Идеи и люди

Даже животные, по Юму, не только разумны (что отчасти верно), но могут быть «гордыми» или «униженными». «Сама осанка и поступь лебедя, индюка или павлина показывают, что эти живые существа очень высокого мнения о себе и презирают всех остальных». Глядя в природу, европеец всегда видит в ее зеркале свое общество или себя самого, так что эта оговорка о гордости животных — не просто так брошена, полагаю.

V

Один из биографов Юма говорит, что современники (Мандевиль и Гетчесон) «поставили перед Юмом философскую задачу — объяснить моральные чувства без обращения как к личному интересу, так и к нравственному чувству». Не совсем правда, поскольку личный интерес значит для него очень много. Удобство, выгода, польза, о которых столько говорит Юм — что же это, как не личный интерес?

Роль христианства в утверждении нравственности, по Юму, ничтожна.

«Из опыта достоверно известно, что малейшая капля природной честности и благожелательности больше действует на поведение людей, чем самые высокопарные взгляды, внушенные теологическими теориями и системами». 42[896]

Остается только спросить: кому «известно»? насколько «достоверно»? К тому же, «природная честность», как мы хорошо знаем, почему-то более распространена там, где действуют «теологические системы», в чистом поле — честность не родится.

Начиная рассмотрение морали, Юм спрашивает: «можно ли исходя из одного лишь разума различать моральное добро и моральное зло или же мы должны прибегнуть еще к некоторым принципам, дабы произвести это различение?» В вопросе уже скрыт ответ. Разум, по Юму, пассивен и не может быть источником совести. Ее источник — «нравственное чувство», о которое говорил уже Шефтсбёри. Но стоит Юму спросить себя, как функционирует это чувство, как выясняется, что Шефтсбёри идет в одну сторону, а Юм совсем в другую. «Какой-нибудь поступок, какое-нибудь чувство или характер считается добродетельным или порочным, но почему? Потому что рассмотрение его доставляет нам особое удовольствие или неудовольствие. Таким образом, указав основание для этого удовольствия или неудовольствия, мы достаточно объясним порок или добродетель». 43[897] Опять все сводится к приятному и неприятному. «Сознавать добродетель — не что иное, как чувствовать особое удовольствие при рассмотрении любого характера». 44[898]

Эстетика и нравственность у Юма утилитарные. Прекрасно то, что полезно и целесообразно. Нам нравятся богатые, потому что мы примеряем на себя блага, которыми они обладают. Нравственно то, обладать чем приятно или полезно… Словом, его скептицизм на этих вопросах мирно дремлет.

«Главной пружиной, или движущим принципом, человеческого духа является удовольствие или страдание; как только эти ощущения исчезают из нашего мышления и чувствования, мы становимся в значительной мере неспособными к аффектам или действиям, к желаниям или хотениям». «Моральные различия всецело зависят от некоторых своеобразных ощущений страдания и удовольствия. Если только какое-нибудь душевное качество в нас самих или в других доставляет нам удовольствие при рассмотрении его или при размышлении о нем, оно, конечно, добродетельно, тогда как каждое качество, доставляющее нам неудовольствие, порочно». 45[899]

«Добро» приятно, «зло» неприятно… Представление вполне в духе Гоббса. Утилитаризму он просто поет гимн:

«Какой-нибудь механизм, домашняя утварь, одежда, дом, хорошо приспособленные для употребления и создающие удобство, прекрасны, и их созерцают с удовольствием и одобрением. Опытный глаз в этом случае восприимчив ко многим совершенствам, которые ускользают от лиц невежественных и неосведомленных.

Можно ли, хваля такую профессию, как торговля или ремесло, привести что-либо более убедительное, чем наблюдение выгод, которые они доставляют обществу? И не возмутится ли монах или инквизитор, когда мы определим ту социальную группу, к которой он принадлежит, как бесполезную и вредную для человечества?

Историк ликует, когда обнаруживается польза его трудов. Автор рыцарских романов преуменьшает или отрицает дурные последствия, приписываемые этому виду литературных произведений.

