Сапёр ошибается дважды

Открыл обоих наутро, по холоду. Нажимные, без глазка, глина звонкая, шов целый, под дном плотно. Тивик нюхал каждого издали и мотал головой. В швы пошло по шпильке, и над каждым я воткнул жердь с красной тряпкой. За камнями не полез. Оба лежали у неё под боком, на камень уходит вдвое больше, чем на шпильку, и всё это время лежишь рядом с бляхой тёплый.

* * *

Вальк дослушал меня, не вынимая смолы изо рта. Сидел он на лавке у крыльца ратуши, сапогами на солнце.

— Будить, — сказал он. — На Мокрой.

— За Мокрой. До крайнего плетня оттуда сто двенадцать шагов, я мерил.

— Кремнёвую дорогу знаешь? Не знаешь. Одиннадцать вёрст один другого будил, до реки. Семьдесят душ.

— Дороги не знаю. Знаю своих соседей. Двое, целые, заперты.

— Мне бумагу дай. Будет бумага — будет тебе оцепление.

Он закрыл глаза и подставил солнцу лицо.

Даррох бумагу дал. Я ждал от него закона, а начал он с цены.

— Дозволение на побудку, одно, на один день. — Он послюнил перо. — Пошлина — десятая доля с цены надела. Десять десятин, сонных, по щиту. Итого щит.

Я положил щит на стол.

— А пятно, мастер? Большое будет?

— Десять шагов во все стороны.

— И где же?

— Выше брода. У воды.

Он отложил перо.

— Земля у воды, с позволения сказать, лучшая на наделе. А без этого никак?

— Никак.

— Семь лет не родит…

Я записал ему это в плюс. Писарь, а про вдовий надел думает. Потом он вздохнул, взял перо и писал долго, с росчерками, а щит ребром ладони смахнул со стола к себе в ящик. Ларь с замком стоял у него за спиной, и ларя он не открывал.

В ларь пошли два моих камня. Щекой, резцом, точками, и шесть щитов на весы без четырёх грошей. Палец лежал на ободке чаши там же, где всегда. Тивик глядел на палец и кусал губу. На крыльце я отдал ему два щита, и он завязал их в подол, к тем трём.

Бумагу, которой не могу прочесть, я на слово не беру, а эту понёс тому, кому по ней стоять, потому что врать себе в убыток десятник не станет.

— Читай вслух.

— А сам?

— По-вашему не умею.

Лопоухий Жерех, который подпирал у крыльца столб, открыл рот и закрыл обратно. Вальк переложил смолу за другую щёку, развернул лист и повёл по нему ногтем.

— До-зво-ля-ет-ся… чистильщику Ягору, пу-сто-му… разбудить одного спящего на сонном наделе у ручья за Мокрой улицей… при коронном оцеплении в сто шагов… сего дня, до пятой стражи. — Он передохнул. — А буде про-снёт-ся сверх одного… отвечает раз-бу-див-ший, как за побудку без дозволения.

Он сложил лист вчетверо.

— Сверх одного — каторга. Слыхал?

— Слыхал.

— Один?

— Один. Соседей я смотрел руками.

— Руками… — Вальк убрал бумагу за пазуху. — Десяток дам. До колокола. Жерех! Подымай наших.

* * *

Мешки дала Орма. Двенадцать, новые, своей работы.

— С возвратом, — сказала она. — Сразу говорю.

Насыпал Тивик, у валуна, на людской стороне межи, деревянной лопатой с Ормина огорода. Первый мешок он набил доверху, умял коленом и завязал под самое горло.

— На две трети, — сказал я.

— Чего на две трети? Гляди, какой! — Он хлопнул мешок по боку. — В него земли вон сколько вошло, а ты — на две трети… За неполный мешок на пристани по шее дают!

Я насыпал второй сам, на две трети, и положил оба рядом, бок к боку. Полный лёг круглый и тугой. Неполный осел под моей ладонью и расплылся, как тесто на доске. Потом я сунул руку между полным и соседним. Рука прошла по запястье, и с той стороны я пошевелил пальцами.

Тивик посмотрел на пальцы. Развязал свой мешок и стал отсыпать.

— Тогда двенадцати не хватит, — сказал он. — Раз в каждом меньше.

— Хватит.

