Идеи и люди

Биограф продолжает:

«Добродушный шотландский скептик, должно быть, был одновременно и несколько позабавлен, и, возможно, слегка шокирован догматическим атеизмом с улицы Руаяль — точно так же, как ранее в Эдинбурге его порой раздражали проявления догматического теизма. Перед лицом всепроникающего догматизма в вопросах религии философ человеческой природы вполне мог впасть в уныние». 96[950] «Те немногие свидетельства, что у нас есть, указывают на то, что подлинного интеллектуального родства между Юмом и philosophes на самом деле не существовало. Им хотелось, чтобы он был большим радикалом, особенно в вопросах религии, нежели позволял его скептицизм, и, похоже, их забавляло, а может быть, и досадовало его нежелание сделать еще что-либо для полного и окончательного сокрушения христианства. <…> Насмешки над «всякой религией», по всей видимости, были не по вкусу Юму. В своей автобиографии Гиббон повествует, как в своем «нетерпимом рвении» «философы и энциклопедисты, друзья Гольбаха и Гельвеция... смеялись над скептицизмом Юма, проповедовали догматы атеизма с фанатизмом догматиков и осыпали насмешками и презрением всех верующих». 97[951]

На другой чаше весов — острое словцо Юма о христианстве: «эта нация [англичане] быстро впадает в глубочайшую тупость, христианство и невежество». И еще: Руссо «действительно очень разумный и удивительно изобретательный человек, но наши мнения отнюдь не одинаковы. Он испытывает склонность к Библии и, в сущности, немногим лучше христианина на свой лад». 98[952]

И еще зарисовка характера.

«Лорд Чарлемонт также свидетельствует о благодушном, недогматическом качестве религиозного скептицизма Юма. Однажды Чарлемонт спросил Юма, что он думает о бессмертии души. «Что ж, дружище, — ответил философ, — это настолько красивая и утешительная теория, что я хотел бы быть убежденным в ее истинности. Но ничего не могу с собой поделать — я сомневаюсь». В другой раз, будучи в особенно веселом расположении духа, Юм зашел к Чарлемонту. «Что это с тобой, Юм, откуда такое хорошее настроение?» — спросил хозяин дома. «А вот что, дружище, — ответил тот, — мне только что сказали самую лучшую вещь, какую я когда-либо слышал. Чертовски язвительно, но превосходно. Я жаловался в компании, где провел утро, что мир очень дурно со мной обходится и что порицания, которые мне выносят, суровы и несправедливы. Что я написал множество томов, в котором есть лишь несколько страниц, содержащих что-либо предосудительное, и все же за эти несколько страниц меня ругают и разрывают на части. «Ты напомнил мне, — сказал один честный малый из компании, имени которого я не знал, — одного моего знакомого, нотариуса, который, будучи приговорен к повешению за подделку документов, сокрушался о суровости своей участи: после того как он исписал многие тысячи безобидных листов, его должны повесить за одну строчку». 99[953]

Прекрасно! Но в своих сочинениях Юм высказывается резче и ядовитее, и что хуже: догматичнее. Призывы Юма к философской терпимости звучат странно, учитывая догматически-нетерпимый дух его высказываний о религии («народные суеверия!») Предложение сжечь богословские книги тоже не духом кротости отдает... Однако же в одном письме

«Юм писал о возрождении «счастливых времен», когда быть человеком ученым среди других людей ученых было важнее, чем принадлежать к какой-либо секте или исповедовать определенную систему, «когда Аттик и Кассий, эпикурейцы, Цицерон, академик, и Брут, стоик, все вместе могли жить в самой беззаветной дружбе и не придавали значения этим различиям, разве что в той мере, в какой они доставляли приятную пищу для бесед и разговоров». «Юм полагал, что беседа должна вестись таким образом, чтобы вопрос о личных убеждениях в таких материях, как религия и политика, даже не затрагивался. Люди мыслящие неизбежно расходились во мнениях по таким предметам. Поэтому о них следовало на время забыть, дабы сделать возможными разумные прения о более существенных материях». 100[954]

Свобода отвержения христианства — очень спорный вопрос, потому что критика христианства есть критика нравственного уклада и вообще целой цивилизации. В Риме можно было спокойно обсуждать богов, не боясь затронуть целое общество, т. к. область религиозного там была гораздо у́же. Римские боги были далеко… «Религия и воспитание», «религия и общество», «религия и смысл жизни» — таких вопросов Рим не знал.

