Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

– Ну, держись, смертнички! Поехали! – Володя Харьков лихо дал газ, но маршрутка, надорвав мотор, тронулась со скоростью запыхавшейся улитки, героически тащащей на спине чемодан без колес. Сзади уже нервно сигналили гуси – важные, деловые птицы, которые тоже явно куда-то очень опаздывали, возможно, на переговоры с курицами.

Пассажиры, спрессованные в единый, слегка потный и дышащий на ладан организм, неожиданно обнаружили душевную близость. Начался стихийный обмен: бабулька в берете делилась рецептом огурцов с горчицей, мужик в кепке шептал сплетню про соседа, который якобы разводит в ванной пираний, а Настя, уютно устроившись, давала советы по выпечке идеального бисквита. Салон гудел, как гигантский, перегруженный улей.

Маршрутка, подпрыгивая на кочках с энтузиазмом резинового мяча, брошенного гигантским ребенком в припадке злости, понеслась к следующей остановке. Она оставляла за собой не просто выхлопные газы, а целый невидимый, но ощутимый коктейль: шерсть болонки, потерявшей веру в прогулки, стойкий аромат сена, легкий, но назойливый запах капустных пирожков сомнительной свежести и последние крошки веры в чудеса общественного транспорта, вытрясенные из пассажиров вместе с мелочью.

Очередная остановка преподнесла новый "сюрприз" в лице двух дам. Их вид недвусмысленно кричал: "Срочно требуется сожитель за решеткой, опыт работы с дубинкой приветствуется!" Они уже энергично махали руками, явно собираясь ввалить в его салон всей мощью своего недоброжелательного естества. Амортизаторы тихо застонали в предчувствии неизбежного, как студент перед сессией.

"Ах, судьба-злодейка!" – мысленно воскликнул Гаврил Захарович, обменявшись красноречивым взглядом с Лилей Васильевной. Как же она обожает устраивать свои цирковые номера, скукоживая в одном автобусе поистине рекордную плотность не самого благоприятного генофонда Абазы, скажем так, слегка "ограниченными" психическими возможностями. Прямо-таки заповедник недалёкости в её естественной, хотя и весьма тесной, среде обитания! И вот в эпицентре этого благодатного очага идиотизма на квадратный метр, где уже восседала, словно пуп земли, Валентина Михайловна (источник всех сплетен и центр притяжения косых взглядов), уютно устроились две неразлучные фурии – Мария Сергеевна Купик и её тезка Мария Сергеевна Барбарисова. Их родители, видимо, обладали либо изысканным чувством черного юмора, либо редким даром предвидения, наградив дочерей именами, которые в благородной Абазе теоретически могли звучать как символы уважения... вот только сами носительницы этих прекрасных имен умудрились ассоциироваться исключительно с концентрированной злобой, патологической недоброжелательностью, запредельным неуважением, первоклассным хамством и наглостью космического масштаба. Говоря проще, даже в кругу закадычных собутыльников или сокамерников эти дамы кристаллом честности не блистали бы, и лучиков почета от окружающих не дождались бы даже под угрозой пытки горячими утюгами. Одна из этой дивной парочки "дарила" свое ледяное тепло и едкую заботу несчастным детям в садике с атмосферой, как в летнем лагере строгого режима. А вторая, видимо, для полного антуража, недолго, но ярко, как метеор над помойкой, отметилась на ниве государевой службы – и даже там, в цитадели терпимости к самым разным кадрам, её умудрились невзлюбить всем коллективом, включая сторожа и кипятильник. Вот такой вот патологический, желчный человеческий заповедник, любезно подаренный сегодняшним маршрутным автобусом! Гаврил Захарович мысленно поприветствовал новый отряд приматов, занявших свои места в салоне-вольере.

Мария Сергеевна Купик – это не просто попутчица Гаврилы Захаровича, а самый настоящий ураган педагогического беспредела, «незабываемая» ваятельница юных душ-воспитатель детского сада, причем исключительно в сложной, скажем так, "криминальной" форме. Она – живое, дышащее огнем вчерашнего отчаяния, олицетворение профессионального выгорания, щедро приправленное матерным шансоном из малобюджетного приемника и вечной, как ржавчина, обидой на мироздание за то, что она не королева.

