Полная версия:
Идеи и люди
«Всякий, кто движимый верой склоняется к принятию христианской религии, утверждал Юм в последнем предложении опыта <О чудесах>, «осознает в самом себе непрестанное чудо, которое ниспровергает все принципы его разумения и внушает ему решимость верить тому, что наиболее противоречит обычаю и опыту». Этот заключительный поворот в аргументации Юма оказался из числа тех, что его современники сочли бы особенно оскорбительными». 117[971]
Удивительно, что требует верить «обычаю и опыту» именно тот человек, который разоблачил обычай и опыт как «силу привычки», заставляющей нас верить в нечто туманное и загадочное (существование внешнего мира)…
XIV
Юм отделен от нашего времени тремя столетиями, но у него мы видим целый куст расцветших впоследствии мнений. Что истины религии недоказуемы, а следовательно ничтожны. Что полная свобода единственный залог плодотворной умственной жизни. Что человек есть существо, лишенное свободы воли. Причем второе и третье таинственно противоречит одно другому…
О Юме-историке и эссеисте в этом эссе ничего не сказано. Как политический мыслитель, выразивший себя в «Истории Англии», Юм интереснее, чем как «свободомыслящий» философ. Оправдать Стюартов от либеральных клевет, указать на парламент как на застрельщика английской смуты — для этого нужны была смелость и свобода от партийности. Но его здравый подход к политике имеет основой все тот же скептицизм, то есть неверие в существование познаваемой истины. Раз нет ее — стало быть, нечего и копья ломать, да здравствует умеренность. Что же касается его эссе, они говорят об удивительной смеси ума и детской непосредственности. «Жизнь это просто глупая игра» — что же, каждый выбирает игру по своему вкусу. Но та же детская непосредственность делала его приятным в компании. И еще нельзя забывать, что Юм был разочарованный стоик, и стоические добродетели определяли его умственные отталкивания долго после того, как перестали привлекать. Стоики были серьезны, стоики хотели величия, стоики видели в событиях руку Бога — зрелый Юм все это отвергал. Что ему оставалось? Быть душой компании, принимать трудности легко, ни в чем не видеть смысла...
Юм думал совершить революцию своим Трактатом, однако не преуспел и, по существу, отказался от мысли стать философом, самобытным не менее, чем Беркли, обратившись к иным занятиям. Как проповедник иррационального начала в человеке он интересен и современен, но эта сторона в нем как-то странно уживается с детским культом «разума» и «естественного света»... Но свою гносеологию он забросил — и, кажется, никогда ей особенно не интересовался после Трактата. Зрелый Юм занят в основном пропагандой крайнего рационализма применительно к основам религии. Он совершенно верно увидел, что они иррациональны; но вместо того, чтобы признать иррациональную почву всего человеческого, что и следовало бы, исходя из его же теории о слабом разуме и сильных аффектах, он объявил им войну.
Противостоя Церкви, Юм односторонен, но и противостояла ему такая же односторонность. Снова вспомню годы увядания советских порядков: идея выцветала, машина пропаганды не останавливалась, сочетая свирепость и слабость, давая тем самым почву для анекдотов. Место нашего «учение Маркса всесильно, потому что верно» в Европе занимало Чудесное.
Говоря о вольнодумцах прежних времен, мы должны помнить, что Церковь торжествующая совсем не то же, что Церковь, лишенная своих владений. Ницше в конце XIX века скажет: свободных мыслителей защищает бытие Церкви — пока господствующий позитивизм не одолел ее, жива и свободная мысль, пусть и не христианская. При Юме положение было иным. Позитивизм еще не царил, но только начинал свое возвышение. Речь еще не шла о духовном всевластии науки, сравнимом только с полнотой власти средневекового католичества. Это было еще только «просвещение», хоть и в английском его издании, более достойном, чем французское. Задачей «просвещения» было вывести европейца из чего-то среднего между монастырем и исправительным заведением — и привести к новому, более светлому, более питающему душу и разум. Освобождение европейца удалось; но вторую часть задачи «просвещение» решить удовлетворительно не смогло, несмотря на всю мощь последнего великого века Европы, девятнадцатого.