Вообще какая похвала заключена в самом эпитете полезный, какой упрек — в противоположном этому!» 46[900]

Юм забыл еще произнести слова «деловитый» и «положительный»… Рядом с этими сухими и холодными словами о «полезности» — неожиданно видеть у него совершенно Диккенсово понимание добродетели:

«Сущность и подлинное определение добродетели заключаются в том, что это есть духовное качество, приятное для каждого и одобряемое каждым, кто рассматривает его или размышляет о нем». 47[901]

«Приятное и одобряемое» — это ведь, одним словом, умилительное.

Объяснив внутренний механизм, заменящий в его построении душу, Юм переходит к объяснению некоторых наших впечатлений. И как в некоторых других его местах, трудно не подумать, что скепсис есть не постоянно практикуемое мыслителем умение… Иначе Юм не сказал бы, что красота есть то, что доставляет нам удовольствие, удовольствие же вызывается «пользой», то есть мыслью о пользе:

«Если мы примем во внимание, что большая часть той красоты, которой мы восхищаемся в животных или других объектах, сводится к идее целесообразности и пользы, то мы без колебаний согласимся с этим мнением. В одном животном красиво сложение, свидетельствующее о силе, в другом — сложение, являющееся признаком ловкости. Правильная планировка и удобство не менее существенны для великолепия любого дворца, чем его форма и общий вид. Точно так же правила архитектуры требуют, чтобы верхняя часть колонны была тоньше, чем ее основание, ибо такая форма возбуждает в нас приятную идею безопасности; противоположная же форма вызывает неприятную для нас мысль об опасности». 48[902]

«Широкие плечи, крепкие суставы, стройный стан, стройные ноги — все это красиво у людей, потому что это признаки силы и энергии. Идеи полезности и того, что противоположно ей, хотя и не определяют всецело, что красиво, а что безобразно, но все же являются, очевидно, источником значительной части одобрения или неодобрения». 49[903]

Юм замечает далее, что «ничто так не способно внушить нам уважение к какому-нибудь лицу, как его могущество и богатство» 50[904] — удивительная премудрость! И продолжает:

«Наше одобрение людей, располагающих всеми имущественными преимуществами, можно приписать трем различным причинам. Во-первых, тому непосредственному удовольствию, которое доставляет нам богатый человек уже одним видом красивого платья, экипажей, садов или домов, принадлежащих ему. Во-вторых, тем выгодам, которые мы надеемся получить благодаря его великодушию и щедрости. В-третьих, тому удовольствию и той выгоде, которые он сам получает от своих владений и которые порождают в нас приятную нам симпатию [к нему]. Приписываем ли мы свое уважение к богатым и великим людям одной из этих причин или же всем трем, мы ясно видим здесь следы тех принципов, которые порождают наше чувство порочного и добродетельного». 51[905]

Мнения Юма о прекрасном напоминают о нашей нигилистической эпохе:

«…Если какой-нибудь объект способен вызвать удовольствие в своем владельце, он всегда считается прекрасным, тогда как каждый объект, способный вызвать неудовольствие, считается неприятным и некрасивым. Так, удобство дома, плодородие поля, сила лошади, вместительность, безопасность и быстроходность парусного судна — все эти качества составляют главную красу перечисленных объектов. Здесь объект, называемый прекрасным, нравится нам только в силу своей способности производить известное действие. Действие это есть удовольствие или выгода какого-либо другого лица». «Большинство произведений искусства считаются прекрасными соответственно тому, насколько они пригодны служить человеку, и даже многие из произведений природы черпают свою красоту из этого источника». 52[906]

«Яблоко настоящее красивѣе яблока нарисованнаго, потому что его можно съѣсть». Это мы все читали у Чернышевского.

