Идеи и люди

«Человеческий дух подвержен всякого рода безотчетным страхам и опасениям, происхождение которых можно объяснить либо неудачным стечением обстоятельств в личной или общественной жизни, либо плохим здоровьем, либо меланхолическим и мрачным характером, либо сочетанием всех указанных обстоятельств. При таком состоянии духа [человек] со страхом ожидает бесчисленных неизвестных зол от неизвестных сил, и там, где реальные объекты, вызывающие страхи, отсутствуют, душа, откликаясь на свое собственное предубеждение и разжигая свои же склонности, отыскивает объекты воображаемые, приписывая им беспредельную мощь и злобность. Поскольку такие враги совершенно невидимы и неизвестны, то и способы их умиротворения совершенно необъяснимы и находят свое выражение в церемониях, обрядах, ритуалах, умерщвлении плоти, жертвоприношениях и других действиях, которые, как бы они ни были абсурдны или фривольны, рекомендуются слепой и запуганной доверчивости глупостью или мошенничеством. Таким образом, истинные источники суеверия — это слабость, страх и меланхолия в сочетании с невежеством». 70[924]

«Суеверие опирается на страх, печаль и подавленность духа; вследствие суеверия человек сам себе кажется столь презренным, что считает себя недостойным предстать перед лицом Бога, а потому, и это совершенно естественно, он ищет помощи у любой другой личности, святость жизни которой, а возможно, дерзость и хитрость снискали ей, как он полагает, расположение Божества. Этой личности суеверный человек вверяет свои упования: ее заботе он вверяет свои молитвы, ходатайства и жертвоприношения, с ее помощью он надеется добиться того, чтобы его мольбам вняло разгневанное Божество. Этому обязаны своим происхождением жрецы. Их по праву можно считать изобретением боязливого и жалкого суеверия…» 71[925]

Здесь целая философия «суеверия» (читай: религии), причем весьма узкая и нетерпимая. Оказывается, религиозный человек занят тем, что «умиротворяет невидимых врагов» при помощи «церемоний, обрядов и ритуалов»… Роль обряда как молчаливой молитвы и воспитания души совершенно не замечается Юмом; в этом он последовательный протестант, которому что икона, что литургия — все проявления «суеверия и фанатизма». Художественно-преобразовательный, по отношению к человеческой душе, смысл богослужения Юму понятен не более, чем китайцу. Целая сторона человеческой личности провозглашается болезнью, от которой человека требуется излечить. Излечению, конечно же, препятствуют «злокозненные жрецы»… Нет, это не скепсис и не «терпимость». Это просто врожденное непонимание того, что такое религия…

А ведь в юности Юм был религиозен в предписанной местом и временем манере. Биограф говорит:

«Относясь к религии с необыкновенной серьезностью, молодой Давид Юм увлекся задачей самоанализа. Он зашел так далеко, что выписал список пороков, приведенный в конце широко распространенной в XVII веке книги народного благочестия «Весь долг человека», и проверял по ним свой характер, «опуская убийство, воровство и такие грехи, которые у него не было шанса совершить, поскольку не было к ним склонности». Это, как он позже признавал, «была странная работа; например, проверить, нет ли в нем гордости или тщеславия, несмотря на то, что он превосходил своих школьных товарищей». Замечание было сделано в возрасте шестидесяти пяти лет, незадолго до смерти. Странная работа — это, безусловно, так, но считать ли ее «борьбой с грехом» в предписанной евангеликами манере — остается сомнительным». 72[926]

Когда эта религиозность поблекла, Юм обратился к античным добродетелям и некоторое время был поклонником третьего графа Шефтсбёри и любимых им стоиков…

«Прочитав много книг о морали, таких как Цицерон, Сенека и Плутарх, — писал Юм неизвестному нам лондонскому врачу, — и будучи поражен их прекрасными изображениями добродетели и философии, я предпринял улучшение моего нрава и воли наряду с моим разумом и пониманием». Он пытался достичь перспективы человеческого существования, которая укрепила бы его — еще не достигшего двадцати лет — против смерти, бедности, стыда, боли, всех прочих жизненных невзгод. Это не сработало; внутри него произошел бунт; видение угасло. Последствием, как и для разочарованного мистика, стали «холодность и опустошенность духа». 73[927]

