Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

А на третий заход терпение лопнуло. Автобус взорвался: – Да сколько можно?! – завопила Купик Мария Сергеевна. – Это издевательство! – вторил студент, у которого самогон Гаврила перебивал запах вчерашнего перегара. – Мам, а дядя опять пописеть? – звонко поинтересовался ребенок, указывая пальцем. – Высаживайте его! На этой остановке! Пусть тут со своими кореньями и сидит! – гремел общий хор. Возмущение витало в воздухе гуще, чем запах «травяного бальзама» из сумки Гаврила. И даже глухарь, казалось, выражал солидарность с народом, осуждающе распушив веер хвоста прямо в лицо проходящему мимо мужичку.

Гаврил Захарович, вернувшись после третьего забега, немного мокрый на коленках – ветерок подул не с той стороны, застал этот хор негодования. Он остановился в проходе, как монумент «Человеку, Не Умеющему Рассчитывать Дозу». Но Гаврил Захарович был не только экспериментатором, но и дипломатом. Он собрал в кулак всю свою учтивость, доставшуюся от прадеда-царского чиновника, и обвел возмущенных пассажиров виновато-очаровательной улыбкой.

– Братцы, простите немощь! – заверещал он, складывая ладони в мольбе. – Лекарство виновато! Ну, то есть… настойка! Эксперимент, понимаете ли, вышел с характером! Газированный! Обещаю – больше не побеспокою! Честное Гаврилово! А если что – вон, глухаря можете клювом меня долбануть в воспитательных целях!

Глухарь в ответ лишь блеснул стеклянным глазом, будто говоря: «Не впутывай меня в свои дела, я тут только за порядком слежу».

И, как ни в чем не бывало, Гаврил Захарович плюхнулся на свое место. Через пять минут он осторожно достал из сумки новую, еще не опробованную банку с мутной жидкостью и подозрительным стебельком. "Отпуск-то только начался…" – прошептал он себе под нос, уже предвкушая новые открытия и, конечно, новые переговоры с капитаном Володей у ближайшего кустика. Автобус покатил дальше, везя в своем нутре маленький, вежливый, вечно мочеиспускающийся и неисправимо оптимистичный хаос по имени Гаврил Захарович. Володя Харьков крепче сжал руль и мысленно прикидывал, где купить резиновые сапоги побольше.

Не прошло и получаса, как мочевой Гаврилы Захаровича вновь дал о себе знать, то ли от поспешного и не до конца слитого в прошлый раз, то ли от объёма выпитого. Лицо его налилось цветом борща, он судорожно сжимает колени. Лиля Васильевна смотрит на него, как на личного врага народа, прижимая к груди клетчатый чемодан. А глухарь, пользуясь моментом, накренился и снова проехался хвостом по лицу несчастной Валентины Михайловны – та лишь взвыла, но сил на новый скандал уже не было.

Гаврила Захарович, бледнея, хватает жену за рукав: – Васильевна, родненькая... ну капельку... Остановочку попроси... Ну хоть микроскопическую! Совсем припекло!

– Ганя! – Лиля Васильевна шипит сквозь зубы, не глядя. – Ты сейчас услышишь звук, похожий на хруст арбуза. Это не арбуз. Это будет твоя голова. И мой чемодан. Понял? Доедем до бабкиной деревни – там и будешь сливать свою галактику. А щас – сиди и не дыши в мою сторону. Ты и так всю салонную атмосферу испортил... "Коньячком согреться", он сказал! У тебя внутри сейчас не согрев, а термоядерный синтез!

Гаврила Захарович, икая на три октавы ниже: – Лиль! Ну я ж не... ик!.. не виноват! Природа! Мочевой... он у меня, как решето, с молоду! И газики... ой, точно еще и газики... Помнишь, на даче у Леньки, в семьдесят восьмом? Тот арбуз? Вот с тех пор... ик!.. и понеслась. А в автобусе трясет! Физику учила? Сила трения! Давление! Да еще и глухарь этот перьями мою поясницу щекочет – вообще с ума сойти!

Лиля Васильевна свирепо поворачивается к нему: – Физику? Я тебе щас устрою урок анатомии с помощью чемодана! "С молоду"! Ты только вчера орал, что у тебя печень титановая! А мочевой, видите ли, решето! Газики! Да у тебя там не газики, Гаврила, у тебя там цунами! И вся надежда только на сфинктер, который сейчас держится на честном слове и на моем взгляде!

Гаврила Захарович жалобно: – Ну, Лиля... Васильевна... ну пожааалуйста... Ну хоть на минуточку! Я быстро! Как пуля! Через окошко, если водитель не остановит! Я же... ик!.. культурный человек, я не могу прямо здесь! А глухарь, вон, свидетель – он за мной приглядит!