Общий итог достойного и недостойного в человеке выводится из тех же утилитарных принципов:

«И подобно тому как каждое качество, которое полезно или приятно нам самим или другим людям в обычной жизни, считается частью личного достоинства, ничто другое никогда не окажется принятым в тех случаях, когда люди судят о вещах, исходя из естественных, не искаженных предрассудками оснований, а не из обманчивых толкований суеверия и ложной религии. Безбрачие, пост, епитимья, умерщвление плоти, самоотречение, униженность, обет молчания и одиночества и целый ряд монашеских добродетелей — по какой же еще причине все это отвергается здравомыслящими людьми, как не потому, что это отнюдь не способствует какой-либо [полезной] цели: не помогает человеку достичь счастья в мире, не делает его более ценным членом общества, не воспитывает его для компанейских развлечений, не увеличивает его собственную возможность доставить себе радость? Наоборот, мы наблюдаем, что все они препятствуют достижению этих желанных целей, притупляют ум и огрубляют сердце, заставляют тускнеть фантазию и портят нрав». 53[907]

Программа для человека, начертанная Юмом, ясна из его списка отрицательных добродетелей: она состоит в том, чтобы «достичь счастья в мире, сделаться более ценным членом общества, воспитаться для компанейских развлечений, доставить себе больше радости». Что сказать? И да, и нет. «Счастье» обманчивая цель, и хуже того: делая счастье исключительной целью, мы причиняем несчастье себе и ближним. «Ценность для общества» — странная это была бы цель человеческой жизни. «Компанейские развлечения» — это нечто сугубо английское, не всем народам понятное…. О «радости» как цели надо сказать то же самое, что о «счастье». Словом, это программа обманчивая. Несколько веков, прожитых европейцем в погоне за ее ценностями, показали, что не все хорошо с человеком, вполне освободившимся от «самоотречения и молчания» и вполне посвятившим себя «счастью и радости».

И вот он, утилитаризм во всей красе:

«Но какие философские истины могут быть более выгодны для общества, чем те, которые были представлены здесь и которые изображают добродетель во всем ее подлинном и в высшей степени воодушевляющем очаровании и заставляют нас подходить к ней непринужденно, с доверием и благосклонностью? Спадают мрачные покровы, в которые ее облекли многие теологи и некоторые философы, и взору не открывается ничего, кроме мягкости, человеколюбия, благожелательности, приветливости, а в надлежащее время и игривости, шутливости и веселости. Она ничего не говорит о бесполезном аскетизме и строгости, страданиях и самоотречении. Она заявляет, что ее единственная цель состоит в том, чтобы сделать своих приверженцев и все человечество в каждое мгновение его существования, если это возможно, бодрыми и счастливыми. Она никогда не отказывается по собственной воле от какого-либо удовольствия, кроме тех случаев, когда есть надежда получить полную компенсацию за это в какой-либо иной период жизни. Единственная забота, которой она требует уделять внимание,— это забота о точном исчислении и неуклонном предпочтении наибольшего счастья. А если какие-нибудь суровые претенденты, враги радости и удовольствия, добиваются ее, она либо отвергает их как лицемеров и обманщиков, либо, допуская их в свою свиту, уделяет им место среди своих наименее любимых почитателей». 54[908]

«Сумма наибольшего счастья» как цель стремлений, а на пути к ней — мягкость, приветливость, игривость, освобожденные от строгости и самоотречения. Это умилительно, но так же односторонне, как христианский идеал самоподавления и жизни для других… Тому, что Юм на исходе последовательно христианской эпохи соблазнился этим розовощеким идеалом — не приходится удивляться. Но надо признать, что это идеал односторонний и в своей односторонности опасный.

VI

В вопросе о свободе воли Юм наследует Гоббсу: все совершается со строгой необходимостью, человеческие поступки вполне предсказуемы.

«Мы можем вообразить, будто переживаем свободу внутри себя, но любой зритель обычно может вывести наши действия из руководящих нами мотивов и из нашего характера; и, даже если он не может этого сделать, он приходит к общему заключению, что мог бы, если бы был в совершенстве знаком со всеми частностями нашего положения и темперамента и с самыми тайными пружинами нашей организации и нашего настроения. Но в этом и заключается сама сущность необходимости согласно вышеизложенной доктрине». 55[909]

Это, конечно, вопрос веры. Да, наша свобода ограничена физическими возможностями и личными особенностями, но непредсказуемых (то есть свободных) действий это не отменяет. «Сделайте то, чего вы не хотели, и вы увидите, что свобода воли существует», как говорил Дж. Макдональдс.