Послушав Юма, начинаешь думать, что его страсть к «ясному и отчетливому» превосходит и Декартову, и Мировой Тайне у него нет места. И однако же под конец Диалогов о естественной религии Юм, как будто нехотя, скажет несколько слов, заставляющих поверить в то, что он все же признавал Божество — хотя бы и бессильное, скрытое за причинностью, отдаленное:

«Если вся естественная теология, как, по-видимому, утверждают некоторые, сводится к одному простому, хотя и несколько двусмысленному или по крайней мере неопределенному, положению, а именно что причина или причины порядка во вселенной, вероятно, имеют некоторую отдаленную аналогию с человеческим разумом; если это положение не подлежит расширению, изменению или же более подробному выяснению; если оно не дает нам повода ни к какому заключению, касающемуся человеческой жизни и способному быть источником какого-либо действия или воздержания от действия; если указанная аналогия, несмотря на все свое несовершенство, не может быть распространена за пределы человеческого разума и перенесена с некоторым подобием вероятности на другие свойства духа; если дело обстоит действительно так, — то что еще может сделать самый пытливый, мыслящий и религиозный человек, кроме того, чтобы давать свое прямое философское согласие на это положение всякий раз, когда оно выдвигается, и верить, что аргументы, на которых оно покоится, превосходят возражения, высказываемые против него. Конечно, возникает некоторое изумление ввиду величия рассматриваемого объекта, некоторое грустное чувство ввиду его неясности, некоторое презрение к человеческому разуму ввиду того, что последний не может дать более удовлетворительного ответа на такой необычайный и величественный вопрос».

Юм много раз притворялся более благочестивым, чем можно о нем подумать, но эти слова, кажется, сказаны искренно…

XI

Его история религии также была бы вполне одобрена Гоббсом.

«Всякому, кто без предубеждения рассмотрит этот вопрос, станет ясно, что боги политеистов нисколько не лучше эльфов или фей наших предков и так же мало заслуживают благочестивого поклонения или почитания. Мнимая религиозность политеистов в действительности представляет собой род суеверного атеизма, поскольку они не признают никакой сущности, которая соответствовала бы нашей идее Божества: ни духа или мысли в качестве первоначала, ни высшей власти и управления, ни божественных предначертаний или божественной целесообразности во вселенной». 101[955]

Как и Гоббс, Юм бросает язычников бросают на съедение дьяволу: они, де, самые злые атеисты. Да и Юм в качестве адвоката верной «идеи Божества» по меньшей мере странен.

«Всякий, кто при помощи аргументов приходит к признанию существования невидимой разумной силы, должен исходить в своем рассуждении из удивительной целесообразности объектов природы и предполагать, что мир есть произведение какого-то божественного существа, первопричины всех вещей. Но обыкновенный политеист, вместо того чтобы прийти к подобной идее, обожествляет каждую часть вселенной и представляет, что все наиболее замечательные произведения природы сами по себе являются реальными божествами». 102[956]

Вопрос в том, что такое «обыкновенный политеист» и существует ли он. Скажем, римлянин у алтаря Победы чтит скорее мировой принцип, чем какой-то «объект природы». То же самое и афинянин у храма Паллады, с той разницей, что он видит в Афине живую личность. Таким образом, «обыкновенный политеист» оказывается таким же нарочно выдуманным мальчиком для битья, как и гончар, который якобы сначала лепит идола, а потом ему же и поклоняется.