Не обманывайтесь скромной должностью: Мария Сергеевна – это светило, нет, целая черная дыра нетрадиционной методики воспитания «сквозь зубы и крепкое словцо». Она свято убеждена, что ее двадцать лет в садике – это отнюдь не стагнация в луже макарон по-флотски, а «накопление уникального опыта», секреты которого не снились таким профанам, как Мария Монтессори (слишком нежная) или Януш Корчак (явно недожал). Ее педагогический девиз: «Я ж вам русским матерным языком объясняю, дебилы блин (слово «блин» неизменно произносится ею через Ѣ-ять на конце!)» – считается в ее кругу (состоящем из нее самой) верхом дидактической изысканности.

Её общение с подопечными – это не диалог, а полномасштабный лингвистический перформанс. Забудьте про слащавые диминутивы вроде «ложечки», «ведерка» или «дочурки». Лексикон Марии Сергеевны – это интенсивный курс русского фольклора для самых маленьких, где мат – не досадная помеха, а краеугольный камень коммуникации. Увидела лужу? «Ну ты и криво-желтый, Сережа! Совсем, сопл-ять (опять же, через Ѣ-ять!), рук нет?!». Ребенок капризничает над кашей? «Жри, падла, а то щас как ДАМ по голове!» – и это, разумеется, исключительно мотивация к здоровому питанию, а не всплеск ярости. Дети зашумели? «Закисните, твари мелкие, а то всех в угол, как щенков посажу!» – очевидная отсылка к Священному Писанию, ведь все мы «твари Божьи», плюс формирование навыков тихой игры.

Ее речь – это шедевр экспрессии, где местоимения замещаются крепчайшими существительными, а глаголы звучат так, будто их выдрали с корнем из самой грязной стройки века. Дети, прошедшие ее «заботу», к выпускному утреннику владеют ненормативной лексикой лучше иного острожника с большим сроком. Это она гордо именует «ранним развитием коммуникативных навыков в стрессовой среде», методично десакрализируя генитально-сексуальную тематику в крепчайших выражениях по батюшке и по матушке, с плавным переходом на англоязычные анально-фекальные аналоги и оскорбления рода до седьмого колена.

Мария Сергеевна Купик ненавидит свою работу с силой, сопоставимой разве что с гравитацией черной дыры. Каждое утро она вползает в садик, как зомби-педагог, источая ауру вселенской ненависти ко всему живому – детям, родителям, коллегам, мухе на окне – прикрываясь вечными «неполадками по-женски» и давлением. Утренники для нее – адская пытка плохой самодеятельностью: «Опять эти сопливые мартышки петь будут... Господи, когда этот балаган сгинет?». Рисование? «Опять красками весь стол заляпали, дебилы несмышленые!» – и это, по ее глубокому убеждению, строго по Выготскому – критический анализ детского творчества. Прогулка в слякоть? «Поскорей бы уже, бл* (традиционно через Ъ-ять!), снег пошел, замрите там все и не дышите, пока не замерзли!» Это, понятное дело, закаливание и формирование стальной выносливости. Единственный луч света в ее педагогическом царстве тьмы – мысль о скором выходном или мастерски симулированном больничном, где можно наконец «отдохнуть от этого ада».

Ирония судьбы в том, что Мария Сергеевна Купик свято, фанатично верит в свою педагогическую гениальность. Она – мученица системы, одинокая вершина методической мысли, затерянная среди архаичных бездарей от педагогики. Она высокомерно фыркает на «идиотские» методички: «Че они там в своем министерстве курят вместо чая?». Презрительно шипит о коллегах, которые «сюсюкаются» с детьми: «Дуры конченые! Они ж на шею сядут, сперва вам, потом родителям, потом государству – и всем нам пенсия грош!». На родительских собраниях она вещает с высоты своего «опыта», раздавая «ценные» советы, выкованные в горниле личного раздражения: «Ваш Ванечка – тормоз редкостный, дома больше по башке давайте, а не забивайте ему голову умными книжками!».

Родители молчат, как партизаны на допросе, – боятся, что их чадо попадет под горячую руку (и особенно язык) воспитательницы с еще большей силой. Парадоксальным образом Мария Сергеевна Купик регулярно светится в местной газете с душещипательными заметками о «тяжелой доле педагога», «современных невоспитанных хамах», любви к природе и детям, сопровождая это фотосессиями с редкими, вымученными, как зубная боль, улыбками рядом с малышами и подписями, от которых веет цинизмом: «Мои звездочки!», «Педагог от Бога», «Люблю свой неблагодарный, но такой родной труд!».