«Cвободу воли» Юм готов понимать только как случайность поступков. Если поступки вменяются личности, они должны совершаться с необходимостью, то есть однозначно следовать из ее наклонностей и мнений. Но такое понимание вопроса, в общем-то, его уничтожает…

Как и у Гоббса, это поход против случайности и свободы. Они Юму не дают покоя. Против Иррационального, против Бога — также. Столько копий сломано обоими, Гоббсом и Юмом, чтобы не признавать одного: нет, из события A не всегда следует с необходимостью событие B, иногда из него следует только возможность событий C, D и E…

И далее, по поводу предсказуемости человеческих поступков, читаем у Юма:

«По мере того как люди расширяют свои предприятия и вступают в более сложные сношения с другими людьми, они включают в свои житейские планы все большее количество разнообразных волевых актов, ожидая в силу надлежащих мотивов, что такие акты будут содействовать их собственным поступкам. Во всех этих заключениях они руководствуются прошлым опытом так же, как в своих выводах относительно внешних объектов, и твердо верят в то, что и люди, и все элементы постоянно останутся в своих действиях такими же, какими всегда были им известны». 56[910]

В каком же спокойном и однообразном мире живет автор! Та же мысль развивается и иным образом:

«И философы никогда не придерживались по данному вопросу иного мнения, чем толпа; не говоря уже о том, что это мнение лежит в основании почти каждого их поступка в жизни, не много найдется даже и спекулятивных отделов науки, для которых оно не было бы существенным. Что стало бы с историей, если бы мы не могли полагаться на правдивость историка, руководствуясь при этом опытом, приобретенным нами относительно человечества? Каким образом политика могла бы быть наукой, если бы законы и формы правления не оказывали единообразного влияния на общество? В чем заключалась бы основа науки о нравственности, если бы известные характеры не обладали способностью постоянно и определенно вызывать известные чувства и если бы эти чувства не оказывали постоянного влияния на поступки?» 57[911]

То-то и оно, что мы нередко не можем «полагаться на правдивость историков»; что «законы и формы правления не оказывают единообразного (то есть независящего от времени и места) влияния на общество»; что «известные характеры имеют обыкновение вызывать не только известные чувства»… Какой благополучный мир у м-ра Юма! Но это черта плоского мироощущения, свойственного веку. Из совокупности этих малых заблуждений вырастет впоследствии обширное древо лево-либерального мировоззрения, уже вполне ложного.

VII

По обычаю эпохи, Юм хочет дать объяснение как можно более широкому кругу вопросов. «Первобытное общество? Давайте и первобытное общество!» Здесь он учитывает слабость теории Гоббса (который, как мы помним, подает первых людей как злобных одиночек) и ставит в основание общества семью. Семья — первое общество. «Естественное» состояние есть фикция. Зарождение справедливости он выводит (что для нас уже и неудивительно) из эгоизма, обузданного эгоизмом же: общество увеличивает количество материальных благ, но не обеспечивает спокойного владения ими, к тому же они это количество ограниченно; ради спокойного владения этими ограниченными благами люди договариваются о праве собственности, «установление закона о передаче собственности и владения путем согласия положило начало получению ими друг от друга выгоды». 58[912]

«Так как люди по природе эгоистичны или обладают лишь ограниченным великодушием, то их не легко побудить к тому, чтобы совершить какой-нибудь по ступок ради интересов других людей, разве только если при этом имеется в виду какое-нибудь ответное преимущество, которое иначе они не надеялись бы получить». «Таким образом, я приучаюсь оказывать другому человеку услугу, даже не чувствуя к нему истинного расположения, потому что предвижу, что он ответит мне тем же, тоже ожидая ответной услуги и рассчитывая на поддержание взаимного обмена услугами со мной и с другими людьми. Следовательно, если я оказал ему услугу и он воспользовался выгодой, проистекающей из моего поступка, он вынужден внести и свою долю [в обмен услугами], так как предвидит последствия своего отказа». 59[913]

В мире, так устроенном, быть человеком в высшем смысле слова уже и не надо: наше поведение управляется системой перенаправленных аффектов, работающей и без наших добрых намерений, даже напротив: использующей низменные (эгоистические) стремления.