Помня о Вольтере с его «раздавить гадину», приходится признать, что Юм, в качестве деятеля «просвещения», мог оказаться и куда нетерпимее, будь английские порядки менее человечными. Его умеренность в отношениях к Церкви — следствие общеанглийской умеренности в церковных вопросах во времена Юма. К этой умеренности англичане пришли довольно кружным путем. Сейчас трудно представить себе, что Англия до Юма успела побывать и страной религиозных преследований, причем с разных сторон, и страной ложных доносов на инаковерующих.
Не упомянул я и о кратком и случайном пересечении судеб Юма и Руссо. Оба они, как и Шефтсбёри, могут быть названы проторомантиками. Сознательные симпатии влекут Юма ко всему классическому, но его теория власти аффектов, то есть скрытых струн души — романтическая по существу. Но это ущербный романтизм без Бога, то есть без выхода души за свои пределы. Вспомните уже приведенные Юмовы слова о Руссо: «в некоторых отношениях он ничем не лучше христианина!»
Для современников Юм был, прежде всего, противником всего «чудесного», которое (прямо как наш «коллективный разум коммунистической партии» и иные странные вещи) успело многим намозолить глаза. Того, что он misologos в смысле, указанном Платоном, то есть ненавистник разума, они, думаю, не замечали. Его вера в причинность, понимаемую в духе Гоббса, т. е. в отсутствие случайности, как истинная основа неприятия религии, тоже не всеми бывала замечена. Где каждое событие совершается строго необходимо, потому что не может не совершаться — нет места Богу и молитве, а значит и Церкви...
На самом деле, скептицизм и вольномыслие Юма могли смутить только британцев XVIII века. Как практик, он защищает очень скромную программу личной независимости: право мужчины на «разнообразие» (упоминаемое в одном из эссе), свободу неверия, самостоятельность политических суждений... Удивительно в Юме только то, что он, в строгой Шотландии своего времени, с детской непосредственностью высказывает эти мнения и с той же непосредственностью удивляется производимому впечатлению.
Но удивительно и другое: что никто не заметил того, что он сначала развенчивает разум, низводя его до «умеренного», спокойного аффекта, а затем от имени разума выступает против религии... Само же словоупотребление (разум есть наиболее спокойный, травоядный аффект) очень много говорит об авторе, о том, что Юм действительно был глубоко миролюбив от природы и именно это врожденное миролюбие принимал за «спокойный аффект», он же «разум». Всякий мыслитель изучает если не общество, в которое он помещен, то себя самого. Юм не исключение. Он или получил хорошее христианское воспитание, или был добрый христианин от роду, и искренно веровал, что для того, чтобы таким быть, никакого Бога и не требуется.
Вопрос, которым я уже задавался, и которым, возможно, еще будут задаваться читатели этой книги: дозволительно ли читать людей XVII, XVIII столетий, как наших современников? Ведь их обстоятельства, соперничество свободной мысли и сильной Церкви в первую очередь, далеки от современных? Я думаю, что дозволительно. Почему? Потому что, во-первых, соперничество разума и веры продолжается до наших дней (и разум выработал за прошедшие века то, чего не знали наши прапрадеды, а именно науковерие). И во-вторых, именно равнодействующая этих двух сил, разума и веры, постепенно отклоняясь от некоего возможного благоприятного направления, привела нас к утопическим тираниям XX века и либеральному социализму века XXI.
Образ Юма для современного читателя двоится. Двоится потому что сочетает давно не сочетаемое: ненависть к Церкви и достойное поведение. Жизнь показала, что отторгнув религию, можно сохранить человеческий облик весьма ненадолго. Эволюция «вольнодумца» давно прошла этот путь и принесла всем известные плоды. В Юме же две несовместимые стороны личности временно соприкаются. Юм, подобно многим, не задумывался о том, что ненавистная ему религия существует не для Бога (Ему не очень нужны службы и посты), но для человека. Религия есть школа, в которой человек возвышает себя до Предмета своего поклонения — в меру своих способностей и понимания. Где Юм видит только лицемерие — там на самом деле царствует Воспитание. Будучи по природе незлобивым и притом воспитанным человеком, Юм уверен, что не только ему эта школа не требуется, но и никому другому.