Заветная мечта Марии Сергеевны Купик – выиграть в лотерею баснословную сумму и сбежать туда, где нет детей вообще. В идеале – на необитаемый остров. Или, на худой конец, стать тюремным надзирателем – там, по ее мнению, публика «понятнее», да и дисциплина строже. Жаль только, в родной Абазе тюрьмы нет. А пока ее фирменный педагогический клич, разносящийся по коридорам детского сада и наводящий ужас на малышей и тараканов, звучит так: «Что ж тебя мамаша в нужнике не утопила, когда родила, недоразумение ты этакое?!». Вот такая она, Мария Сергеевна – педагогический Чернобыль в юбке.

А вот истинный, неподдельный и, несомненно, объективный портрет Марии Сергеевны Купик навеки вписан в анналы группы "Почемучки" силами... ну, скажем так, ее юных подопечных. То есть, прозвучал-то стишок, конечно, из их невинных уст – это святое! – но вот шедевр этот материализовался, как водится, скорее всего, в недрах родительского комитета на третьей чашке кофе после обсуждения предстоящего утренника и срочной покупки картона. Или, быть может, его надиктовало коллективное бессознательное группы под влиянием запаха акварели и пластилина? А может, его сочинил заезжий шансонье, случайно услышавший, как Мария Сергеевна ставит звук "р"? Так или иначе, дети его блестяще озвучили, с придыханием и беззубыми улыбками, превратив скромные рифмы про " Тебе воздаст по мерзости твоей!" в неоспоримое доказательство ее педагогического гения. Ведь что может быть правдивее одического творчества, прошедшего фильтр детской непосредственности... и родительского желания отомстить? Главное – каблучки стучали ритмично, а стишок попал в массы. Педагогическое эхо гарантировано!

Одна нога — другой короче, и Глаз фанерою подбит, Сопля и шерсть торчит из носа, Усы, щетина и бронхит.

Ноги — две кривые шпалы, Голос — грубо-ржавый. Воспитка — словно бес ночной, Страшнее в Абазе и нет такой!

Всякий, встретив, прячет глаз, Чтоб не видеть эту мразь. Всегда орёт, как порось в тупике, И матом кроет всех подряд (детей).

Матом облажа детей

Но знай, уродина: пробьёт твой час — Придёт твой атлас смерти! Тебе воздаст по мерзости твоей

и по твоим успехам!

Иронией судьбы, подобранной, видимо, с засаленного пола самого бюджетного придорожного мотеля, рядом с Марией Сергеевной Купик сидела Мария Сергеевна Барбарисова она же Горлохвастова, ибо фамилии у нее менялись с легкостью носка после дождя. Халтура природы или даже, скорее, ее злобный каприз! Ошибка Царя все ведающего. Упущение Господне. Его педагогический эксперимент над человеческим терпением, который явно вышел из-под контроля. Полное отсутствие калокагатии – это еще мягко сказано; она была ее живым, дышащим перегаром и грошовым парфюмом, отрицанием.

Попутчица нашего скромного общежития на колесах была завсегдатай придорожных кафе самого сомнительного пошиба, где салат «Оливье» имеет отчетливый привкус мышиной возни. Голубоглазая нимфа, государственных учреждений, где ее сиплый вопль, требовавший немедленного пересчета копеечной ошибки, мог вызвать локальное землетрясение. Абазинская-Гетера, ибо ее подлинное имя, вне всякого сомнения, жирным черным маркером вписано в анналы позора и черные списки всех мало-мальски приличных компаний в радиусе даже не трех, а минимум пяти республик и трех областей. Оно наводило ужас на беззащитных и слабых и вызывало нервный тик у добродушных.

Ее глаза цвета ядовито-чистого антифриза – того самого, что гарантированно выведет из строя не только двигатель, но и добрые намерения. Они светились не просто меркантильным расчетом, а целым бизнес-планом по отжиму последней копейки у ближнего своего. И обидой. Вечной, вселенской, как ржавчина, обидой на всех, кто осмелился быть хоть чуточку счастливее, удачливее или просто не обладал ее уникальным даром превращать кислород в токсичные испарения. Овал ее лица настоящий бастион! Массивный, много повидавший (скорее всего, летящие в него тухлые помидоры и угрозы выселения), с тонкими, но зловеще очерченными губами. Эти губы – извилистая линия фронта, вечно поджатая, готовая отразить любую попытку вежливости, культуры или просто человеческого тепла холодным презрением или слюнявой бранью.