Лиля Васильевна с непередаваемой интонацией: – Культурный?! Культурный человек не превращает пассажирский автобус в передвижной сортир по своему личному расписанию! Культурный человек помнит, где его "газики" и "решето" перед тем, как вливать в себя пол-литра "Абазинской бормотухи"! Сиди. Держи. Представляй пустыню Сахару. Или мой чемодан. На твой выбор. Следующая остановка – только через сорок минут. Или – гробовщик. Решай сам.

Гаврила Захарович стонет, закрывает глаза и начинает интенсивно трясти коленкой, будто пытаясь создать противодавление. Лиля Васильевна грозно поправляет чемодан на коленях, всем видом показывая, что он не просто багаж, а орудие возмездия. Рядом старушка крестится, косясь то на Гаврилу, то на глухаря, будто не решаясь, кто из них больший бес.

Гаврила Захарович шепотом, сквозь стиснутые зубы: – Васильевна... а если я... ну... тихонечко... в шляпу? Она же моя...

Лиля Васильевна спокойно, ледяным тоном: – Попробуй, Ганя. Просто попробуй. Тогда твоя шляпа станет твоим постоянным головным убором. Постоянным и... функциональным. До конца поездки. А я сойду на следующей и скажу всем, что ты – самозванец, и я тебя впервые вижу. И глухаря этого забирай себе в адвокаты.

Гаврила Захарович тихо постанывает и начинает методично стучать лбом о спинку переднего сиденья, бормоча что-то о несправедливости мироздания и коварстве газированных напитков. Глухарь от каждого удара вздрагивает и съезжает чуть ниже, словно хочет спрятаться от позора, но лишь еще больше раскорячивает хвост посреди прохода. Лиля Васильевна смотрит в окно с видом победительницы, но в уголке ее глаза – смешинка.

Не успели пассажиры успокоить нервную систему, истерзанную бесконечными остановками на "пописать" для Гаврил Захаровича, который, кажется, функционирует исключительно на принципе сообщающихся сосудов: что влил, то и требует немедленного выхода, как случилась новая напасть – прямо на этой нервотрепке на колесах, питаемой исключительно стрессом от вышеупомянутых остановок! А глухарь, как истинный катализатор бедствий, при очередном ухабе съехал с насеста и завалился боком, перегородив проход и вынудив всех перешагивать через его бренное тело с проклятиями.

В салоне разразилась перепалка эпических масштабов. Валентина Михайловна, чей взгляд мог бы заморозить лаву, начала возмущаться, что в салоне нечем дышать, а дышать перегаром ей, знаете ли, категорически воспрещается! Ведь она едет в Дом профсоюзов на торжественное вручение почетного звания «Достойный учитель развития Абазы», подразумевая под этим, что этот факт автоматически наделяет ее правом на стерильный воздух альпийских лугов. Валентина Михайловна, по характеру готовая вырвать свое хоть у голодного льва, хоть у разъяренного тигра, с яростью неистового экскаватора начала протягивать руку ко ВСЕМ форточкам в салоне, грозясь вырвать их с корнем.

— Же-е-енщина-а-а! — протяжно, с трагическими вибрациями, произнесла Мария Сергеевна. Ее мастерство драматизма могло бы заткнуть за пояс не только лауреатов «Кинотавр» за лучшую роль умирающего опоссума, но и самого опоссума в его предсмертной агонии, которая как бы кричит: «Я бессмертна, но сегодня мне нужно все ваше внимание, немедленно и с придыханием!». Эта дама, чьи бицепсы намекали, что она запросто могла бы перенести маршрутку на себе до конечной, если водитель вдруг решит передохнуть, теперь изображала из себя хрупкий цветок, побитый не просто ураганом, а, как минимум, цунами с торнадо. Ее поза в тесном салоне – настоящий акт драматического бессилия: голова томно откинута на подголовник, будто она только что пережила не апокалипсис, а лично столкнулась с Судьбой в узком переулке и проиграла. Закутанная в шаль с мрачным узором «Memento Mori», она являла собой зрелище. Ее лицо – это был слой театрального грима: под глазами – тени насыщенного оттенка "я не спала всю ночь, а точнее, просто растерла тушь для пущего эффекта страдания"; щеки – неестественно фарфоровой бледности благодаря рассыпчатой пудре, которую она хватала в панике, как святую воду от вампиров. Ладонь, прижатая ко лбу, словно там пульсирует ядро от мини-Большого взрыва, а не абсолютно нормальное давление 120/80, которое фиксировал бы любой тонометр, не ослепший от ее пудры. Все это могло сойти за классическую театральную «смерть корабля «HMS Northumberland», попавшего в шторм», если бы не маленькая деталь: этой самой «смертельно слабой» рукой, час назад, она с легкостью профессионального грузчика втиснула в багажник чемодан таких размеров, что водитель даже пинать его боялся – вдруг он даст сдачу. И все это – не забывая при этом жадно запихивать в рот шоколадные трюфеля, по всей видимости, оставшиеся с детских утренников еще позапрошлого года. А глухарь, лежащий в проходе, являл собой идеальный символ ее страданий – такой же неподвижный, набитый трухой и с остекленевшим взглядом. Аромат трюфелей распространился по маршрутке быстрее, чем алкогольные испарения из термоса Гаврил Захаровича, и смешался с запахом нафталина от перьев глухаря в совершенно убойный коктейль.