У предмета положено быть одному, так что Тивик насыпал, а носил и клал я, одним следом, мешок на плече, и колено начало считать ходки с пятой. Клал в два ряда, вперевязку, колодцем в локоть шириной вокруг того места, где сидела бляха, и возле неё не задерживался. Что бы она ни делала, пусть делает вверх. Да и угли из такого колодца на сухую траву не раскатятся.

Двенадцати не хватило. Верхний ряд вышел без одного мешка, и дыру пришлось заложить дёрном.

— Одного нету! — крикнул Тивик от валуна. — Я говорил!

Я поставил жердь на рогульку наклонно, как ставят на берегу донку, концом над колодцем, и к рогульке привязал шнур. Дёрнешь — рогулька вылетит, жердь ляжет. На конец жерди повесил Ормин горшок с углями из её печи, присыпанными золой. Повесил сразу, чтобы лишний раз не ходить к бляхе.

* * *

Вальк пришёл не один. За десятком с Мокрой тянулся хвост, человек сорок, и смеяться этот хвост не собирался.

— На Мокрой будить! — кричала Вальку баба в сером платке. — Через огород от моей избы! Ты кого сторожить пришёл? Ты его вяжи!

— Бумага, — сказал Вальк.

— Бумагой тебя и накроют, как проснётся!

Старик рядом с ней негромко сказал мне: «Не буди» — и ушёл, смотреть не остался.

Вальк расставил своих. Десятка на круг в сто шагов мало, и семерых он поставил со стороны огородов, откуда шёл народ, а троих услал за ручей. Встали все одинаково, лицом к полю, к моим мешкам, спиной к людям.

— Разверни их, — сказал я.

— Куда?

— К людям лицом.

— Мои к спящему спиной не встанут. Спиной к нему встанешь — в спину и получишь.

Пока он это говорил, мимо Жереха, в трёх шагах, прошёл к меже мальчишка лет шести с хворостиной. Жерех глядел на мешки, приоткрыв рот. Мальчишка тоже глядел на мешки и шёл.

Я показал Вальку подбородком.

— Жерех! — рявкнул Вальк. — Сзади!

Жерех обернулся, поймал мальчишку за ворот и понёс к бабам на вытянутой руке, и тот всю дорогу перебирал в воздухе ногами.

— Кругом, — сказал Вальк своим. — Все.

Народ отжимали к огородам долго. Баба в сером платке дошла до своего плетня и встала: её земля, сто двенадцать шагов, и на её огород у десятника бумаги нет. Тут она была права. Мальчишки залезли на Ормин навес, и Орма согнала их оттуда жердью.

Я пошёл вдоль цепи. Жерех стоял как поставили, спиной к полю, только голова у него была повёрнута через плечо, и уши тоже.

— Жерех.

— А?

— Обернёшься, когда скажу «отбой».

— Так точно, мастер. — Голова вернулась на место. — А глядеть-то когда?

— Расскажут.

* * *

Залегли мы с Тивиком за выворотнем. Старая ветла давно упала у моего следа, корень её стоял стеной выше моего роста, и шнура от него до мешков хватило без локтя. Часы и складной нож лежали тут же, на мешковине. Я тронул карман с изолентой.

— Работаем, — сказал я и потянул.

Жердь легла. Горшок стукнулся о мешки, скатился внутрь, и над колодцем встало облачко золы. Зашипело. Облачко снесло к ручью.

Я считал вдохи. На Горелом второй горшок проснулся через три. Здесь прошло десять, потом тридцать, а над мешками всё было как было, и трава вокруг стояла бурая.

— Спит! — закричали от огородов. Первой кричала баба в сером платке, за ней остальные. — Спит, родимый! Не проснулся!

Там смеялись и хлопали друг друга по спинам. Кто-то крикнул: «Пустой, а горшок-то у тебя тоже пустой!» — и над этим посмеялись отдельно. Сорок человек у огородов были за неё, за ту, что под мешками.

Угли под золой живут долго, это знает всякий, кто топил баню. Только и греют они там еле-еле, а я продержал их на жерди всё время, пока расставляли цепь и отжимали народ, и высыпал на землю, сырую после дождей.

— Отказ, — сказал я Тивику. — Ждём.

— Ну?! — крикнул Вальк от цепи. — Не берёт?

— Отказ! Ждём четверть свечи!

Тивик поглядывал на солнце. Оно стояло над берёзами за ручьём уже невысоко, а пятую стражу бьют, когда оно сядет.

— Вышла твоя четверть! — крикнул Вальк. — Иди гляди!