Задача автора в том, чтобы лишить первоначальную религию всякого проблеска истины, сделать ее плоской, разместив на одном уровне самых первобытных дикарей и самые развитые народы древности… Это очень удобно и для того, чтобы (впоследствии) целые религиозные культуры современности низвести до того же уровня, лишив всякой истины…

«Стильпон был изгнан ареопагом за утверждение, что Минерва, находящаяся на Акрополе, не божество, а произведение скульптора Фидия. Какую же степень разумности следует ожидать от религиозной веры простонародья у других наций, если даже афиняне и ареопагиты могли придерживаться таких примитивных представлений?» 103[957]

Юм не хочет понимать, что такое поклоняемый образ, на который падает отсвет первообраза. Иконы божественны. Почему божественны? Потому что они творцы неба и земли? Нет. Они задеты божественным светом.

История религии у Юма напоминает анекдот, который рассказывает где-то С. Л. Франк. Герой этого анекдота говорит: «тьма невежества царила до рождения моего прадеда; от прадеда до меня была предыстория; история начинается с меня». Совершенно таким же образом Юм отправляет во тьму почти все времена и места, кроме избранных. Для христианских богословов это поведение обыкновенное, но Юм совсем не богослов и даже не христианин... «Все люди во все времена, кроме редких трезвенников, были идиотами, потому что верили во что-то такое, что не исчерпывалось геометрией». И дальше — миллион примеров.

«Таким образом, можно, без всякого сомнения, утверждать, что народные религии в том виде, как их принимают самые грубые приверженцы, действительно являются родом демонизма и, чем выше уровень могущества и всеведения Божества, тем ниже уровень его доброты и благожелательности, какими бы хвалебными эпитетами ни награждали его устрашенные почитатели». 104[958]

Клеймом «демонизма» и третий граф Шефтсбёри награждал современный ему кальвинизм. Тут Юм не первооткрыватель. Но в отличие от Шефтсбёри, Юм желает обращать в свою веру. Это интересно. Писатель прославляет полнейшую умственную свободу — но, по-видимому, не для всех. Говоря о «народной религии», то есть религии большинства людского, Юм не скрывает крайнего раздражения. Все это для него — отвратительное суеверие... Его идеал — римлянин времен упадка, для которого религия только decorum. Еще один повод задуматься, так ли хороша была мода на все «классическое», свойственная веку. Гоббс не зря задавал этот вопрос!

И дорого ли стоят призывы к безграничной умственной свободе, если с ними сочетается нетерпимость к верованиям большинства людей в большинстве времен и мест? Французская революция даст ответ. «Свободы достойны только те мнения, кои мы полагаем правильными; удел остальных — уничтожение». Так рассуждает и современный либерал, давно сдавший в архив старинную добродетель терпимости. Он ее проповедует, но не имеет.

Ненавидя «народные суеверия», Юм принимает любые свидетельства против них, не разбирая их ценности... Разухабистая манера некоторых абзацев напоминает советский журнал Безбожник. Но надо заметить: если во Франции бесцеремонная брань против религии в духе Юма (нисколько не смиренного, что бы он ни говорил о смиренном познании) укоренилась и процвела, англичане за Юмом не пошли... Неверующие и полуверующие были и здесь, но дух нации определяли не они, по меньшей мере до конца викторианской эпохи. По окончании викторианства английские сдержанность и непредвзятость в вопросах духа выцвели очень быстро. Британия конца XX века в религиозном отношении больше напоминала советскую Россию, чем родину Диккенса. В начале XXI столетия архиепископ Кентерберийский отправил в одну из английских тюрем несколько ящиков витаминов, сопроводив их замечанием в том духе, что грех есть не порок воли, а следствие недостатка полезных веществ в теле грешника. Это был конец англиканства как христианского исповедания.