Можно предположить, что сначала он надорвался как христианин, затем — как прекраснодушный философ… 74[928] И это очарование исчезло, говорит Юм, «весь мой пыл, казалось, в одно мгновение угас, и я более не мог поднять свой ум до той высоты, которая прежде доставляла мне такое чрезмерное удовольствие». 75[929] Этот двойной надлом должен был определить его последующее развитие. Да и университетские порядки с их, так сказать, принудительным благочестием, должны были вызывать у свободолюбивого человека отталкивание:

«Завершающий курс «Пневматической и этической философии» — в отличие от более раннего курса «Рациональной и инструментальной философии» (то есть логики и метафизики) — преподавал профессор Уильям Ло. О Ло известно мало, кроме того, что к 1728 году он был одним из подписчиков Пембертона. Название курса сегодня требует пояснения. В программе Джона Прингла, его преемника в 1729 году, «Пневматика» разделяется на: (1) метафизическое исследование тонких и материальных субстанций, не воспринимаемых чувствами и познаваемых только через их действия; (2) доказательство бессмертия души; (3) природа нематериальных сотворённых существ, не связанных с материей; (4) естественная теология, или доказательство существования и атрибутов Бога. Пневматика вполне могла оказаться сильным ядом для молодого Давида Юма, но моральная философия, безусловно, была его пищей». 76[930]

После таких курсов ум станет доказывать что-нибудь им противоположное чистого противоречия ради. «Доказательство бессмертия души!» Тут свое-то собственное земное бытие доказать трудно, как показывает Беркли, а вы о бессмертии. Это не доказуется, это чувствуется душой…

И еще подробность:

«Чтение по заданию он возненавидел. Весьма вероятно также, что его начала раздражать атмосфера показного благочестия на занятиях в колледже и постоянное требование молиться перед началом лекций». 77[931]

После этого трудно удивляться тому, что «религиозные убеждения Давида Юма, вероятно, были утрачены, когда он учился в университете или вскоре после этого». 78[932]

Юм столкнулся с христианством в состоянии выцветания и общей неискренности, с формой почти без содержания, словом, с чем-то очень напоминающим поздний большевизм 1970-х гг. От этой пустой формы мыслящий человек мог только отстраниться... Общество, в котором религия входит в число гражданских обязанностей, с необходимостью порождает атеистов. Так было в старой Англии, в исторической России, так оно есть в Америке.

«Религию он оставлял медленно и неохотно, можно сказать, даже против своей воли, перед лицом того, что он считал неумолимой логикой»,79[933] говорит биограф, и дальше: «Юм рассуждениями вывел себя из религии». Как это похоже на XVIII век!

Юмов случай: «рассуждениями вывел себя из религии» — непростой. Дело в том, что в некоторых вопросах человеку показано временное или постоянное воздержание от суждений. Вопросы религии именно таковы. Соблазн следовать рассуждениям велик, особенно в юности; но не всякому рассуждению стоит повиноваться. Говоря это, я только указываю на то, что в некоторых вопросах поспешное суждение, пусть и «логическое», противопоказано.

Юм, как и многие разумопоклонники после него, придумал себе такое мироздание, в котором ничто не превышает геометрию. Разумеется, в таком мироздании ничего иррационального, обескураживающего разум, просто не может случиться. Достоинство этого мировоззрения в последовательности, но не в глубине.

Юм приводит потешный довод против христианства: христиане осуждают убийство, следовательно, не верят в бессмертие души. Для Юма, надо думать, если душа бессмертна, то все дозволено. Этот вывод не высказывается, но подразумевается. Умозаключение детское. Так русские гимназисты одним махом разрешали все «проклятые вопросы». Но Юм и был, по годам, почти гимназистом, когда это писал…

А сколько чернил потрачено им на критику «народных религий»… Однако чего не видит Юм, когда брезгливо осуждает эти «народные религии»? Того, что осуждаемый им культ, вообще говоря, не для Бога. Культ для человека. Это безмолвная молитва в тысяче форм... Кто осуждает культ, тот не хочет облагораживания человека — пусть этот способ и не обращается непосредственно к разуму. Да, может нетерпеливо сказать Юм, но можно выработать в себе безупречный вкус к богослужению, и притом быть лицемером. Не стану возражать; скажу только, что и университетское образование ни от глупости, ни от лицемерия не предохраняет, а если вспомнить чеховский афоризм, то «развиваетъ всѣ способности, въ томъ числѣ глупость».