— Две, дядя! — заорал Тивик раньше, чем я открыл рот. — После отказа — две!

— Ты ещё кто такой?!

— Я при мастере!

Вальк пошёл к нам сам, по вешкам, моим следом. Дошёл до корня и встал надо мной.

— Бумага до колокола, — сказал он. — Не разбудишь до колокола — людей снимаю, и будет у тебя побудка без оцепления. Знаешь, что за неё.

— Господин десятник, — сказал я. — Вторая четверть не вышла. Будьте добры, постойте с вашими людьми за цепью. Тут до неё шестьдесят шагов, а в бумаге у вас сто.

Он посмотрел на меня сверху. Потом вынул изо рта смолу, первый раз за день, прилепил её к корню и пошёл назад по вешкам.

За вторую четверть Тивик дважды сбегал к Орме. Принёс бадью воды из колодца, пучок лучины, бересты с её поленницы и ещё горшок, пока пустой. Первый Орма велела записать, грош.

Я снял свиту, утопил в бадье и надел мокрую.

— Ты чего?! Она ж сырая!

Я завязывал верёвку на поясе. Тивик смотрел, как у меня течёт с подола, и додумал сам.

— А… Чтоб холодный. Чтоб она тебя за костёр не посчитала.

Я сунул руки в бадью и держал, пока не заломило кости. Пальцы после такого слышат хуже, но шпилек мне там не ставить.

Шёл я мокрый, и трясти начало на полдороге к мешкам, от холода, а это другая дрожь, чем после работы, я их различаю.

В колодце лежали черепки и серая куча. Я подержал над ней ладонь. Холодная. Потом положил ладонь на землю в локте от мешков.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: спит.

«Слух» берёт пять единиц за минуту, и ладонь ушла с земли, как только встало слово. В ухе было то же. Есть. Нет. Нет. Есть.

Растопку — на черепки, чтобы снизу не тянуло сыростью. Береста, на неё лучина шалашом, сверху сухая лоза. Мокрый рукав лип к локтю. Жердь поднял на рогульку, проверил узел. Ушёл.

Второй раз я шёл с горшком. Угли в нём Тивик нагрёб свежие, красные, без золы, и через мокрую свиту они грели мне живот. К предмету, который ждёт тепла, я нёс тепло в обеих руках. Сколько ей надо, знал один человек, и он восемьдесят лет как не скажет.

Я повесил горшок на конец жерди, в мой рост над колодцем. В ухе шло своё, как и раньше, а над соседями полоскались на жердях красные тряпки.

Десять шагов до края её круга я шёл шагом и считал шёпотом. Бегущий падает, это у нас говорят раньше, чем дают в руки щуп. На седьмом я заметил, что шаг у меня стал длиннее, и укоротил.

За корнем Тивик держал конец шнура двумя руками.

— Дай я дёрну!

— Бумага на меня.

Он отдал. Я потянул.

Жердь легла. Горшок раскололся о мешки, угли ушли в колодец, и оттуда повалил дым, белый, берестяной, а за дымом показался огонь и встал над мешками на локоть. От огородов закричали уже без смеха.

Огонь горел двадцать вдохов.

Потом его не стало. Он не осел и не погас, его не стало разом, вместе с дымом. Щёлкнуло, сухо, как в мороз щёлкает бревно в стене. Мешки побелели. От мешков по траве пошло белое, во все стороны, ровным кругом, не быстрей пешего, и на десятом шаге встало. Край у круга вышел ровный, хоть мерь. Крайняя лозина попала в него половиной, качнулась и обломилась, как стеклянная.

Красные тряпки над обоими соседями перестали полоскаться и застыли на отлёте. Под жердями было тихо. Я сосчитал до тридцати, потом ещё раз до тридцати.

Баба в сером платке мерила глазами от белого края до своего плетня.

— Один?! — крикнул Вальк.

— Один.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет уничтожен. Выслуга: 5.

* * *

Пять. За снятую дали бы десять и камень, а за камень Даррох отвесил бы три щита без двух грошей. Камень в ней погиб, как гибнет любой, когда уничтожаешь на месте. Что от него осталось, лежало под мешками, в белом.

— С этой мне щит? — спросил Тивик.

— Камня нет.

— Ходка не в счёт, — сказал он. — Как у Палёного.

И стал мотать шнур.

Жерех стоял спиной, как велено, и переступал с ноги на ногу.