Юм заканчивает свою историю религии словами:

«В целом это загадка, энигма, необъяснимая тайна. Сомнение, недостоверность, отказ от всякого суждения — вот, по-видимому, единственный результат самого тщательного исследования данного вопроса. Но такова уж немощь человеческого разума и так непреодолимо вредное влияние общего мнения, что мы с трудом смогли бы придерживаться этого преднамеренного сомнения, если бы не расширяли свой кругозор и, противопоставляя один вид суеверия другому, не вовлекали их во взаимную борьбу, а сами, пользуясь их распрями и гневом, не удалялись благополучно в спокойную, хотя и туманную, область философии». 105[959]

Но что есть эта «тайна»? Бытие Божие — или судьба религии в мире? Юм предпочитает умолчать. Скорее можно предположить, что речь идет о Боге…

XII

Венец Юмова скепсиса по отношению к вере — его Диалоги о естественной религии. Здесь он замахивается широко и не всегда предсказуемо. Если в Естественной истории религии он выводит веру на суд разума (с заранее известным приговором), то в Диалогах он вспоминает о высказанном в Трактате презрении к разуму и говорит о нем в таких выражениях:

«Почему мы должны выбирать <в качестве божественного> именно такой незначительный, слабый, ограниченный принцип, каким является на нашей планете способность к разумным и целенаправленным действиям, наблюдаемая у животных? Какой особой привилегией обладают незначительные колебания мозга, называемые нами мышлением, чтобы его следовало сделать прообразом вселенной? Наше пристрастное отношение к самим себе постоянно выдвигает его вперед, но здравая философия должна тщательно оберегать нас от столь естественной иллюзии». «Разве есть у нас какое-либо разумное основание для того, чтобы считать, что жители других планет обладают мышлением, интеллектом, разумом или вообще чем-либо похожим на указанные человеческие способности? Если природа даже на этом маленьком земном шаре так сильно разнообразит свой образ действий, можно ли нам вообразить, что она постоянно повторяет себя на протяжении необъятной вселенной? Если же мысль, как мы вправе предположить, ограничена указанным маленьким уголком мира и даже в нем имеет столь узкую сферу проявления, то на каком основании мы должны считать ее первоначальной причиной всех вещей? По сравнению с этим ограниченный взгляд крестьянина, который принимает свое домашнее хозяйство за образец для управления целыми царствами, представляется извинительным заблуждением». 106[960]

Не скепсис ли это ради скепсиса? Или это пример тех самых «беспокойных сомнений», преграды которым Юм никогда не мог поставить?

«Общепризнано, что все религиозные системы заключают в себе большие и непреодолимые трудности. Каждый из спорящих поочередно торжествует, как только он переходит в наступление и выявляет нелепости, дикости и опасные положения своего противника. Но все они вместе подготавливают полный триумф для скептика, который говорит им, что в таких вопросах вообще никогда не следует придерживаться ни одной системы на том простом основании, что никогда и ни в каком вопросе не надо соглашаться ни с какой нелепостью. В таких случаях единственный разумный исход для нас— полное воздержание от суждения». 107[961]

С этим можно и согласиться тому, кто признаёт недостижимость истины о мире. Но «воздержание от суждений» нельзя назвать политикой Юма. Воздерживающийся должен допускать все мнения, а не проповедовать одно-единственное, чего Юм, по отношению к религии, не делает. Тот, кто «воздерживается», не мечтает об уничтожении христианства, как Юм. А он мечтал — пусть и не допускал этого уничтожения в самое ближайшее время… 108[962]

Уже названных пороков суеверия Юму недостаточно, он ищет новые:

«Многие религиозные обряды выполняются с показным усердием, тогда как сердце в это время остается холодным и равнодушным; постепенно приобретается привычка к притворству, и преобладающими принципами поведения становятся обман и ложь. Вот где основание того повседневного наблюдения, что высшая преданность религии и глубочайшее лицемерие, вместо того чтобы быть несовместимыми, часто или обычно встречаются вместе как черты одного и того же индивидуального характера». 109[963]

Можно подумать, будто его волнуют чистота и искренность религии! Но если отвлечься от этого милого лицемерия, надо сказать, что Юм смешивает причины и следствия. Он, находясь в обществе, получившем добросовестно христианское воспитание и достигшем некоторой зрелости, то есть способности свободно следовать христианским добродетелям, ошибочно переоценивает «милосердие и доброжелательность» как якобы не имеющие отношения к христианской почве, на которой они выросли. Опыт стран, в которых христианская почва была добросовестно выжжена, показал, что и «милосердие и доброжелательность» в этих странах находятся на ущербе…

Диалоги — исповедание скептика. С «благочестивой» концовкой: «возможно, в основании Вселенной есть нечто или некто, отдаленно напоминающие человеческий разум». 110[964] Но Диалоги, безусловно, написаны не ради этого. Их смысл скорее в развенчании всех форм богословия и «народной религии». Юм себя самого превзошел, придумывая все новые скептические доводы... В них вложено души гораздо более, чем в концовку.