Каждое движение её тела громогласно декларировало: "Я — хрупкий сосуд страданий, не трогайте меня, или рассыплюсь в прах прямо на ваших глазах, и вам потом всю жизнь мучиться от угрызений совести!". Каждую кочку и ямку она встречала стоном такой силы, будто её трясло не из-за неровности рельефа местного значения, а в самом эпицентре десятибалльного землетрясения. При этом ногами она упиралась в пол с такой уверенностью, что каблуки, казалось, вот-вот пробьют асфальт и достигнут магмы. Её «смертельный кашель», способный разбудить мертвых, моментально стихал, когда она с придыханием и сладким голоском рассказывала сидящей рядом Марии Сергеевне Барбарисовой (Абазинской-Гетере), как героически борется с "неизвестной вирусной инфекцией, вероятно, подхваченной от этого абсолютно ленивого, бестолкового и прокаженного поколения коллег". Она издавала стон, который звучал как помесь кошки, запертой в шкафу с енотом, скрипящей двери из Апрелькиного сарая и заводившегося мотоцикла "Урал". «Ой, шею наду-у-ует...» — шептала она, закатывая глаза под самые веки, и тут же, с рефлексами самурая, ловила летящий с верхней полки рюкзак соседа, весивший как мешок картошки. Пассажиры пребывали в полном недоумении: то ли предложить ей валерьянки, то ли таблетку от давления, то ли попросить автограф — настолько убедительно она совмещала роль «умирающего опоссума» и «олимпийского атлета, готового переплыть Босфор ради скидки в 10%». А глухарь в проходе, словно ее персональный зритель из первого ряда, пялился стеклянным глазом прямо в потолок, будто оценивая качество игры.

А она тем временем, краем заплывших глаз, как настоящий режиссер, внимательно наблюдала за реакцией пассажиров, тихонько потирая ладошки от удовольствия своей оскароносной игры в «жертву непогоды и людской жестокости».

Апофеозом этого спектакля стал термометр, "случайно" положенный на горячий термос с глинтвейном (который она, конечно же, везла "для качественного времяпровождения с подругой"). Шкала взлетела до цифр, при которых нормальный человек уже давно бы общался с ангелами, демонами и, возможно, лично с Гиппократом. Это не просто женщина. Это ипостась ипохондрии, мастер «антиэриксоновского гипноза», верховная жрица культа "Ой, мне так плохо, но Абазинская-Гетера говорит, что это точно не похмелье, а что-то экзотическое!". И всё это великолепие — под аккомпанемент вздохов, способных сдуть пыль с дальних полок: "Не беспокойтесь обо мне, я просто умру тихонько тут в углу... если, конечно, никто не предложит спагетти карбонара, поездку в Геленджик или хотя бы Настин пирожок с капустой".

И весь этот грандиозный перформанс — под аккомпанемент абсолютно здорового организма, который, будь он одушевлен, давно бы подал на хозяйку в международный суд за клевету и нанесение морального ущерба. Но кто сказал, что нельзя получить Нобелевку по медицине за "синдром выдуманного заболевания с элементами трагифарса"? Кажется, она уже мысленно репетирует благодарственную речь и выбирает платье для церемонии.

— Вы что, хотите, чтобы меня хондроз-о-ом продуло насквозь?! Закройте немедленно! – визгливо закончила она свою арию, тыча пальцем в злополучную форточку.

