы — мыльный пузырь интеллектуального тщеславия. Мы оба едем в этом автобусе. Где здесь истина? На остановке «Центральный Рынок»?»

Автобус резко затормозил. Дед Никифор, не теряя ни секунды, схватил «освящённую» газету и ринулся к выходу с причитаниями: «Прости, Господи, толкотню! Бес попутал торопиться!». Он исчез, унося и крест, и газету, и неразрешимый парадокс. Гаврила остался сидеть. Он достал кошелёк, чтобы заплатить. «Бог есть», — подумал он, доставая деньги. «Нет, всё же нет», — глядя на купюры поправил он себя, отсчитывая деньги обратно в кошелек. «Хотя равновесие справедливости… с такими дедами… точно должно существовать. Или нет?». Автобус тронулся. Теологическая дуэль завершилась. Победила неопределенность. Как и всегда.

Простым труженикам было не понять этого чувства долгожданного отпуска. И даже если что-то пошло не по плану, ты всё равно чувствуешь себя победителем. Потому что, в конце концов, не каждый день случается то, ради чего можно было переживать, нервничать и считать дни на календаре, зачёркивая их с садистским удовольствием. А теперь — вперёд, отмечать! Хоть скромно, хоть эпично. Главное, с чувством, с толком, с остановкой на остановке с туалетом и с осознанием того, что любое путешествие, как и хорошая философия, ценится не пунктом назначения, а степенью готовности неожиданностям по дороге к нему и объёмом выпитой «минералочки».

Глава 3. Надежда Сергеевна - фея билетов и королева вежливых подколов

Мысли о существовании Бога, его загадочных концепциях и этом вечном, казалось бы, несправедливом отношении к простым людям – все это не давало покоя Гавриле Захаровичу. Диалог с дедом – Никифором – висел в воздухе тягучей незавершенностью. Щемило в груди, накатывало непреодолимое желание – выпить бы сейчас, да продолжить этот важный разговор, докопаться до сути. Но судьба распорядилась иначе. Городской автобус, скрежеща тормозами, привез его на автовокзал, откуда предстояла муторная пересадка на еще более долгий и пыльный маршрут до самого Абакана.

И вот, добравшись до автостанции в Абазе, покрытый слоем дорожной пыли и с навязчивой мыслью «а может, ну его, этот отпуск…», Гаврила Захарович осознал жестокую правду: самое сложное путешествие – это даже не тряска в душном автобусе до самой станции, а финальный бросок – дорога до заветного окошка кассы. Требовалось совершить акробатический кульбит, прорваться сквозь человеческое месиво к кассовому окошку автовокзала, а потом, с пересадкой – либо втиснуться, как сардина, в маршрутку между бабушкой, обвешанной авоськами, и мужиком, от которого пахло тайгой, дегтем и чем-то очень крепким, либо же в автобус, который, если боги логистики вдруг смилостивятся, всё-таки довезёт тебя до Абакана. А ежели не довезёт? Ну что ж, значит, судьба милостиво дарит шанс завести новые, душевные знакомства среди коренных жителей с.Аскиз, которые лишь с пониманием кивнут и скажут что-то утешительное вроде: «тасхар чылығ, хыймыранарға».

Гаврил Захарович и его верная спутница Лиля Васильевна, хоть и считались в своем кругу «путешественниками от бога», на вокзалах бывали крайне редко – видимо, божественный статус предполагал иные способы передвижения. Автостанция же в Абазе вела себя как капризная невеста: вечно переезжала с места на место. То ли никак не могла найти себе подходящего пристанища, то ли не могла определиться с жизненными приоритетами, то ли просто мастерски пряталась от назойливых пассажиров. Частенько случалось, что человек приезжал на указанное в старом расписании место, а там – пусто. Лишь призрачная память об исчезнувшем вокзале. А вот и нынешнее её воплощение: свежевыкрашенный в какой-то «бодрящий салатовый» (цвет, явно выигранный в лотерею «Угадай, что осталось на складе») фасад. Новенькие пластиковые окна, уже успевшие покрыться благородной патиной дорожной пыли и украшенные отпечатками любопытных носов. Над входом – выцветшая, выгоревшая на солнце вывеска «АВТОВОКЗАЛ», под которой аритмично мигает сигнализация, создавая для усталых глаз эффект трехкопеечного стробоскопа. Под ней же, скромненько, как записка на холодильнике, – режим работы, сокращенно «пн-пт». Видимо, муниципальный бюджет иссяк на цифрах, и часы работы были наклеены на обычной бумажке с надписью от руки, сделанной явно не каллиграфом.