Диалоги склоняют читателя воздерживаться от суждений в важнейших вопросах (о мире и Боге). Совершенно непонятно, где воздержавшийся от суждений человек возьмет основания для поступков. Юм говорит: «из соображений собственной выгоды». Но в великом множестве вопросов нельзя руководиться собственной выгодой, она или неочевидна, или не имеет отношения к делу. Следовательно, такой человек останется просто без руководства. Юм всеми силами хочет произвести впечатление добродушного человека, имеющего всего лишь несколько сомнений по догматическим вопросам, однако противники называют его разрушителем, и совершенно оправданно. Кто отнимает у жизни смысл, объявляет ее «глупой игрой», из которой всегда можно выйти (вспомним его детски-невинную похвалу самоубийству), тот, конечно, и есть разрушитель. То, что благоприятная среда, удача и природное добродушие позволили самому Юму прожить благополучную жизнь, не может служить рекламой его системы.

XIII

Свидетельства о чудесах, говорит Юм, должны быть даны

«достаточным количеством людей столь неоспоримо здравомыслящих, хорошо воспитанных и образованных, чтобы мы могли не подозревать их в самообольщении; столь несомненно честных, чтобы они стояли выше всякого подозрения в намерении обмануть других; пользующихся таким доверием и такой репутацией в глазах человечества, чтобы им было что потерять в случае, если бы их уличили во лжи; и в то же время свидетельствующих о фактах, в такой мере оказавшихся достоянием общественности и происшедших в столь известной части света, что открытие обмана было бы неизбежным». 111[965]

Иными словами, Юм хочет чудес, засвидетельствованных английскими джентльменами средней руки! И то верно: вера наша по отношению к чудесам всегда вера по доверенности, пока мы не видали их сами. Вообще глава о чудесах для современного читателя не имеет того интереса, какой могла иметь во времена ее издания. Юм гораздо ближе к нам к порядку, который если не подпирался одними только чудесами, то постоянно ссылался на на них… И далее у него:

«Религиозный человек может впасть в экстаз и воображать, будто он видит нечто в действительности нереальное; он может знать, что его рассказ — ложь, и тем не менее настаивать на нем с наилучшими намерениями, а именно ради служения столь святому делу. А если даже он не поддается подобному самообольщению, то тщеславие, возбужденное в нем столь большим соблазном, влияет на него сильнее, чем на других людей, находящихся в иных условиях; такое же сильное действие может оказать на него и личный интерес. Его слушатели могут не обладать, да обыкновенно и не обладают, достаточной рассудительностью для того, чтобы анализировать его свидетельство, а от той доли рассудительности, которая у них есть, они даже отказываются из принципа, когда дело касается таких высоких и таинственных вопросов. Да если бы они и были готовы прибегнуть к рассудку, страстность и пылкое воображение помешали бы его правильному применению. Их легковерие поощряет бесстыдство рассказчика, а его бесстыдство побеждает их легковерие». 112[966]

Какой необыкновенно скандальный тон! «Экстаз, нереальное, ложь, служение святому делу, самообольщение, тщеславие, пылкость, бесстыдство, легковерие!» И хотелось бы знать, чем технически отличается рассмотренный случай от свидетельства нашего современника о наблюдении инопланетного космического корабля? Все составляющие совершенно равноценны, но где во втором случае религия и ее гнусная роль? Если же оба рассказывают неправду в силу одинаковых особенностей человеческой природы, мы не имеем права связывать эту неправду именно с «религией»… Даже больше: мы вынуждены изъять все подобные случаи из области религии и рассматривать их в связи с чем-то иным. Забавно, что ярые борцы с «лженаукой» в наши дни обыкновенно и ненавистники религии; понимание того, что психологические механизмы лженауки и так называемой (потому что на деле говорить следует о чем-то ином) религии одинаковы, им несвойственно...