Телосложением она напоминала худощавого гномика средних величин – вот первое впечатление. Но первый взгляд коварен! Ибо тут в игру вступал Нюанс. Грудь. Умудрившаяся обвиснуть с поистине трагическим усердием еще до тридцати, она достойно помещалась в скромный спичечный коробок (и то, если сильно придавить). Но соседствовала эта физическая скромность с таким размахом амбиций, таким монументальным самомнением, что ими можно было бы не только замостить Красную площадь, но и выложить орнамент «Апломб» до самого Садового кольца, с запасом на ту самую садовую дорожку к ее воображаемому особняку (который в ее воспаленном мозгу соседствовал с усадьбой какого-нибудь олигарха, случайно забывшего завещание). Эти амбиции, впрочем, имели вполне конкретное амбре: коктейль из самогона, въевшегося сигаретного перегара, протухшей кильки и непременной, стойкой нотки первобытной, необузданной ненависти ко всему живому и не очень.

Абазинская-Гетера была не просто зла. Она была Маховиком Зла, раскрученным до предельных оборотов смазкой из обиды и зависти. Мнительная до паранойи, ресентиментальная и обидчивая до истерики, она могла годами, как гурман дорогой сыр, выдерживать в подполье своего сознания планы мести. За что? Да за все! За отсутствие внимания, которое она требовала, как дань, за то, что выбрали не ее, а выбрали ту дуру, за косой взгляд на других двадцатилетней давности. И когда план, наконец, исполнялся – мелкая пакость, анонимка, испорченная репутация – она ощущала себя Наполеоном при Аустерлице! Правда, Наполеоном слегка подвыпившим, спотыкающимся о собственное эго и громко требующим признания своего гения от ошарашенных соседей.

Скандал был ее стихией, ее кислородом, ее смыслом бытия, ее способом фотосинтеза. Малейший повод – очередь в туалет (где она, конечно, должна быть первой!), косой (по ее мнению) взгляд попутчика, недостаточно горячий чай (который она требовала бесплатно), крошка на сиденье – и вот уже иерихонская труба, сиплая от бесконечных сигарет и ночных «подвигов», взвивался до сопрано разъяренной цепной пилы, разрезая тишину бытия на мелкие, нервные кусочки.

Она не просто кричала. Она рычала, как загнанный в угол шакал, шипела, как перегретый утюг, фыркала, как взбешенный чёрный носорог, и неистово изрыгала потоки непристойностей, каждая из которых была отточена годами практики и произносилась с таким сладострастным смаком, что позавидовал бы автор Камасутры. Такт и культура обходили ее стороной за километр, как заминированное поле в зоне боевых действий. Ее «беседы» напоминали не просто танк на детской площадке, а танк с включенным глушителем и гусеницами, намертво вставшими на любимую куклу. А ее представления о личном пространстве других людей были столь же эфемерны, как ее шансы второй раз выйти замуж за хоть сколько-нибудь адекватного человека, которому она с истинно садистским удовольствием портила бы жизнь, день за днем, капля за каплей.

Курила так, будто лично заключала контракт с табачным концерном на выработку смога для всего федерального округа. Каждая затяжка была глубокой, осознанной, наполненной ненавистью к легким – своим и чужим. Пила Абазинская-Гетера с методичностью, самоотверженностью и даже неким подобием изыска опытного сомелье, только сомелье этот отчаянно искал не тонкие нотки букета, а потерянную совесть (если она у нее когда-то была) на дне стакана алкогольной бурды. Свою репутацию – эту сияющую корону женщины с предельно низкой социальной ответственностью и запредельным уровнем токсичности – она старательно, кропотливо, с юных лет, как заправский мастер, вытачивала из самого грязного льда человеческих пороков. Ее репутация предшествовала ей, как шлейф с самой настоящей городской помойки, усыпанной окурками и пустыми бутылками.

Беспринципное кверулянтство было ее спортом. Она могла годами судиться из-за сломанного замка на двери, требуя компенсации в размере годового бюджета небольшой страны. Ее склонность к похоти и разврату были столь же разнузданны и неоспоримы, как и байки о ее скандальных подвигах, передаваемые шепотом от соседа к соседу. Ходили легенды (и кто знает, может, они были правдой), что она в гостях могла не просто подбить младенца на мелкую кражу, но и научить его материться на трех языках. А ребенка постарше – не просто на похабную частушку, а на целый репертуар, способный покраснеть бывалого боцмана. Ее жизненное кредо, видимо, было выжжено раскаленным железом на единственной извилине, страдающей тяжелейшей формой алекситимии (неспособности понять свои и чужие чувства, кроме злобы): «Если не можешь впечатлить – ослепи наглостью. Не можешь очаровать – ошарашь по самые помидоры. Не можешь добиться – разрушь вдребезги, чтоб и другим неповадно было. И главное – запомни раз и навсегда, слышишь, НИКОГДА не молчи! Молчание – для дураков и покойников. Твой голос – твое оружие! Орудуй!»