— Тётка! — крикнул он бабе в сером платке. — А чего там? Ну скажи, чего там!

— Белое, — сказала баба. — Всё белое. Стой, где поставили.

Орма пришла к меже, когда народ уже расходился. На круг она посмотрела один раз, долго.

— Семь лет?

— Семь, говорят.

— У воды. — Она подобрала с земли свою лопату. — За нынешний день не пиши. Земли ты мне нынче не прибавил. А мешки вернёшь, как оттают.

Стан у неё застучал раньше, чем Тивик домотал шнур.

Свечу я ждал у края. Ещё когда под жердями не откликнулось, я сунул в круг жердь с мокрой тряпкой, и тряпка встала колом за три вдоха. Через час по «Востоку» сунул снова. Тряпка висела и капала.

Красные тряпки над обоими соседями оттаяли тоже и обвисли. Запер я этих двоих ещё утром, по шпильке в шов, и это было полдела: вынимать камни под боком у бляхи я не стал. Теперь бляхи не было. Только солнце уже садилось за берёзы, а десяток Вальк давал до колокола, и ночевать обоим выходило без цепи, на одних шпильках. До крайнего плетня от мешков было сто двенадцать шагов, я мерил.

На ратуше ударил колокол. Вальк пришёл по вешкам к выворотню, отлепил от корня свою смолу и положил в рот.

— Один, — сказал он. — Как писано.

— Отбой, — сказал я.

Десяток повернулся разом, Жерех первым. Я перешагнул край и пошёл к мешкам своим следом, которого под белым не было видно, по одним вешкам. Под сапогом хрустело, как на Волге в январе.

Отбой был десятку. Себе я его в тот вечер не сказал.

Глава 10. Год и день

Обе шпильки ночь отстояли. Соседей «Стужи» я снял первыми, в два дня после побудки, по одному, и над вторым сказал себе «отбой». На руках у меня после этого было десять щитов и девять грошей, а Лог стоил сорок.

Последний у Ормы лежал на локоть с ладонью под травой, и воду из раскопа я вычерпывал черепком чаще, чем брался за кисть.

Две седмицы шли дожди, и в короткие перерывы я работал. Двое нижних, что с первых дней ждали под своими тряпками, лежали у самого брода, и ручей после каждого ливня заходил ко мне в раскоп. Я отводил его канавкой с перемычкой из дёрна, как окапывают в лагере палатку, и всё равно лежал по локоть в жиже и искал пальцами шов под крышкой, потому что глазами в такой воде ничего не найдёшь. Оба оказались целые и без замка.

Последнего я высчитал. Клали здесь через три шага, а в нижней линии между двумя овечьими ямами выходило девять. На третьем лежал тот, над которым всю осень паслась Ормина коза, на шестом полагалось лежать ещё одному, а щуп на обычной глубине ходил там впустую. Предмет нашёлся глубже всех на этом наделе. Ни овца, ни плуг до такого не достают — достал бы тот, кто однажды поставил бы на этом месте гружёный воз. На каждого у меня уходило по два-три дня, за каждого канцелярия дала свои десять, и три камня легли в нагрудный карман к тем двум, что остались от соседей «Стужи».

За рекой всё это время пахали. С валуна было видно, как по чистому ходят упряжки, и по утрам оттуда тянуло развёрнутой землёй. Гарт заехал раз, напоить у брода лошадь, и спросил, глядя в воду, беру ли я Лог. Я сказал, что половины не хватает. Он дождался, пока лошадь допьёт, и уехал.

Оставался южный угол, клин от валуна вниз до ручья, в стороне и от ленты, и от стоянки. По схеме лежать там было нечему. Под Гартовым валом по схеме тоже было нечему. В Земельный стол я пошёл, не дожидаясь угла, потому что надел сдают при писаре и день назначает держатель, а акт подписывают двое, он и чистильщик. Держатель шёл со мной.

* * *

Орма шла через торг в той же мужской стёганке, только рукава отвернула и руки вымыла до локтей, а указательный палец на правой несла отдельно от остальных, чуть на отлёте. Видела у Гарта, чем тут подписывают.

Я оставил Тивика на крыльце. Подолгу молчать он не умел, а писарь про таких уже говорил при мне, что они бегают.

— Одиннадцать предметов, — сказал я. — Пять камней вы приняли, пять при мне, один сгорел, вы знаете где. Остался южный угол, от валуна до ручья. Это два дня. На третий приходите смотреть, держатель скажет, к какой страже.