Против чего, собственно, борется Юм? Против теодицеи; против физико-механических (от мира как великой Машины) доказательств в богословии. Теодицея, для Юма, неуместна в глубоко трагическом мире, где зло и страдания численно перевешивают (согласно его расчету). Физико-механические доказательства слабы, потому что сходство мира с намеренно созданным механизмом недостаточно и существует скорее в нашем уме. Ни того, ни другого недостаточно для атеизма. Можно не принимать ни теодицеи, ни представления о мире как творении великого Механика, и притом верить в Бога. Следовательно, корни его неверия едва ли рациональны: рациональны только его доводы. То, что он выскажет в Диалогах о религии, сводится к очень немногому: «будучи скептиком, я не имею причины предпочесть одно маловероятное объяснение упорядоченности мира любому другому». Но это и так очевидно. Скептик, однако, должен сомневаться и в собственном разуме.

Юм, говорит один из его биографов,

«так и не смог до конца понять, насколько он ошибался в мнении, окончательно выраженном в посмертно изданных Диалогах о естественной религии, что «только дураки меньше доверяют человеку, потому что слышат, что он, по причине занятий и философии, питал некоторые умозрительные сомнения относительно теологических предметов».

Это излишняя скромность. В своих произведениях Юм говорит не о «некоторых умозрительных сомнениях», а о полном отрицании всего, не основанного на «опыте и разуме», то есть религии от начала и до конца. Удивительно при этом, что в Эдинбурге, в зрелые годы, Юм стал своим в кругу умеренных пресвитерианских священников.

«После переезда в Эдинбург в 1750-е годы, — пишет биограф Юма, — он нашел утешение среди умеренной группы пресвитерианских священнослужителей: Хью Блэра, Александра Карлайла, Джона Хоума, Джона Джардина и Уильяма Робертсона. Если бы он был близко знаком с этой группой ранее, его знаменитое примечание о характере духовенства, несомненно, не появилось бы в том виде, в каком было опубликовано». 80[934]

Один из них, Александр Карлайл, говорит: Юм «очень любил общество молодых священников — не из желания склонить их к своим мнениям (ибо он никогда не пытался ниспровергнуть чьи-либо принципы), а потому что они лучше других понимали его идеи и могли обеспечить ему литературную беседу». 81[935] И далее очень интересно о Юме:

«Ибо, хотя он обладал большой ученостью и тонким вкусом и был, по его собственному признанию, скептиком (но отнюдь не атеистом), у него были величайшая простота ума и манер и самая большая легкость и доброжелательность нрава из всех, кого я знал. Его беседа была поистине неотразима, ибо, будучи просвещенной, она была наивна почти до ребячества». 82[936]

Странен этот союз Юма с либеральными пресвитерианами... Понимали же они, что следует из его теорий? Что у них было общего? Или они видели в нем только одаренного и приятного в общении литератора, и притом человека, противники которого были и их противниками? Юм был христианин по характеру и антихрист по идеям. 83[937] Личное обаяние при полной догматической нетерпимости взглядов… Загадка.

С одной стороны, вечное издевательство над Церковью, церковными и всякой религией. Последовательный и уничтожающий скептицизм… И в то же время «не атеист», а уж священнику в этом вопросе, думаю, можно верить. Но дают ли сочинения Юма основание для этого «не атеист»? Не знаю. Кроме одного свидетельства, которого мы коснемся чуть дальше…

Не все из новых знакомых Юма готовы были принимать его таким, каков он есть. Некий Хью Блэр, говорят, надеялся обратить великого скептика, но не преспел. Юм воспользовался случаем, чтобы сделать Блэру весьма деликатное внушение:

«Позвольте мне... вольность сказать вам слово. Когда мне выпадало удовольствие быть в вашем обществе, если разговор касался какой-либо обычной литературной или философской темы, я всегда расходился с вами одновременно и развлечённый, и наставленный. Но когда вы направляли беседу из этого русла к предметам вашей профессии — хотя я не сомневаюсь, что ваши намерения были по отношению ко мне весьма дружескими, — признаюсь, я никогда не получал того же удовлетворения: я склонен был уставать, а вы — сердиться. Поэтому я хотел бы впредь, когда бы мне ни выпала удача встретиться с вами, чтобы эти темы были исключены из нашего общения. Я уже давно покончил со всякими изысканиями по таким вопросам и стал неспособен к научению, хотя признаю, что никто не способен преподать его лучше вас». 84[938]

Сказано очень тонко. Кроме самонадеянного «я давно уже покончил с изысканиями по таким вопросами»…

Юма, по его утверждению, сделали неверующим книги Локка и Сэмюэла Кларка. Кларк человек Церкви, Локк широкомыслящий христианин. Вычитать из их книг безбожие невозможно. Следовательно, оно не пришло снаружи, а было внутри. Там, где согласно Локку, находится «чистый лист»... Юмово обращение от веры к неверию опровергает Локка. Юм изнутри вынес отвращение к религии, книги его только подтолкнули, будучи истолкованы определенным образом. Можно предположить, что Юм не потому отверг религию, что теоретически «убедился» в ее недоказуемости. Напротив: сначала ему внушили отвращение христианство и христиане, и только потом он выработал теоретическую основу для отвержения религии. «Нами руководит не разум, но аффект». У Юма не было и не могло быть доводов, основанных на «опыте», ни за, ни против религии. Все что у него было — отвращение, которому он дал некоторое теоретическое обоснование.

Да и вообще, «логически дошел до атеизма и материализма» в возрасте 14 лет — это мог сказать о себе чуть ли не каждый второй русский гимназист; просто некоторые выздоравливали от этой болезни, а некоторые оказывались неизлечимы. Юмов переворот в отношении к религии пришелся как раз на этот возраст. В университет тогда в Шотландии поступали рано.

Мне кажется, Юм не понимал христианства. 85[939] Если бы оно не затрагивало всей личности — можно было бы сколько угодно задевать христианство и сохранять прекрасные личные отношения с христианами. Но поскольку христианство берет всего человека, отвержение его — это отвержение цельного человека. Трудно в таких условиях сохранить личную невозмутимость, по меньше мере, не все это смогут. У него ведь непонимание не только христианства, но и многого другого из области человеческого — при полном спокойствии. «Я уже закончил рассмотрение этих вопросов и не намерен к ним возвращаться». Проповедь супружеской измены, самоубийства? Отчего нет. И удивление, когда эта проповедь вызывает отпор. Или вот:

«Человеческой жизнью управляет более случай, чем разум, ее следует рассматривать скорее как глупую игру, нежели как серьезное занятие, и она более зависит от особенностей характера, чем от общих принципов. Должны ли мы участвовать в ней со всей страстностью и озабоченностью? Она этого не заслуживает. Должны ли мы быть безразличными к счастью? Мы лишимся всякого удовольствия от игры, если будем флегматичны и станем относиться ко всему спустя рукава». 86[940]

Провозглашая эти и другие двусмысленные истины, Юм удивлялся тому, что его записывают в проповедники порока. Удивительная невинность.

Скажу даже, что у Юма, кажется, не было внутренней потребности в религии... Потому он и легко потерял всякую веру, соприкоснувшись с философией. Однако это не знак того, что он «опередил» отсталых современников, а обделенность, ущербность. Человек естественно религиозен; успех левой идеи в XX и XXI веках стоит именно на этой скрытой, но не уничтоженной религиозной потребности...

А его отношение к религии — продолженное, развитое чуть дальше отношение английского протестанта к «папистским суевериям». Сделать из этого брезгливо-протестантского отрицания чужой религиозной жизни полное отрицание религии вообще — нетрудно. Чем яростнее кальвинисты и пресвитериане отрицали «папизм», тем больше они готовили почву для отвержения всякой религии, не только католической. Юм просто зашел дальше своих отвергнутых учителей.

Как человек XVIII века, Юм прелестно непоследователен. Вместо того, чтобы рассмотреть религию и признать, что она не живет по законам разума, он находит ее возмутительно неразумной, что то же самое — суеверной. Никакой мысли о том, что и за пределами разума что-то есть. Но таков век.