«Сильным доводом», по Юму,

«против всех рассказов о сверхъестественном и чудесном является тот факт, что они во множестве наблюдаются преимущественно среди невежественных и диких наций; если же какие-либо из них вообще допускаются цивилизованным народом, то последний, наверное, унаследовал их от невежественных и диких предков, придавших им ту ненарушимую санкцию и авторитетность, которые всегда присущи общепринятым мнениям». 113[967]

Здесь мы видим тот же удобный тон, который изначально ставит рассказчика выше того, о чем он говорит. Юм глядит вниз с вершины умственного развития… Но вопрос на самом деле обширный. С одной стороны, океан чудесного никогда не перестает окружать нас. Но гул его тем слабее, чем упорядоченней жизнь, чем громче шум городов, чем ярче огни. И надо заметить: большинство людей в так называемом цивилизованном обществе предпочтут скорее промолчать, чем быть заподозренными в сумасшествии (а все знают, как цивилизованное общество относится к чудесному и его свидетелям). Те, кто и правда испытал нечто необыкновенное — как правило, молчат. Шумят же собиратели чужих чудесных историй…

Когда Юму нужно, он всячески унижает разум. Но когда нужно бороться с религией, он тот же разум холит, лелеет и всячески подбадривает:

«…В религиозных вопросах всякое разногласие равносильно противоречию. Невозможно, чтобы все религии Древнего Рима, Турции, Сиама и Китая одинаково покоились на твердом основании; поэтому всякое чудо, о котором повествует любая из этих религий (а все они изобилуют чудесами), имея своей прямой целью установление той именно религиозной системы, к которой они принадлежат, с одинаковой силой, хотя и более косвенно, подрывает всякую иную систему. Опровергая же противоположную систему, оно одновременно подрывает и достоверность тех чудес, на которых была основана последняя; так что чудеса, о которых повествуют разные религии, надо рассматривать как противоречивые факты, а доказательства этих чудес, будь они слабы или сильны, считать уничтожающими друг друга». 114[968]

Но это в чистом виде вопрос веры. Юм считает что не могут покоиться на твердом основании религии разных народов (на основе скрытого от глаз суждения «не может быть неложной религии»), следовательно, ни одна и не покоится на таковом. Но это именно вера м-ра Юма, ratio здесь — только вишенка на торте.

И наконец:

«Что можем мы выдвинуть в противовес такой толпе свидетелей <чуда>, кроме абсолютной невозможности или чудесной природы тех событий, о которых они рассказывают? И без сомнения, уже одно это возражение все разумные люди сочтут достаточным». 115[969]

«Чудо недопустимо потому что оно чудо», вот к чему сводится все доказательство. Рассказы о чудесах

«могли бы изумить меня, но я тем не менее ответил бы, что мошенничество и глупость людей — слишком обычные явления, и я скорее поверю в то, что стечение их вызвало самые необычные события, чем допущу столь явное нарушение законов природы». 116[970]

Ценность этих суждений сейчас невелика. Бороться с мировоззрением, основанном исключительно на «чудесном», давно уже никому не приходится. Острие этой системы взглядов направлено в ту сторону, из которой давно уже нет никакой угрозы… Но эта система становится основанием нового догматизма — противоцерковного и основанного на вере в «законы природы», то есть в наши представления, поскольку никакие иные законы нам (что Юм в иных местах блестяще доказывает) неизвестны. Какое развенчание разума, когда автору нужно его развенчать; и с какой готовностью тот же разум возводится на престол, когда надо развенчать веру! Ведь мы не можем знать ничего, кроме нашей умственной привычки, не так ли? И «законы», о которых вы говорите, также суть наши умственные привычки… Потому-то «свободомыслящий» наших дней ждет нападения только со стороны «коварных церковников» и потому готов допустить чудесное любой степени, если оно провозглашается наукой или силой околонаучного мнения (что бывает чаще). Напомню и о вере в Естественный Отбор etс., многим свойственной…