Короче говоря, Абазинская-Гетера была не просто ходячей катастрофой в драных, прожженных сигаретами потертых джинсах. Она была квинтэссенцией токсичности, дистиллированным концентратом человеческой мерзости, упакованным в оболочку с голубыми, как яд, глазами. Вечным, навязчивым, вонючим предупреждением Гавриле Захаровичу (да и всем, несчастным путникам), что некоторые «попутчики» – это не приключения, душевные беседы или романтика дороги. Это – суровое, несправедливое, но неотвратимое наказание за неведомые, но, видимо, очень тяжкие грехи, совершенные в этой или прошлых жизнях. Узнать ее можно было за версту – задолго до того, как она появлялась в поле зрения. По густому шлейфу вонючих уцененных сигарет, по флюидам немытого, вечного, всепоглощающего недовольства, витавшим вокруг нее, как мошкара над болотом, и, конечно же, по громовому, сиплому голосу, требовавшему немедленно, сию секунду, убрать с ее полки чужую, но чертовски симпатичную (и явно дорогую) сумку. Ибо все лучшее, по ее непреложному убеждению, должно было принадлежать Абазинской-Гетере. Хотя бы на время пути.

Глядя на попутчиков, Гаврила Захаровича осенило: «Нет, демоны таки существуют! Вот же они, во плоти — то ли бесы, то ли души грешников, отпущенные на выходные, дабы напомнить мне, что рай — это когда они в другом автобусе». И так ясно стало, что без стакана высокоградусного «святого источника» эту поездку не пережить — разве что молиться, но Гаврил Захарович уже давно предпочитал лекарства, в эффективности которых не сомневался.

Глава 5. Старт Мастера Расслабухи и Великий Автобусный Марш-Бросок

Людей было столько, что, если бы автобус чихнул, вместо пассажиров из него вылетело бы 200 рублей мелочью и один проездной пенсионер. Воздух, густой от запаха махорки, мокрой овчины и кислых яблок, колыхался в такт ухабам на проселочной дороге. Гаврил Захарович, зажатый в самом углу, совершал это путешествие в компании не только Лили Васильевны, но и сувенира, который, казалось, сам выбрал эту маршрутку в качестве персонального филиала ада на колесах. Рядом, торжественно и нелепо, восседало его сокровище – чучело глухаря редкой, почти исчезнувшей породы.

Птица была в летнем, токующем оперении. Хвост, распушенный веером, хоть и потрепанный временем и молью, все еще отдавал тусклым медным и бурым блеском, вызывая в памяти скорее павлина-мутанта, чем лесного жителя. На каждом повороте редкие, но упругие перья с легким, почти издевательским шелестом начинали щекотать носы ближайших пассажиров, будто глухарь и после смерти тренировал свои диверсионные навыки. Солидная Настя, одетая во все белое, гневно чихала, отворачиваясь, и уже трижды пожалела, что надела парадный костюм, а не скафандр. Мужичок в телогрейке морщился, отмахиваясь, как от назойливой мухи, но перья, словно самонаводящиеся, тут же возвращались к его носу. А Гаврил Захарович, крепко обнимая свою ношу за брюшко, лишь бессильно бормотал: «Потерпите, граждане, вот редкую птицу в зоопарк везем… Она ж достояние, хоть и кусачее, как моя бывшая теща!».

Но главной проблемой была не щекотка. При каждом торможении чучело, зафиксированное лишь в одной точке, совершало мерное кивание. И его тыльная часть, та самая «куриная жопа», аккуратная, обтянутая потускневшей кожей, откровенно упиралась то в лицо, то в нос Валентине Михайловне. Пассажиры косились на птицу с немым укором, отодвигаясь, насколько это было возможно во всеобщей давке. Казалось, мертвый глухарь задался целью лично познакомиться с каждым, причем выбрать для знакомства самые неподходящие моменты и части тела.