Понять возмущение Юма религией можно, только представив, что его оружие направлено на горделивую, догматическую науку наших дней — сила враждебную мысли и требующую единоверия... Но наука или не встретила еще своего Юма, или он отлучен от печатного станка. Не спорю — скептицизм есть бедное мировоззрение; он хорош только как сила, ограничивающая легковерие; строить он не умеет, но иногда он необходим. При всей своей узости скептицизм почти всесилен. Умело выбранная точка приложения силы помогает опрокинуть самые тяжелые постройки. Однако он ничего не объясняет, и даже упрека такого не принимает: «мое дело опровергать, а не строить». Не зря Юм в качестве положительного мировоззрения выдвигает эпикурейство с верой в чудесное происхождение всех вещей из бессмысленного кружения атомов (хотя и осуждает тех читателей, которые полагают его вполне единомысленным с Эпикуром). Напомню, что наука Нового времени в этом вопросе полностью противоположна Эпикуру и Лукрецию, она верит в Порядок, а не случайность.

IX

К теодицее, любимому детищу XVIII столетия, Юм относится с отвращением. Как говорит его биограф, ему

«всегда казалось невозможным поверить, что на свете действительно нет никакого реального зла. В одной отрывочной рукописи, относящейся примерно ко времени завершения Трактата, он доказывал, что «всеобъемлющий взгляд» позволяет предположить, будто «зло преобладает в мире», а человеческая жизнь есть «картина страданий». 87[941]

Что лишний раз показывает: все мнимо «теоретические» взгляды предваряются определенной верой; в случае Юма — верой в то, что дела в мире обстоят очень плохо и не являют нам благотворного действия Божества. Сначала вера, потом теория.

О месте зла в мире он говорит пронзительно:

«…Хотя страдание встречается не так часто, как удовольствие, оно несравненно сильнее и продолжительнее. Один час страдания способен превысить день, неделю, месяц наших обычных пресных удовольствий. А сколько дней, недель и месяцев проводятся многими людьми в самых острых мучениях? Удовольствие вряд ли может когда-либо достигнуть степени экстаза и упоения, и оно никогда не бывает в состоянии удержаться в течение некоторого времени на высшей ступени интенсивности. Жизненные силы падают, нервы ослабевают, организм расстраивается, и наслаждение быстро вырождается в усталость и неудовольствие. Но страдание, Боже милостивый, как часто переходит оно в пытку и смертельную муку, и чем дольше оно продолжается, тем больше приобретает характер истинно смертельной муки и пытки. Терпение истощается, мужество ослабевает, тоска охватывает нас, и наше бедственное состояние может быть прекращено только посредством уничтожения его причины или при помощи другого события, которое является единственным исцелением от всякого зла, но которое благодаря присущему нам ослеплению внушает нам еще больший ужас, еще большую тревогу». 88[942]

И далее:

«Отличается ли мир, рассматриваемый в общем, так, как он является нам в этой жизни, от того мира, которого человек или вообще ограниченное существо могло бы заранее ожидать от весьма могущественного, мудрого и благожелательного Божества? Было бы странным предубеждением с нашей стороны утверждать противное. А отсюда я делаю вывод: сколь бы ни был мир совместим при допущении некоторых гипотез и предположений с идеей такого Божества, он никак не может дать нам права на заключение о существовании последнего». 89[943]

С одной стороны, это вопрос веры. Каждый подводит итоги по-своему. С другой: а правда ли, что Божество должно быть подобно мудрому и благожелательному человеку? Ведь спорит Юм, как мы видим, не с представлением о Божестве «вообще», а именно с христианским представлением…

Итог, какой он выводит из мироздания, вполне подошел бы XX веку с его «единственно-верным» революционным мировоззрением:

«Взгляните на вселенную. Какое неизмеримое обилие существ одушевленных и организованных, чувствующих и действующих. Вы восхищаетесь этим чудесным разно-образием, этой плодовитостью? Но присмотритесь ближе к живым существам, единственным существам, достойным наблюдения. Как враждебны и пагубны они по отношению друг к другу! Как неспособны создать собственное счастье! Какое презрение или отвращение внушают они наблюдателю! Все это вызывает у нас лишь идею о слепой природе, оплодотворенной великим животворящим началом и рождающей из своих недр искалеченных и недоношенных детей с полным безразличием к нам и без всякой материнской заботы о них». 90[944]