Что же касается его главного довода, о суждениях не доказуемых ни разумом, ни опытом, которые лежат будто бы в основе религии, он и прав, и неправ. Нет, потому что есть религиозный опыт, есть внутренний опыт личности и опыт общества, испытывающих влияние религии. Да, потому что мы, творя религию, возносим определенные ценности на божественную высоту и делаем это на свое человеческое усмотрение, согласно нашим поэтам и пророкам. Мы не под божественную диктовку эти ценности получаем. Но далее начинается обмен между человеческим и божественным: наши ценности, наши образы богов становятся вратами, к которым стремятся наши мысли и наши молитвы — чтобы затем достичь настоящего Бога, Который глубже и неохватнее наших представлений. Общество или личность, которые вознесли таким образом ложные ценности — слабеют и разрушаются, не получая божественного ответа. Во всяком случае, такую физику религии, с позволения сказать, можно предположить.
При всей пустоте Юмова пирронического идеала (а пирронизм его не отпускал, он и правда на всякое мнение мог предложить противоположное), он не пророк современного Запада. Запад сейчас яростно догматичен, он проповедует и хочет обращать в свою веру (это касается всей области идей: и политики, и метафизики). У Юма сейчас есть чему поучиться, только применения его метода ждет теперь не религия, а политика и наука.
Примечания
1
К. Фишеръ, Реальная философія и ея вѣкъ. Францискъ Бэконъ. СПб., 1870.
2
Великое возрождение наук.
3
Новый Орган. Здесь и далее по изданию: Бэконъ, Собраніе сочиненій. СПб., 1874.
4
Там же.
5
Великое возрождение наук.
6
Знание — сила.
7
Человеческое знание и могущество совпадают воедино.
8
Знание — не совесть.
9
Великое возрождение наук.
10
Вот один недавний: «Цель исследования — выявить механизм оценки произведения изобразительного искусства как визуального артефакта читателем англоязычного художественного текста. Изучаются функции интерпретации визуального образа в художественном тексте, его перекодирование на вербальный уровень. Научная новизна исследования заключается в том, что феномен оценки трактуется как трехместный предикат с тремя аргументами, а также предлагается языковая репрезентация различных способов представления данных аргументов. По результатам анализа фактического материала на английском языке осуществляется изучение способов языковой репрезентации оценки или языковых способов её отражения. Полученные результаты показали единообразие репрезентации субъекта оценки и диверсификацию реализации второго и третьего аргумента. Оценочный процесс основывается на привлечении определенных языковых средств для описания коммуникативно-прагматической ситуации в художественном тексте».
11
Новый Орган.
12
Там же.
13
Словарь Брокгауза—Эфрона, статья «Индукция».
14
Новый Орган.
15
Нравственные и политические очерки.
16
О достоинстве и об усовершенствовании наук.
17
Там же.
18
Великое возрождение наук.
19
Великое возрождение наук.
20
Там же.
21
Там же.
22
Нравственные и политические очерки.
23
Великое возрождение наук.
24
Словарь Брокгауза—Эфрона. Т. XIII.
25
Мария-Луиза фон Франц, Психэ и Материя. М., 2013.
26
Н. Страховъ, Философскіе очерки. СПб., 1895.
27
Там же.
28
А. Любищев, Наука и религия. СПб., 2000.
29
Наука и религия.
30
Новый Орган.
31
Там же.
32
«Священное Писание, — говорит Бэкон, — человека признаёт образом Божиим, ставя его непосредственно вслед за Богом». Мысль общехристианская, лично Бэкону не принадлежащая, но понимаемая, без сомнений, с ограничениями места и времени: не просто человека, но христианина и западно-европейца. Из этой мысли вытекла вся история отношений Новой Европы с миром, беспрерывный крестовый поход против всех неевропейских культур и против природы. «Потребление» и «нетерпимость» равно основываются на этом поставлении европейского христианина вслед за Богом. Как далеко это от язычников-стоиков, говоривших, что человеку на земле назначена некая «служба», приглядывание за миром… Новый европеец не «приглядывает» за миром, он его пожирает.
33
Говорю «упрощенный», потому что, напр., такой столп утилитаризма, как Дж. Ст. Милль оговаривается, что под «пользой» понимает «пользу в самом широком смысле, основанную на продолжительном благополучии человека как существа, способного к дальнейшему развитию», т. е. нечто большее, чем ближайшие выгоды. О Милле мы еще будем говорить впоследствии.
1
Разсужденіе о методѣ, дабы хорошо направлять свой разумъ и отыскивать научныя истины. Переводъ и поясненія Н. А. Любимова, заслуженнаго профессора Московскаго Университета. Съ подробнымъ изложеніемъ ученій Декарта о мірѣ и человѣкѣ. С.-Петербургъ, 1885.