А глухарь, между тем, будто и не был давно мертв. Его стеклянный глаз, замутненный алкогольным амбре, был устремлен в гущу людей. И взгляд этот был исполнен странной, почти административной подозрительности. Он медленно скользил по потным, уставшим лицам, по узлам и котомкам, словно выискивая кого-то. Казалось, он не просто бездушный трофей, а ревизор, внезапно севший в автобус. Он «подозревал в пассажирах безбилетных зайцев». Его немое, пернатое неодобрение висело в воздухе плотнее табачного дыма. Когда кто-то громко чихал, глухарь вздрагивал всем корпусом, и перья его хвоста издавали такой свист, будто выпускают пар из перегретого котла. Люди невольно опускали глаза, проверяли билеты в карманах, чувствуя на себе этот пронзительный взгляд лесного надзирателя. А он, проклятый, все кивал и кивал, словно ставил каждому мысленную оценку в журнал учета грехов. Один раз даже показалось, что клюв его слегка приоткрылся, собираясь изречь приговор, но, к счастью, это была лишь игра тени и воображения перепуганной Марии Сергеевны.

Едва автобус, кряхтя, отполз от городской черты, как Гаврил Захарович решил, что отпуск – это не состояние души, а вид экстремального спорта. Начало забега ознаменовалось звонким побрякиванием. Не колокольчиком свободы, нет. Это звенела его походная лаборатория – сумка, набитая до отказа стеклянной тарой. Бутылки, банки, пузырьки – весь этот хрустальный оркестр исполнял симфонию под названием «Пора балдеть!». Содержимое – не просто самогон. Это был эпос. Настойка на подорожнике и одуванчиках? Есть! Отвар бессонницы, он же бессмертник с примесью смертника? Пожалуйста! Экстракт ягод, которые в природе не растут, но отлично гонятся? Конечно! Гаврил Захарович не просто пил, он экспериментировал, как кросс-функциональный специалист на пороге открытия эликсира бессмертия.

Пока Гаврил Захарович ликовал, вливая в себя различные дозы алкогольного эпоса, его мочевой пузырь, наученный горьким опытом прошлых экспедиций, начал паниковать. «Опять?!» – кричали его перепуганные рецепторы. Гаврил Захарович заерзал. Сначала деликатно, как дама, попавшая на колючую подушку. Потом – с нарастающей амплитудой, напоминающей попытки завести трактор «Беларусь» в сорокаградусный мороз. Лицо его, минуту назад сияющее от предвкушения травяного кайфа, исказила гримаса концентрации, достойная штангиста, взявшего вес втрое больше нормы. Давление в системе «Гаврил» достигло критической отметки. Пора было действовать! А глухарь, словно чувствуя момент слабости, тут же ткнул его клювом в щеку – мол, терпи, казак!

– Володь, родной! – голос Гаврил Захаровича прозвучал сдавленно, но с нотками неотложной мольбы. – Остановись, а? По требованию! Человеческий фактор!

Водитель Володя Харьков, мужчина с лицом, высеченным из гранита дорожных передряг, медленно повернул голову. Взгляд его, тяжелый, как чемодан без колесиков, упал на подпрыгивающего Гаврила. Мысленная калькуляция заняла секунды: скорость, ближайший кустик, выражение лица пассажира, напоминающее чайник перед самым свистом и… перспектива отмывать салон автобуса от ароматов «эксперимента 7». Расчет был безжалостен.

– Ладно… – проскрипел Володя, резко притормаживая у одинокого куста, выглядевшего как разведчик в тылу врага. – Только шустро! Мы не экскурсия! А чучело свое забирай, нечего ему тут одному над пассажирами надзирать!

Гаврил Захарович вылетел из автобуса со скоростью подорванного баллона, оставив за собой лишь легкий свист забывшей успокоиться банки и пару перьев от глухаря, которые тот, кажется, сбросил специально ему вслед – в знак презрения.

Поначалу возвращение Гаврила Захаровича было встречено снисходительными вздохами. Мол, с кем не бывает? Но отпуск Гаврил Захаровича был настроен словно его утренний заведенный будильник с неисправным выключателем. Через сорок минут, ровно столько, сколько требовалось экспериментальной смеси из корней лопуха и сливовых веток, чтобы дойти до пункта назначения, история повторилась. С той же суетой, тем же лицом-чайником. Глухарь встретил его возвращение деревянным скрипом, будто отсчитывая рецидивы. Володя Харьков застонал, но свернул к очередному спасительному кустику.