— Зачем же мне ходить, мастер? — Даррох уже тянул к себе чистый лист. — Я вашему слову верю больше, чем своим сапогам.

Писал он, когда хотел, быстро и без росчерков. Лист был готов раньше, чем Орма решила, куда ей встать.

— Читаю. «Надел у ручья за Мокрой улицей, десять десятин. Держатель…» — Тут он сказал имя, которого я раньше не слышал. — «…возчик из Кремня. Пройден чистильщиком Ягором при писаре, чист. Подписали двое. С сего дня год и день».

— Кто? — спросила Орма.

— Держатель, с позволения сказать.

— Держатель я. Мужик мой брал. При тебе брал, ты и писал.

Даррох вытянул из-под локтя книгу в деревянных крышках и раскрыл. Закладки в книге не было, а открылась она с первого раза там, где ему надо.

— «Надел у ручья за Мокрой улицей. Держатель разбудил до срока. Надел отошёл Короне и продан с торгов минувшей осенью за десять щитов». — Он поднял глаза на Орму. — Ваш разбудил, года и дня не выждав. А разбудил до срока, так надел идёт с торгов. Закон не я писал.

— Торгов не было.

— Торги кричат с крыльца. Кто слушал, тот слышал.

— Я в ту седмицу мужика хоронила. Что собрали.

Голоса она не подняла. Палец опустился к остальным, и она убрала в рукав всю руку.

— За очистку мне теперь кому платить? — спросила она. — Я ему двадцать два дня должна, в долг брала. Земля не моя, а долг чей?

— Долга за вами нет! — Даррох улыбнулся синими от чернил губами. — Мастеру платит держатель. Подённо, как рядились, двадцать два дня по десять грошей.

Он выдвинул ящик стола и выставил на край столбик серебра. Ящик был тот самый, куда ушёл мой щит за дозволение, а ларь с замком стоял у него за спиной запертый.

— Одиннадцать щитов. Держатель человек разъездной, деньги оставил при мне.

Я не мог прочесть ни акта, ни книги. Мейвы со мной не было, я ведь шёл только назначить день и подписывать сегодня ничего не собирался.

— Прочтите ещё раз, — сказал я. — И то, и другое. Медленно.

Он прочёл. Слова вышли те же, а проверить я мог только одно: по строке он вёл пером, и оба раза перо встало на одной закорючке, длинной, с хвостом вниз, и оба раза он сказал на ней «возчик».

— Подписывайте, мастер. Буквами, как тогда.

Он повернул лист ко мне и подал перо очином вперёд.

— Угол не пройден.

— Надел гонный. Овцы прошли весь, с углом. Много у вас в том углу легло? Ни одной! Подпишите нынче, щиты нынче же ваши, а угол пройдёте на седмице, для собственного покоя. Севная на дворе, мастер. Людям пахать.

Столбик стоял на краю стола. С ним и с камнями в кармане мне до Лога не хватало бы какого-то десятка щитов.

Перо было гусиное, легче моей кисти. Я держал его над листом тремя пальцами, как кисть над крышкой, и на очине набиралась капля. Во Ржеве мне тоже всё объяснили. Номер на взрывателе обычный, больнице деваться некуда.

Я положил перо поперёк чернильницы, чтобы не капнуло на лист.

— Господин писарь. У вас написано «при писаре». Вы на наделе были?

— Мастер…

Он взял перо с чернильницы и послюнил, хотя писать ему было нечего.

— И написано «чист». Чистым я его не видел. Угол не пройден, и я по нему не пойду, пока в вашей книге записан человек, который меня не нанимал.

— В книге записан тот, кто купил.

— Вот он пусть и подпишет, что чисто. Только сперва пусть пройдёт. От валуна до ручья, щуп я одолжу.

Даррох ребром ладони смахнул столбик обратно в ящик.

— Воля ваша. — Говорил он уже Орме. — Только без акта надел сонный. Ни пахать его, ни продать. Держатель подождёт, у него лошади. А вам, с позволения сказать, от мастерова упорства земли не прибудет.

В этом он не соврал.

На крыльце Тивик вскочил со ступеньки и сел обратно, когда увидел Орму. Она остановилась на верхней.

— Угол твой, говоришь, два дня?

— Два.