Не случайно Юм и Адам Смит были друзьями. «Экономический человек» в прямом родстве с «человеком, управляемым аффектами». У Юма мы видим зарю идей, которые к нашим дням уже совершили свое течение... Общество как сверкающий механизм мерно вращающихся личных стяжательств — могло когда-то и кого-то соблазнить, но не нас. Мечтая о человеке, ведомом аффектами, ошибались уж слишком сильно.

Но при этом Юм — необычный рационалист. Предлагая упрощенную механическую модель человека, в которой разуму дается место праздного украшения, он поклоняется разуму же. «Да, человек есть животное, ведомое аффектами, мало отличающееся от других животных, но м-р Юм со своей рационалистической теорией блестяще его объясняет» (хочется сказать: упраздняет). Начинается долгий путь расчеловечивания. Открыватели этого пути люди вполне достойные, нравственные, вполне сформированные тем самым христианством, которое они полагают излишним.

С XVII столетия человек Запада борется с христианством, находясь полностью под его влиянием. На Западе эта борьба еще не пришла к естественному завершению, в отличие от России... У нас в поисках «нового неба и новой земли» спалили нацию, государство, культуру — и теперь пытаются как-то устроиться на пустом месте, без истории и прошлого... Хуже того — основателями государства считают его поджигателей.

VIII

К религии у Юма два отношения, одно явное, другое тайное. Явным образом он освобождает религию от бремени разумных доказательств: «религиозные истины познаются только верой». Тайное же отношение Юма к религии — полное отрицание: что неразумно, то бессмысленно и доверия недостойно.

Однако за вопросом об отношении к религии скрывается всегда другой вопрос: о признании Бога. Здесь Юм необычен. Мы привыкли к тому, что отвержение религии означает отвержение Божества… Случай Юма — загадка. Что думает он о Боге — трудно понять, и прочитав все его сочинения. Если в Трактате он говорит: «Порядок вселенной доказывает (существование] всемогущего Духа, т. е. Духа, воля Которого постоянно сопровождается повиновением Ему всякой твари, всякого существа» — это едва ли искренно. Таких «хлебных крошек», брошенных современникам-христианам, у Юма не так и мало.

Что же касается религии, для Юма она тождественна «суеверию». Если сравнивать заблуждения, происходящие от религии и от философии — последние, говорит Юм, гораздо безопаснее:

«Ведь суеверие, легко и естественно порождаемое общераспространенными мнениями людей, сильнее завладевает нашим умом и часто может внести разлад во весь склад нашей жизни, во все наши поступки. Напротив, философия может предоставить вам лишь мягкие и умеренные мнения, если она истинна; если же она ложна и безрассудна, то все ее взгляды являются лишь предметом общих холодных умозрений и редко могут дойти до того, чтобы чинить препятствия проявлению наших природных склонностей. <…> Вообще же говоря, религиозные заблуждения опасны, а философские только смешны». 60[914]

Засилье марксистов-ленинцев в советской России, плод сочетания узкого личного фанатизма с не менее узкой философией, Юм вообразить не смог бы. А смешного в этих заблуждениях мысли было очень мало…

Христианская религия, пишет Юм, ничего не дает нам сверх того, что мы можем получить от хорошего воспитания:

«Никакая философия в мире и никакая религия, являющаяся не чем иным, как видом философии, никогда не могут вывести нас за пределы обычного течения опыта или дать нам правила поведения, отличающиеся от тех, к которым приводят нас размышления над обыденной жизнью. На основании религиозной гипотезы нельзя вывести ни одного нового факта, нельзя предвидеть или предсказать ни одного события, нельзя ожидать или опасаться какой-либо награды или наказания, помимо тех, которые нам уже известны из практики и наблюдения». 61[915]