Страсти накалялись до предела белого каления. Салон резко разделился на два непримиримых лагеря: одним дуло, как в сибирской тундре, другим было душно, как в парилке бани после десятого захода. Но в открытую поддержать какую-либо сторону никто не рисковал, ибо и с той, и с другой стороны орудовали титаны педагогики, мастера словесных дуэлей, и ввязываться в их спор желания особого не возникало – страшно, да и учиться уже поздно. Глухарь же, будучи поднят чьей-то заботливой ногой и прислонен к сиденью, принял позу флегматичного судьи: голова чуть набок, глаз в толпу, хвост – как веер карточной колоды.

В какой-то момент побеждала "изболевшаяся" партия Марии Сергеевны, и форточку с грохотом захлопнули, словно крышку люка-лаза танка. В салоне наступила гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь храпом спящего в углу студента и бульканьем в термосе Гаврилы. Даже глухарь, казалось, затаил дыхание, боясь нарушить этот хрупкий мир.

Внезапно, нарушая это благоговейное безмолвие затхлой передвижной гостиной, раздалось нечто неописуемое. Нечто среднее между утренним клекотом петуха, лопнувшей камерой грузовика «БелАЗ» и звуком спускаемого воздуха из гигантской шины – протяжное, звенящее, с придыханием и явным удовлетворением: "П-П-П-УУУК!" Гаврил Захарович, будто его ударило током внезапного озарения и бодрости, резко вскинулся, как пружина. Трясущимся перстом он тыкнул прямо в невинную Валентину Михайловну, как будто она и была источником этого акустического апокалипсиса:

— Ага! Вот оно, дело-то темное выходит! Там либо кто дохлый притаился, либо диверсант с газовой бомбой! Видимо, пошла на хитрость – громко, с видом Шерлока Холмса, заключил Гаврил Захарович, обращаясь к глухарю, как к своему доктору Ватсону. – Открыла окно, чтоб следы преступления замести, видать ванверу забыла! Пернатый свидетель, подтверди!

Глухарь от звуковой волны слегка покачнулся и клюнул носом воздух, что было немедленно истолковано как согласие.

— Да-да… — со знающим, много повидавшим видом закивал Гаврил Захарович, максимально убедительно отводя от себя все подозрения (которые висели в воздухе гуще его перегара), и сделал многозначительный жест глазами в сторону "почетного работника школьного образования". — Вот, стоило так жопу рвать, чтобы окно открыли?! - риторически вопрошал Гаврил Захарович, явно намекая на нечеловеческие усилия Марии Сергеевны по его закрытию.

— Вот она, хитрая! Добилась своего – громко, не унимался следопыт Захарович. — Теперь нас всех травят, как тараканов! Даже чучело и то позеленело!

— Все, шеф, тормози! Глазки до слез-ков режет! Прямо газ иприт, времен Первой мировой! – панически замахал руками Гаврил.

— Гаврил, сядь! – хватает его за рукав Лиля Васильевна, пытаясь утянуть в сиденье. – Тебе уже мерещится, старый дурак! - Покраснев от стыда за мужа до цвета пунцовой свеклы, прошептала Лиля Васильевна, отчаянно пытаясь сгладить ситуацию.

Но поздно. Водила уже ржал, как конь, пассажиры орали, обвиняя друг друга в биотерроризме и потравах, а Гаврил Захарович, вдохновлённый царившим хаосом, словно дирижер на пике формы, доставал из-под сиденья бутылку «Абаканского» – напитка, происхождение которого вызывало сомнения даже у местных знатоков:

— Граждане пассажиры! Выпьем за скорейшее раскрытие этого темного дела и обезвреживание диверсантки! За здоровье!

— Спрячь немедленно, опозорился уже! – Лиля Васильевна бьет его свернутой в трубочку газетой «Хакасия» по голове, как будто пытается забить гвоздь. – Ишь, чего удумал! При живой птице позориться! То есть, при мертвой!

В очередной раз маршрутка, скрежеща тормозами остановилась, но в этот раз уже никто особо не возмущался – все были слишком заняты жадным потреблением чистого воздуха, разборками и наблюдением за спектаклем. Глухарь, окончательно съехавший на пол, лежал поперек прохода, и каждый входящий-выходящий был вынужден перешагивать через него, чувствуя себя участником какого-то языческого ритуала.

После инцидента с газовой атакой, приписанной, естественно, Валентине Михайловне, форточку, разумеется, уже никто не закрывал. Воздух стал напоминать смесь степи, конюшни и демократичного самогона, но дышать стало возможнее. Однако, когда в очередной раз Гаврилу Захаровичу приспичило (видимо, нервное), на помощь пришел второй лагерь – "антифорточников" во главе с Марией Сергеевной.