Такое представление и рождает революцию и тиранию. Мир отвратителен, его необходимо переделать! А переделанный мир, как мы с вами знаем, будет гораздо, гораздо хуже прежнего… «Моральное зло», говорит он далее, «гораздо больше преобладает над моральным добром, чем физическое зло над физическим добром»…

X

Одному из своих критиков Юм ответил — косвенно, в письме к другу-священнику:

«Мне хотелось бы, чтобы ваш друг не именовал меня писателем-неверующим на основании десяти или двенадцати страниц, которые показались ему имеющими такую направленность, в то время как я написал столько томов по истории, литературе, политике, торговле, морали, которые, по крайней мере в этом отношении, совершенно безобидны. Разве называют человека пьяницей только потому, что раз в жизни его видели навеселе?» 91[945]

И опять загадка. Можно ли верить в Бога, полностью отвергая религию, то есть человеческое представление о Боге?

В неопубликованном предисловии для своей Истории Англии Юм говорит:

«Идея бесконечного Разума — Творца Вселенной — на первый взгляд требует поклонения абсолютно чистого, простого, лишенного прикрас; без обрядов, установлений, церемоний; даже без храмов, священников или словесной молитвы и прошения; однако этот вид благочестия часто оказывался вырождающимся в самый опасный фанатизм. Когда мы прибегаем к помощи чувств и воображения, чтобы хоть в некоторой степени приспособить нашу религию к человеческой немощи, очень трудно и почти невозможно полностью предотвратить вторжение суеверия или удержать людей от придания слишком большого значения церемониальной и украшательной частям их богослужения». 92[946]

Слова, которых трудно ожидать от безбожника. Но что еще о нем можно думать? В том же предисловии, кстати, он определяет назначение религии совершенно по Гоббсу: «Надлежащее назначение религии — исправлять жизнь людей, очищать их сердца, укреплять все моральные обязанности и обеспечивать повиновение законам и гражданскому магистрату». Вот тут уже видно, что говорит человек, религией не обладающий (хотя о Гоббсе, думаю, этого сказать было нельзя; религия у него была, пусть и очень своеобразная).

Другой знакомый Юма, Джордж Демпстер, писал о нем:

«Мне (мне, обожающему Давида) трудно поверить, что он может питать хоть какое-то уважение даже к самой лучшей форме религии и наименее экстравагантной, если учесть, сколь лишен он единственной её опоры — Веры». 93[947]

И это свидетельство недвусмысленное. Однако же есть рассказ Дидро из времен пребывания Юма в Париже. Дидро говорит:

«В первый раз, когда г-н Юм оказался за столом у барона <Гольбаха>, он сидел рядом с ним. Не знаю, для какой цели английскому философу пришло в голову заметить барону, что он не верит в атеистов, что никогда их не видел. Барон сказал ему: «Сосчитайте, сколько нас здесь». Нас восемнадцать. Барон добавил: «Уже неплохо — иметь возможность указать вам сразу на пятнадцать: остальные трое ещё не определились». 94[948]

Юм и правда был чужим за столом у Гольбаха… Но к кому же он себя причислял, в таком случае?

И следующее свидетельство заставляет задуматься:

«Во время своего визита в Париж в начале 1763 года Гиббон не мог одобрить «нетерпимого рвения» философов, которые «смеялись над скептицизмом Юма, проповедовали догматы атеизма с фанатизмом догматиков и проклинали всех верующих насмешкой и презрением». Философы просто не могли понять скептическую или агностическую позицию Юма и склонны были думать, что он ещё не до конца сбросил оковы фанатизма. «Так что бедный Юм, — писал сэр Джеймс Макдональд из Парижа одному английскому корреспонденту, — который по вашу сторону Ла-Манша считался слишком малорелигиозным, здесь считается слишком религиозным». Много лет спустя сам Юм признавался, что лорд Маришаль и Гельвеций «имели обыкновение смеяться надо мной за мою узость мышления в этих вопросах». 95[949]