Здесь обычное смешение понятий, свойственное атеистам. «Правила поведения» вы берете у христианства, но заявляете, будто они даны вам «размышлениями над обыденной жизнью». Потом же вы говорите, что — представьте только! — это христианское воспитание, поданное как «мораль, независимая от религии», вполне удовлетворительно… И еще одна подробность. Общество, теряющее религию, теряет и облик человеческий. Юм не успел это увидеть, а мы увидели и вполне насладились зрелищем.

Надо сказать, что Юм любит видеть в себе жертву христианской злобы, но почему-то не замечает камней, бросаемых им самим в сторону христианства. Скажем, в небезызывестном примечании о священстве (в эссе О национальных характерах) на едином дыхании он заявляет, что:

Священники обязаны «поддерживать дух суеверия путем постоянного притворства и лицемерия».

«Честолюбие священнослужителей часто может быть удовлетворено только укреплением невежества и суеверия».

«Таким образом, многие пороки человеческой природы из-за постоянных моральных причин возбуждаются религиозной одержимостью, и, хотя отдельные лица избегают этой заразы, все же всякое мудрое правительство должно быть постоянно настороже в отношении покушений со стороны сообщества, которое, объединяясь в одну партию и действуя совместно, всегда будет подстрекаемо честолюбием, гордостью, жаждой мщения и духом преследования». 62[916]

И после этого Юм удивляется нелюбви, какую питали к нему некоторые представители духовенства! А употребление слова «предрассудки» вместо «религия»; а выражение «обманутые последователи» 63[917] применительно к церковному народу! И это говорит скептик, полный духа терпимости?!

Религию он выводит из страха, вместе с эпикурейцами. Primus in orbe deos fecit timor.64[918] Да, страх и надежда заставляют обращаться к богам. Но еще в религию входит благодарность. Как у Набокова: «каждый новый день — подарок от Неизвестного» (а у Набокова можно спрашивать о таких вещах, у него есть религия, пусть и особенная). И кроме того, именно такое понимание религии — это вопрос веры, или в крайнем случае опыта… Но опыт всегда ограничен.

Читая бесчисленные Юмовы обвинения против религии, легко заметить, что под религией он понимает мировоззрение, вырастающее из ужаса. Все остальное в этом мировоззрении преходяще.

«Ужас является основным началом религии, сменяясь лишь краткими периодами радости». 65[919] «Люди гораздо чаще оказываются повергнуты на колени под воздействием мрачных, а не радостных аффектов». 66[920] «Обуреваемые… надеждами и страхами, в особенности же последними, люди с трепетным любопытством исследуют направление будущих причин и рассматривают разнообразные противоречивые происшествия человеческой жизни. И в этом беспорядочном зрелище их смущенный и изумленный взор усматривает первые смутные проявления божества». 67[921]

И ни разу он не задумывается над тем, что у людей, не испытывающих непрерывного ужаса, тоже бывает религия, и ее важной составной частью бывает неизвестное ему религиозное чувство: благодарность. Тут, вероятно, и находится точка излома; место, в котором его религия треснула, не выдержав сгущения ужаса. А кальвинизм знал и умел нагонять ужас на верующего! Любопытная подробность: в 1748 г., во время второго путешествия на континент,

«на него напала жесточайшая горячка, сопровождаемая своими обычными симптомами — бредом и исступлением. В приступах болезни он часто говорил, с видимым волнением, о Дьяволе, об Аде и о Проклятии». 68[922]

Не случайно же Юм вспоминал об аде и дьяволе! 69[923]

Вероятно, из этого коренного восприятия ужаса как основы религии вырастает вся его философия. Если религия есть школа ужаса, личность следует освободить от религии, чтобы она смогла посвятить себя приобретению наибольшей суммы удовольствия. Примерно так можно восстановить ход мысли Юма.