— Так пройди и подпиши. Возьмёшь свои одиннадцать, и я тебе не должна.

— И надел его.

— Он и так его. В книге.

— Пока не подписано, надел сонный. Ничей.

— Ничей… — Орма одёрнула рукава до запястий. — А был мой. Ты, мастер, гордый, а должна я. Двадцать два дня. Не вычёркивай, я подачек не беру.

Она пошла через торг, прямая, в обход луж. Я достал блокнот, нашёл страницу, где было про неё, и оставил как есть.

— Какие одиннадцать? — спросил Тивик.

* * *

— Вот так они стояли! — Тивик выложил на Мейвин стол одиннадцать бобов из её же миски, столбиком, и столбик рассыпался. — Ну, не так. Серебром стояли! А он перо положил и вышел!

— Бобы верни, где взял, Тив.

Мейва стояла к нам спиной и мешала в котле щёлок. От котла на кухне ело глаза, и Тивик, который на своём Горелом с рождения дышал торфяным дымом, тёр их кулаком, моргал и всё равно не уходил, потому что рядом с бобами стоял горшок с похлёбкой. Мейва сунула мне миску, не спрашивая, ел ли я.

— На кого записал?

— Возчик из Кремня.

Мейва перестала мешать.

— У Дарроха жена кременская. Сестра её за возчиком. Он мне сам хвалился, когда пришёл зуб рвать, что свояк ему чернила с бумагой возит даром. До зуба хвалился. После уже нет.

Я поставил миску. Пока писарь готовил мне дозволение, он спрашивал, большое ли будет пятно, и вздыхал, что земля у воды лучшая на наделе и семь лет не родит. Он тогда о наделе и горевал. Только вдова тут была ни при чём.

— Десять десятин чистой, — сказал Тивик и стал загибать пальцы, потом бросил. — Это ж… Это восемьдесят венцов! За десять щитов! А чистил кто?

— Сядь, — сказала Мейва. — Оба сядьте.

Она вытерла руки о передник, взяла из печи уголёк и провела по столешнице черту сверху вниз. Так я когда-то считал у неё на кухне её обожжённых, в столбцы, и она тогда сперва злилась, а потом стала считать сама.

— Сколько ты снял? Всего, с Гартовыми.

— Пятнадцать.

Слева от черты она поставила частокол, по палочке на каждого.

— Сколько взял? За работу. Камни не считай, камни коронные.

— Пятьдесят грошей. С Гарта.

— С Ормы?

— С Ормы в долг.

Справа от черты она нарисовала пять палочек, по десятку грошей в каждой, и кружок. Кружок был Орма.

— А мне пять щитов! — сказал Тивик. — И за нынешние ещё пять будет.

— С завтрашнего дня берёшь с горшка, — сказала Мейва. — Не со дня.

— Два щита! — Тивик подскочил. — С простого два. С дорожного, который воз берёт, шесть, его седмицу копать. А с меченого венец, и то даром!

— С какого меченого? — спросил я.

— Ну, южной работы, который не с короной. Там узлы бывают, рожи… Палёный к таким и подходить не велит.

— Ты их видел?

— Не. Кто видел, те не рассказывают.

— Мастеру платят за день, — сказал я. — Нашёл он, не нашёл. С горшка брать — это чем гуще в земле лежит, тем мне сытнее. Хожу я, чтобы их не было, а кормиться буду с того, что они есть.

— Повитуха берёт с ребёнка, — сказала Мейва. — Что ж она, по-твоему, двойню кому наворожит? Колодезник берёт два щита с колодца, сколько бы ни рыл. Ты хуже колодезника?

— Где платили со штуки, штуки потом находили на ровном месте. Сами клали, сами находили.

— Кто ж их класть будет? — сказал Тивик. — Их восемьдесят лет никто не кладёт!

Мейва бросила уголёк на стол.

— Мальчишке ты платишь щит с камня. Сам берёшь десять грошей в день, и те в долг у вдовы. Ученик у тебя получает больше мастера. Ты как его учить собрался, с такой ценой? Он на тебя глядит и видит, почём руки, которые снимают!

Тивик на меня не глядел, он сгребал бобы обратно в миску, по одному.

Я взял уголёк и подвёл под обоими столбцами черту.

— С завтрашнего, — сказал я.

— С нынешнего!

— Нынче я ничего не снимаю. Нынче я несу ему пять камней.

— Ему же? — спросила Мейва.