Чуя возможность взять реванш, Мария Сергеевна демонстративно, с таким шумом, будто запускала дизельный двигатель, начала швыркать носом. И тут же – АПЧХИ! – чихнула с такой силой, что ее шаль взметнулась, как парус, а глухарь, стоящий неподалеку, контуженно опрокинулся на спину, задрав лапы к потолку. Совершенно случайно (конечно же, случайно!) облако соплей накрыло Валентину Михайловну и сидевшую рядом Настю. Гаврил Захарович, ловя момент как спасательный круг, не упустил возможности. Хлопая себя по ляжкам, как заправский зазывала, он заорал на весь салон, перекрывая хриплые песни Талькова, раздающиеся из динамиков:

— Братва! Мужики! Мы и так мало живем, а тут бабы нас изничтожить вознамерились! Это ж чистой воды биологическое оружие! Даже глухарь концы отдал – глядите, лежит кверху лапами! Надо срочно эвакуироваться, пока не поздно! Водила, стой! Мне противогаз надеть надо! Гражданскую оборону вспомнить!

— Гаврил, – шипела Лиля Васильевна, грозя пальцем, как школьная учительница хулигану, – Я тебе сейчас язык узлы завяжу намертво! Молчи!

Но Гаврил, вдохновленный идеей спасения человечества (или хотя бы салона маршрутки), уже колотил кулаком по корпусу автобуса, пытаясь докричаться до водителя сквозь гул двигателя и музыки:

— Водила! Шеф! Тормози экстренно! Уровень угрозы – "ультра-красный"! Мне средства индивидуальной защиты развернуть надо! И чучело реанимировать!

Водитель, чувствуя, что напряжение в салоне достигло критической массы, способной взорвать бензобак, в очередной раз вынужден был остановиться. Хорошо, что по пути как раз подвернулась запланированная остановка "Хан-Куль".

Строгая учительница математики Валентина Михайловна, ненавидящая всех и вся из Абазы-Заречной (особенно Гаврила и Марию Сергеевну), задалась риторическим вопросом, адресованным в пустоту, но невольно услышанным Гаврилой Захаровичем и, казалось, даже глухарем, который приподнял голову на звук: «Когда же мы уже, наконец, приедем? До каких пор терпеть этот цирк?!»

«А вы до дому потерпеть можете?» – на этот раз адресовала она свой вопрос, четко в цель, как снайпер Семён Данилович Номоконов, прямо Гавриле Захаровичу, сверкнув очками.

Гаврил Захарович, уже набравшись «храбрости» из горлышка, закусив огурцом прямо из газетной обертки и посолив его прямо во рту (авторский стиль кулинарной импровизации), бодро отрапортовал:

— До дому?! Это ж нам, милочка, на Кубань пять днёв добираться! Там неделю отмокать, и потом обратно – еще пять днёв! Не-е-ет… – не смогу до дому! Особенно после пятой бутылки! Физиология, понимаешь? Наука! Да и глухарь этот – он хоть и дохлый, а все нервы вымотал, будто живой! Всю дорогу клювом в печень тычет!

— Гаврил-а! – Лиля Васильевна закатила глаза так высоко, что, казалось, увидела ангелов на потолке маршрутки. – Ты хоть раз в жизни молчал? Хоть минуту? Хоть секунду?

Гаврил Захарович, подняв почти пустую бутылку как олимпийский факел, провозгласил на весь салон:

— Какого Бог дал, такого и терпите, граждане пассажиры! Обратите внимание на красоту нашей природы за окном! Вот оно – народное единство в действии! А я… я сейчас опять в кусты, внести свою лепту в удобрение родных просторов! И глухаря с собой возьму – в качестве санитарного инспектора!

Маршрутка, скрепя тормозами и смирившейся участью, остановилась у очередного куста. Гаврил Захарович вывалился наружу, поскользнулся на щедром "подарке" чьего-то коня, споткнулся о свой же чемодан и заорал, как раненый медведь:

— Васильевна! Это не туалет, это минное поле! Ловушка! Спасай мужика! И чучело спасай – оно за мной увязалось!

Когда маршрутка, наконец, тронулась в путь под хриплый, пробитый голос Высоцкого, Гаврил Захарович, изможденный борьбой со стихией и собственным мочевым пузырем, благополучно заснул грудью на своем чемодане, бормоча сквозь сон:

— Лиля Васильевна… а давай… как приедем… в ларечек заскочим… глухарю на корм… и «Абаканского» взять… для сугреву пернатому…

— Спи, милок! – Лиля Васильевна, с облегчением вздохнув, накрыла его газетой, как венчиком салата оливье, чтобы не мозолил глаза. – Спи, пока не приехали. И глухаря своего забирай – пусть хоть во сне за порядком следит, а не за живыми людьми измывается.