Зал Ожидания автостанции в Абазе – это истинное Царство Контрастов.

Пол: Идеальная, холодящая душу и пятки даже сквозь подметки, плитка «под мрамор». Идеальная ровно до появления первой лужи от растаявшего снега с валенок бабы Шуры, моментально превращающей пространство в экстремальный трек для фигурного катания с авоськами.

Скамейки: Подлинная дань истории и экологии! Настоящие, душевные, деревянные реликвии. Не просто деревянные, а с характером, с историей. Каждая доска – хранительница памяти о поколениях сельских задниц, вырезанных формул любви «Мурзик forever», констатирующих изречений «Здесь был Зюзя», щедрых порций заноз для незадачливых пассажиров в летних шортах. И всё это великолепие покрыто толстыми, нахлестывающимися друг на друга слоями краски, в зависимости от года, настроения маляра и актуального «тренда» окрашивания общественных мест. В общем, когда встал вопрос о ремонте и выборе стиля из всех известных в Абазе: Минимализм, Хайтек, Хрен с ним и пусть так, был выбран последний эко-стиль. В его самом… аутентичном понимании.

Стены: Верх – местами свежая, обнадеживающая побелка. Низ – благородная «дорожная патина» на уровне багажа и грязных сапог, въевшаяся намертво. Проплешины, где не хватило ни краски, ни побелки, завешаны плакатами о безопасности движения и видами рекламы, неактуальной для местных жителей уже лет пять.

Урна: Единственная, футуристического дизайна (напоминающая троглодита, отчаянно пытающегося откусить тебе руку вместе с мусором, который ты нерешительно к нему тянешь), в которую почему-то никто не решается бросить мусор. Видимо, слишком эстетично и страшновато.

Сердце Системы – кассовое окошко: новенькое, с современным слотом для денег/документов и толстенным, будто в банке, бронированным стеклом. Создавалось явно с расчетом на продажу билетов прямиком в зону боевых действий. Динамик-Призрак – звезда антуража и предмет местной гордости, аккуратно вмонтированный рядом с окошком, стильный, серьезный... И немой как рыба. Висит себе, создавая видимость цивилизации и прогресса. Видимо, его «евроустановка» была столь сложна, что подключить благополучно забыли, или он сразу по прибытии понял бессмысленность своей акустической миссии в этих стенах. Казалось бы, банальность – Туалет. Святая Святых! Но дверь украшает не просто табличка, а целый иконостас из объявлений: «НЕ РАБОТАЕТ», «РЕМОНТ», «не курить!», «не входить». Европейский унитаз (несбыточная мечта провинциала!) виднеется в проеме, как Святой Грааль. Но войти нельзя. Никогда. Это не туалет, это – монумент несбывшимся надеждам и вечному «ремонту», памятник муниципальной безысходности. Запах, однако, ненавязчиво, но настойчиво напоминает о его теоретическом назначении, мастерски смешиваясь с ароматами пыли, недорогой махорки и подгорелых пирожков из ларька напротив. Расписание: творение импровизации – написано от руки на альбомном листе, приклеенное поверх старого, напечатанного, но безнадежно устаревшего. Главное – вера в чуткость водителя и вопросы, бросаемые ему вдогонку: «А в Таштып заезжаете? А в Аскизе стоять будем?».