Дальше я буду ссылаться на эту книгу как на Рассуждение, приводя слова Декарта, а фамилией проф. Любимова подписывать отрывки из его пояснений к Декарту.
2
Большая советская энциклопедия, т. 13, М., 1952. При позднесоветских порядках, в 1970 гг., та же энциклопедия писала о Декарте трезво и без единого марксистского ругательства. Говорить правду о Декарте было уже возможно.
3
Размышления о первой философии.
4
Рассуждение о методе.
5
Рассуждение о методе.
6
Размышление о первой философии.
7
Кстати, «я мыслю, следовательно, я существую» — не доказательство, а простое утверждение: «я есмь мыслящая вещь».
8
Размышление о первой философии.
9
Рассуждение о методе.
10
Обратите внимание на истинное значение слова «факты» в приведенных словах Декарта! Это истинное значение нам надо помнить денно и нощно, слыша проповедь некоторых ученых о «неоспоримых фактах».
11
Любимовъ.
12
Любимовъ.
13
Начала философии.
14
Аргументы, доказывающие бытие Бога и отличие души от тела, изложенные геометрическим способом.
15
Мир, или трактат о свете.
16
Правила для руководства ума.
17
Рассуждение о методе.
18
Аргументы, доказывающие бытие Бога и отличие души от тела, изложенные геометрическим способом.
19
Размышление о первой философии.
20
Описание человеческого тела.
21
Размышления о первой философии. Третье возражение с ответами автора.
22
Размышления о первой философии. Ответ на Пятые возражения.
23
Размышления о первой философии. Третье возражение с ответами автора.
24
Рассуждение о методе.
25
Письмо Генриху Мору, 1649.
26
Письмо принцессе Елизавете, 1643.
27
О методе.
28
Письмо принцессе Елизавете, 1645.
29
Размышления о первой философии. Ответ на Пятыя возражения.
30
Рассуждение о методе.
31
Любимовъ.
32
Любимовъ.
33
Первоначала философии.
34
Рассуждение о методе.
35
Размышления о первой философии.
36
Мир, или трактат о свете.
37
Страсти души.
38
Начала философии.
39
Любимовъ.
40
Начала философии.
41
Рассуждение о методе.
42
Правила для руководства ума.
43
Обе выписки из Рассуждения о методе.
44
Обе выписки из Правил для руководства ума.
45
«Я… употребил остаток моей юности на то, чтобы путешествовать, увидеть дворы и армии, войти в сношение с людьми разных нравов и положений, собрать разные опыты, испытать себя в встречах, какие представит судьба, и повсюду поразмыслить над встречающимися предметами, так чтобы извлечь какую-либо пользу из таких размышлений. Ибо, казалось мне, я могу встретить более истины в рассуждениям, какие каждый делает о прямо касающихся его делах, — исход коих немедленно накажет его, буде дурно рассудил, — чем в кабинетных соображениях ученого человека, не разрешающихся действием и имеющих для него одно последствие: что он тем более может из них извлечь тщеславия, чем дальше они от здравого смысла, так как в таком случае тем более приходилось ему потратить ума и искусства, дабы сделать их правдоподобными» (Рассуждение о методе). Паперн замечает на эти слова: ну да, конечно, науки в их отсталом состоянии, какое застал Декарт, лучшего мнения и не стоили!
46
Обе выписки из Рассуждения о методе.
47
Разыскание истины посредством естественного света.
48
Начала философии.
49
Рассуждения о методе.
50
Правила для руководства ума.
51
Любимовъ.
52
Обе выписки из Правил для руководства ума.
53
Наука и Религия.
54
«Кто не знаетъ знаменитаго тріумвирата — Карла Фохта, Молешотта и Бюхнера?
Карлъ Фохтъ, котораго нѣмецкіе книгопродавцы въ своихъ объявленіяхъ и русскіе журналы въ своихъ ученыхъ статьяхъ называютъ геніальнымъ, есть натуралистъ изъ числа самыхъ обыкновенныхъ натуралистовъ. Ученая братія, по его спеціальности, не особенно уважаетъ его. Онъ сочинилъ зоологическую систему, которая пала немедленно по-напечатаніи, не смотря на сильное желаніе Фохта произвести переворотъ. Впрочемъ, онъ сдѣлалъ нѣсколько хорошихъ изслѣдованій, но зоологическихъ, а не философскихъ. Что же касается до философіи, то онъ совершенно не виноватъ; онъ отпустилъ нѣсколько шуточекъ, нѣсколько нѣмецкихъ остротъ,— виноватъ ли же онъ, что публика приняла это за глубокія философскія соображенія? Говорятъ, Карлъ Фохтъ добрый и веселый человѣкъ и натура не испорченная, — отъ роду не знакомъ ни съ философскими, ни съ богословскими тонкостями; какъ натуралисту, ему даже весьма позволительно быть матеріалистомъ; непозволительно только подымать изъ-за этого шумъ.
Яковъ Молешоттъ гораздо серіознѣе Фохта; онъ — натура чисто нѣмецкая, восторженная, дѣлаетъ постоянно восклицанія и ссылается на Фейербаха, единственнаго философа, на котораго ссылаются матеріалисты, именно потому, что Фейербахъ отказался отъ всякой философіи. Молешоттъ серіознѣе, но ни чуть не основательнѣе Фохта. Онъ пишетъ напр. заглавіе — Мышленіе. Вы думаете, что дѣло идетъ, дѣйствительно о мышленіи, а онъ толкуетъ о томъ, что если выпить шампанскаго, то являются веселыя мысли, что на голодный желудокъ человѣкъ имѣетъ мрачный взглядъ на міръ и т. п. — словомъ, что мышленіе зависитъ отъ тѣла. Но, кто же сомнѣвался въ этомъ и можно ли выдавать это за новѣйшее открытіе? Другая глава подъ заглавіемъ — Воля. Та же самая исторія. Говорится о томъ, что ничего небываетъ безъ причины, что ваниль, яйца и глинтвейнъ возбуждаютъ похоть, и приводятся также другіе примѣры.
Молешоттъ тоже заслужилъ себѣ справедливую извѣстность между физіологами, заслужилъ ее безпрерывными изысканіями въ области физіологіи. Но что публика физіологію принимаетъ за философію—это не его вина.
Бюхнеръ — безъ сомнѣнія стоитъ ниже обоихъ предъидущихъ. — Богъ его знаетъ, ученый ли онъ: онъ докторъ, да кто же въ Германіи не докторъ? Но онъ ничѣмъ не заслужилъ себѣ извѣстности въ наукахъ. Онъ легко пишетъ — заслуга великая! Онъ собралъ въ маленькую книжку ходячія мнѣнія матеріализма, простѣйшія, наивнѣйшія положенія, собралъ безъ связи, безъ системы, безъ признака оригинальности, — вотъ вамъ и новѣйшій философъ!
Итакъ, весь шумъ, который произвели эти писатели, нимало не относится къ философіи, ибо онъ показываетъ скорѣе отсутствіе философіи; она осталась при этомъ совершенно въ сторонѣ».
Николай Страховъ. Философскіе очерки. С.-Петербургъ, 1895.
55
Любимовъ.
56
Начала философии.
57
Страсти души.
58
Первоначала философии.
59
Николай Страховъ. Философскіе Очерки.
60
Любимовъ.
61
Страховъ, Философскіе Очерки.
62
Кстати о метафизике вообще. Наши метафизические суждения напоминают суждения рыб о мире за пределами воды. Мудрые рыбы могут догадываться о том, что за пределами воды что-то есть, но «ясных и точных» суждений об этом иметь не могут. Они могут только предполагать, что у всякого «внутри» есть свое «снаружи». Механистическое мировоззрение, в создании которого участвовал Декарт, отбрасывает мысль об этом «снаружи», как неподтверждаемую опытом…
63
Герасимъ Папернъ. Декартъ.
64
Страховъ, Философскіе Очерки.
65
Бог, он же история.
66
«Не знаем» и «не будем знать» (лат.). Абзац, из которого взяты эти слова:
«Относительно загадки въ вещественномъ мірѣ, естествоиспытатель давно уже привыкъ произносить съ мужественнымъ само отрѣченіемъ свое „ignoramus“. Озираясь на пройденный побѣдоносно путь, его при этомъ осѣняетъ тихое сознаніе, что то, что ему теперь неизвѣстно, ему удалось бы, по по крайней мѣрѣ, при удобномъ случаѣ узнать, или онъ можетъ быть, еще узнаетъ когда-нибудь. Но по отношенію къ загадкѣ, что такое матерія и сила и какъ они въ состояніи думать, онъ разъ навсегда долженъ обречь себя на тотъ гораздо труднѣе дающійся приговоръ:
