Сапёр ошибается дважды

Он пнул ступеньку и сплюнул под крыльцо.

Я отсчитал из серебра три щита и положил ему на ладонь.

— С каждого камня, что снят при тебе, — щит. Вместо подённых.

Тивик смотрел на ладонь. У Палёного он держал верёвку за грош в день, и то если была ходка. Губы у него шевелились, он что-то считал, и я ждал, что сейчас начнётся: а за вчерашних соседей, а за кошку, а за то, что лежал на мокром.

— А подённые? — спросил он. — Отдать?

— Оставь.

Он завязал щиты в угол подола, затянул узел зубами и опустил подол. До самого поля он больше ничего не сказал, хотя шли мы через весь торг, мимо лотков, и на каждом лотке было что-нибудь, о чём можно поторговаться. На ходу я пересчитал своё, вышло восемь щитов и шесть грошей, а у последнего лотка пересчитал ещё раз, и опять сошлось.

По дороге я на него оглядывался. Он шёл в трёх шагах за мной и держался рукой за узел.

* * *

После обеда я прошёл по шнуру до раскопа, а оттуда к соседям, и над каждым из четверых поставил вешку с красной тряпкой. Трогать их я пока не собирался.

К валуну я вернулся под вечер. Тивик сидел там и выбирал шнур. Шнур полз к нему из травы по моему следу, мокрый и весь в семенах, а Тивик мотал его от ладони через локоть и назад, виток к витку, и на каждом витке чуть подкручивал пальцами, чтобы шнур не перевивало. Я ему этого не показывал. Шестьдесят шагов легли у него на руке плотным мотком, без единой петли, и конец он заправил внутрь.

Я протянул руку перемотать по-своему и сунул её в карман.

На поле лента вся стояла в красном, и с валуна теперь было видно и где лежит, и где лежало. Лежало под одной вешкой, у раскопа третьей, и утром там на дне гнезда сидел глиняный колышек с обрывком нити. Лежит под четырьмя, и этих я вчера открывал сверху, до плеча.

Глава 8. Он так себя звал

Второго соседа я открыл к середине утра. Первого из четверых, того, что лежал выше по склону, снял ещё до второй стражи и почти не запомнил. Нажимной, без замка, земля под дном плотная, как под теми, с которых я у Ормы начинал.

Со вторым вышло дольше. Он сидел глубже, на локоть с лишним, и бок у него оброс корнями, белыми, в шнурок от ботинка толщиной. Я резал их бронзовым ножом по одному и каждый отводил пальцами, чтобы ни один не потянул за собой горшок. Под дно кисть шла туго, и замка не нашлось и там.

Я лежал в раскопе на боку, левая ладонь на крышке, в правой шпилька у шва, когда над ручьём потемнело. Шпильку я ввёл на ноготь. Вгонишь её до места, и крышка заперта, а до того горшок слушает нажим. Тут я увидел Тивика.

Он шёл от валуна. Шёл прямо, наискось через нехоженую траву, к моей последней вешке, так было короче. На голове и плечах у него была рогожа, вторую, скатанную, он прижимал локтем, а узел с тремя вчерашними щитами, завязанный в подоле, бил его на каждом шаге по колену.

Крикнуть было нельзя. Человек, которому кричат на поле, или встаёт как вкопанный, или прыгает, и куда он прыгнет, не знает он сам. Я держал шпильку на ноготь в шве и смотрел.

Он торопился обогнать тучу. Шёл он легко, на носках, как ходил по своим плешам на Горелом, только плешей здесь не было, была ровная бурая трава по щиколотку, а на этом наделе я прошёл щупом один след в ширину плеч, тот, где стояли вешки. Овцы тут ходили, это верно. Овцы ходили, и от овец остались ямы. Десять шагов. Пятнадцать. Левая ладонь лежала на крышке ровно, как положено, а большой палец правой давил на торец шпильки, и дальше я его не пускал. Трава за Тивиком ложилась тёмной дорожкой, роса с неё была сбита. Двадцать шесть. Тридцатый шаг он сделал на мою вешку и встал на след.

— Дождь идёт! — крикнул он. — Рогожу принёс. Раскоп накрыть!

Я довёл шпильку до места и только тогда вынул пробку, а за ней камень.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет обезврежен. Выслуга: 10.

Допуск второй.

Приём на выбор. Отвергнутый более не предлагается.

«Вешка». Метка, видимая смотрителю и расчёту. Держится луну.

«Тихая рука». Десять ударов сердца полной неподвижности кистей. Раз в свечу.

Назвать вслух.

Я прочёл «Тихую руку» два раза и посмотрел на свою правую. На подушечке большого пальца отпечатался торец шпильки, белым кружком. Такие десять ударов мне были нужны только что и будут нужны над каждым замком, сколько их ни есть в этой земле.

«Расчёт» было слово наше, отрядное. Расчёт у меня стоял на вешке в рогоже и ждал, а за ним через всю серую траву тянулась от валуна тёмная дорожка. Третий раз за пять дней. Тивик проследил, куда я смотрю, оглянулся на свою дорожку, перехватил скатанную рогожу поудобнее и стал смотреть в раскоп.

— Вешку, — сказал я.

Тивик уже привык, что я разговариваю с пустым местом, и только поправил на голове рогожу.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Единица на выбор.

Выдержка 9. Рука 8. Глаз 7. Тело 6.

Блокнот я третий год держу на вытянутой руке.

— Глаз.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Допуск: 2. Выслуга: 155.

Выдержка 9. Рука 8. Глаз 8. Тело 6. Чутьё 2.

Приёмы: «Говор», «Формуляр», «Слух», «Вешка».

Шов под крышкой был у меня перед носом, и резче он не стал. На валу у Гарта я отдал первую единицу телу, пока растирал белые от холода ноги, и ломить их так и не перестало. Чинить меня канцелярия, стало быть, не берётся, и блокноту оставаться где был.

Нижние двое соседей стояли под моими жердями с красными тряпками. Я шёл к ближней по вешкам и слушал левое ухо. Ручей был в стороне, вода уху не мешала, и звон пришёл за два шага до жерди. Вчера, когда я ставил эту жердь, с двух шагов оно молчало, а нынче в серых строках у чутья стояла двойка.

Я ткнул пальцем в землю у жерди и сказал про себя «вешка». Рядом из травы встала другая, серая, ровная, чуть смазанная по краям, как строки Наставления, и тряпки на ней не было. Тряпку срывает ветер, жердь валит корова, а эту не тронет никто. Тивик смотрел прямо сквозь неё.

Первые капли щёлкнули по рогоже.

— Ну? — сказал он. — Накрываю?

— Назад по вешкам. Обоих понюхай по дороге.

Он присел у нижних, не сходя со следа, и над каждым потянул носом, подолгу.

— Чистые, — сказал он. — Оба… Если б текли, сейчас бы уже воняло.

Мы накрыли раскоп второй рогожей и придавили её камнями. Дождь пошёл как следует, когда мы уже дошли до валуна. В дождь у предмета не работают: глина под пальцами мылится. Я снёс снасть под навес у Ормина огорода и сел там же.

* * *

Под навесом пахло козой. Сама коза стояла тут же, на привязи, жевала и смотрела на мои сапоги, а за стеной у Ормы стучал стан, ровно, с передышками.

Угол на чердаке «Трёх вешек» стоил мне два гроша в ночь, и за эти деньги там были балка над головой, тюфяк и чей-то храп за дощатой стенкой, каждую ночь разный. Корона продаёт сонную землю по щиту за десятину, это мне ещё Даррох объяснил. На те щиты, что лежали у меня в кармане, можно было купить восемь десятин земли, на которой нельзя ни стоять, ни пахать, пока её не пройдёшь, а пройти её щупом — это лето, если там лежит как у Ормы, и не одно лето, если гуще. Зато с такой земли меня никакой корчмарь не согнал бы.

Тивик сидел на перевёрнутой кадке и выжимал свою рогожу.

— А чего ты там в землю тыкал? У жерди.

— Метил.

— Там же нету ничего. Жердь есть, а больше нету.

— Мне есть.

Видимая смотрителю и расчёту. Расчётом, выходит, канцелярия его не числила, а на чём числит, не сказала.

Тивик перестал выжимать.

— Ты тогда и мне говори, где пометил. А то я наступлю.

Я посмотрел на большой палец правой. Кружок от шпильки с него уже сошёл, и я стал смотреть, как с края навеса бежит вода.

— Тивик. Где тут земля, которую никто не берёт?

— Грош, — сказал Тивик, не думая.

— За что?

— За слово. — Он подумал. — Два.

Я дал ему один. Он посмотрел на него и спрятал.

— Тощий Лог. Сорок десятин, по щиту. Даррох его каждую осень на торгах кричит, а никто.

— Почему?

— А пошли. — Тивик встал и натянул рогожу. — Там видно.

Идти было две версты большой дорогой на восток, и справа всю дорогу лежала Полоса, такая же трава, что и слева, только нехоженая, и дождь по ней шёл ровно, без единого следа. Тивик шагал по обочине и на ходу загибал пальцы.

— Копачи туда не ходят, — сказал он. — Далеко. Горшок вытянуть мало, его ж потом до города нести. А на Горелом свои под боком. А землю не берут, потому что кто её пройдёт? Сорок десятин сонной! Её никто не пройдёт. — Он загнул ещё палец. — Горшков там, говорят, как гороху. И горелых нет, никто не тянул.

— Ну и что?

— Ничего. — Тивик глянул на меня из-под рогожи. — С каждого горшка мне щит.

Ещё с полверсты он шёл молча и загибал пальцы уже на другой руке.

— Назад тоже далеко, — сказал он потом.

— За слово я заплатил.

— За слово туда. Назад отдельно!

Он подождал ответа до ближней лужи, перешёл её вброд и подтянул рогожу на лоб.

— На Горелом спрашивают, кто ты, — сказал он. — Я говорю — мастер. А они — какой мастер? Мастер — он чего-нибудь мастер. Бочар там. Кузнец. А ты чего?

— Сапёр.

Тивик пошевелил губами.

— Сапыр.

— Сапёр.

— Сап… — Он сплюнул в лужу. — Не! Не возьмут такое. Скажу — пустой, это все и так знают.

Своего слова для этого у них не было. Есть копач, который тянет, есть вешник, который водит, а того, кто снимает и уходит, тут не завели. Всё прочее у меня выходило по-здешнему само, а это слово выходило как было, по-русски, и ни к чему здесь не прилипало.

* * *

Поворот на Лог Тивик нашёл по дубу. Дуб стоял у самой дороги, старый, в три обхвата, и на нижнем суку у него висела красная тряпка, свежая, не выцветшая. Кто-то её тут менял.

Лог уходил от дуба вниз, к Сиве, к той самой реке, где у города ходил на канате паром. Сначала узко, горлом, между берёзовой гривой слева и осокой справа, где земля под дождём уже стояла водой, а по дну горла бежал ручей, и там, где берега у него опускались, через него поперёк лежали камни. Брод. За горлом лощина раздавалась вширь, и на взгорке, в сером дожде, стояло то, что осталось от хутора: печь без дома, две стены, остов сарая. Чуть в стороне торчал колодезный сруб.

Я поставил бы здесь. Конному через осоку не пройти, с возом через берёзы тоже, горло между ними одно, и брод в горле один. Кто хотел закрыть Лог, тот закрывал его тут, рядами поперёк, от берёз до осоки.

Остальное показал дождь. Трава в горле лежала ровная, но в ней цепочкой поперёк горла стояли лужи, а пониже шла вторая цепочка. Над закопанным земля оседает, пусть на палец, и вода находит, где осела. В ближней цепочке я насчитал шесть луж, дальше их глотала осока, а сколько от лужи до лужи, отсюда, сквозь дождь, было не сосчитать.

Дальше дуба я не пошёл. Щуп остался под навесом у Ормы, а ухо у воды брало вполовину, это я знал по ручью. Утром у Ормы оно взяло два шага, а под дождём, значит, возьмёт один. Один шаг — это когда уже стоишь на нём.

— Три шага — стой, четыре — не твой, — сказали у меня за спиной.

Под дубом, с той стороны ствола, сидела старуха. Я прошёл мимо неё и не увидел, потому что смотрел на землю, а она сидела на корне, тёмная, в мокром тёмном платке, и двигались у неё только руки. Руками она вязала узлы на верёвочке, длинной, сплошь в узлах, и готовый конец лежал у неё на коленях кольцами. Левый глаз у неё был затянут бельмом.

— Три шага — стой, — повторила она и затянула узел. — Четыре — не твой.

Я посмотрел на лужи. Три шага — стой. У Ормы в ряду горшок от горшка стоял на три шага, а то и на шесть, а то и на девять, ближе ни разу. Четыре — не твой. От ряда до ряда у неё было четыре шага, и четвёртым встаёшь уже на соседний ряд. Это была Ормина лента, которую я на днях вычислял с валуна по овечьим ямам, только здесь её пели.

— Кто вас этому учил, мать?

Она довязала узел.

— Он нас учил. Воду ему носили. — Она подняла голову и посмотрела зрячим глазом, только не на меня, а на Тивика. — Этот чей?

— Мой, — сказал Тивик. — То есть я его. Я при мастере. Он пустой, он горшки руками снимает! А я Тивик, с Горелого.

— С Горелого, — повторила старуха. — Оно и видно. Чёрные по щиколотку.

— Это Ухта, — сказал мне Тивик громко, как глухому. — Её двор был. Она тут всегда сидит.

— Я не глухая. Я старая.

— А тряпку кто вешает? — спросил Тивик.

— Я. — Ухта затянула ещё узел. — Кому ж ещё. Каждую Талую новую. Чтоб с дороги видели и не лезли.

— Не лезут, — сказал Тивик.

— То-то и оно.

Потом она заговорила со мной.

— Даррох по осени людей привозит. Покупать. Постоят у дуба, на меня поглядят и едут назад. Кто ж у живой бабки двор купит.

— Кто — он? — спросил я.

Ухта убрала верёвочку за пазуху и стала подниматься, держась за дуб. Поднималась она долго, по частям, сперва на колено, потом рукой по коре выше и выше.

— Дождь, — сказала она. — Домой пойду. Хочешь глядеть — иди за мной. Нога в ногу. Мальчишка за тобой.

— Бабка, проведёшь — грош дадим, — сказал Тивик и посмотрел на меня, чей будет грош.

— Свой грош в подол завяжи, к тем. — Ухта уже стояла, лицом к дороге. — Звенишь на весь Лог.

* * *

Тропка у неё уходила от дуба прямо в горло. В ладонь шириной, вытоптанная до глины, и трава по краям у неё стояла, не лежала. По этой тропке много лет ходил один человек, всегда ставя ногу в одно место, а сходи он с неё хоть изредка, она была бы шире.

Ухта шла медленно, не поднимая глаз от тропки. Я ступал в её след, а за мной шлёпал босой Тивик.

Шагов через сорок тропка свернула влево, обошла петлёй пустое место и вернулась на прежнюю прямую, а чуть дальше так же обошла другое, справа. Я считал. Четыре шага от петли до петли, ряд от ряда.

Петли были широкие, на два шага в сторону, шире, чем берёт моё ухо в дождь, и оно на них молчало. Горшка под петлёй видно не было, одна мокрая трава да лужа.

За первыми двумя рядами пошли ещё два, и тропка шла через них так же, петлёй влево, петлёй вправо.

На четвёртой петле я перестал слышать Тивика.

Я обернулся. Тивик стоял поперёк петли, на прямой, там, где короче, и стоял на одной ноге. Другую держал на весу, босую, с поджатыми пальцами, и тянул носом. Тут и я учуял. Серой несло сквозь дождь, густо, кисло.

Куда он не поставил ногу, было видно сразу. В шаге перед ним дождь смыл со склона землю, и из травы высунулся край, рыжий, обожжённый, с насечкой по ободу. Текущий, и стоит в ряду. Проснись он, и за ним, как тогда на Горелом, пойдёт всё треснутое на десять шагов кругом, а сколько тут треснутых, отсюда не скажешь.

Тивик вернул ногу назад тем же путём, по воздуху, и встал обратно на тропку. Дальше он шёл за мной след в след, ставя пятку туда, где только что был мой каблук.

Ухта не обернулась и шагу не убавила.

Двор начинался раньше забора. Трава кончилась, пошла утоптанная земля, и у самого её края, сбоку от тропки, лежали два холмика, длинные, просевшие, заросшие, и в головах у каждого по камню. Ухта остановилась возле них и показала концом верёвочки, которую опять достала.

— Тут первый. Тут второй. — Она смотрела на меня снизу вверх. — Такие, как ты. Без ничего внутри.

Тивик за моей спиной взялся за узел в подоле. Я смерил глазом ближний холмик. Вышло под мой рост.

— Один до сарая дошёл, — сказала Ухта. — Другой до колодца.

Она пошла дальше, и я за ней. Во двор тропка вела не через калитку. Калитка стояла, два столба и перекладина, серые, в лишайнике, и между столбами трава росла по колено, нетронутая. Тропка обходила левый столб петлёй и входила во двор через пролом в старом плетне.

Печь посреди двора была целая, беленная когда-то, с заслонкой на челе. К её боку от ветра прилепился шалаш из жердей и дёрна, и из-под дёрна шёл дымок. А кострище, чёрное, обложенное камнями, было на земле, у печного бока. Живёт человек при целой печи, а варит на земле.

Уходи я с этого двора, поставил бы там, где трогают не думая. Калитка, заслонка, колодезный ворот, порог. Так немцы подо Ржевом оставляли дома, когда уходили, и так мы их потом находили, через семьдесят лет, по одному за сезон.

Сарай стоял справа, остовом, и у его приступка, у двух каменных ступенек, которые вели теперь в никуда, трава росла кругом ниже прочей. Колодец был от тропки шагах в восьми. На полпути к нему, там, где к срубу когда-то вела стёжка, лежала заплывшая яма, а в ней, в мутной воде, черепки, рыжие, и на одном насечки.

Мне надо было знать, как шёл тот, второй. С какой стороны подходил к воде, куда смотрел, где стоял, когда наступил, и сколько от ямы до сруба.

Двадцать лет я говорил молодым «не знаешь — не трогай, отметь, запиши, обойди», сразу после «написано — не значит правда», и они повторяли за мной хором, как таблицу умножения, а я каждый раз слушал, не съест ли кто слово. Стоять на тропке и смотреть на яму с четырёх шагов было по правилу. Только оттуда не разберёшь, как легли черепки, а как легли черепки, так стоял и человек.

Я поставил ногу с тропки в траву.

В левом ухе поверх моего старого звона пошёл второй, выше, тоньше, ровный, без перебоев. В шаге от меня лежал живой. Яма звенеть не могла, яма сгорела. Звенело что-то другое, в шаге, а в какую сторону, ухо не говорило.

— Стой, — сказала Ухта. — Второй тоже поглядеть пошёл.

Сказала она это тем же голосом, что и считалку, не громче. Холмик под мой рост был теперь у меня за спиной.

Я стоял. Правая рука сама нашла нагрудный карман и легла на него, на изоленту и два камня. Дождь шёл мне за шиворот, по спине, до самой верёвки на поясе. Левая нога стояла в траве, на чём — я не знал, и весь вес у меня был на правой, на тропке, и правая начала затекать. Звон в ухе не менялся, и под эти два звона я слышал, как Тивик за спиной дышит ртом и как в шалаше у печки трещит сырая ветка.

Потом я поднял левую и поставил туда, откуда её взял, в тропку. Над следом в траве поставил вешку, серую, свою. Через луну она сойдёт.

— Сапёр ошибается один раз, — сказал я вполголоса, по-русски, себе.

Ухта повернулась ко мне всем лицом, так, чтобы смотреть зрячим глазом, и узел у неё в пальцах остался недовязанным.

— Сапёр, — сказала она. — Он так себя звал. Ты откуда слово знаешь?

Глава 9. Бумага и мешки

— Из дома слово, — сказал я. — Дома это ремесло. Моё.

Ухта довязала узел и затянула его зубами. Удивляться она не стала.

— Те тоже из ямы вышли, — сказала она. — В чужом. Как ты.

На мне была серая свита с торга и сапоги на берёзовых гвоздях, только у горла из-под свиты торчал синий ворот рабочей куртки, и зрячим глазом она глядела как раз на него.

Первый пришёл, когда ей было сорок и она ещё держала корову. На третий день он дошёл до сарая. Второй пришёл, когда ей было уже за семьдесят, прожил у неё луну без двух дней, ел её кашу, колол ей дрова и дошёл до колодца.

— И оба вот так. — Она ткнула концом верёвочки мимо моего плеча, в дождь. — Встанут и глядят в пустое. И губами шевелят.

Серая вешка ещё стояла в траве над моим следом, и ставил я её, выходит, тоже губами. Рот я закрыл.

— Читали, — сказал я.

— Может, и читали. Мне не сказывали.

— А тот, что звал себя сапёром?

— Тот раньше. Я девчонкой была. — Она показала ладонью от земли, себе по пояс. — Тот не лёг. Тот ушёл.

— Куда?

— Приходи, когда купишь.

Она нагнулась, влезла в шалаш и больше оттуда не показалась.

Обратно мы шли её тропкой вдвоём, я первым. Тивик дотерпел до дуба, а за дубом сказал, что назад — это отдельно и что за такое «назад» берут два гроша. Я не дал.

На чердаке в ту ночь я не спал. Блокнот лежал под тюфяком, я его не доставал. Лежал на спине и загибал пальцы. Серые строки до меня читали двое. Наставление приходит ко всякому, в ком пусто, и я у него не первый. Это палец. Ни один из двоих не прожил здесь луны, а у меня пошла третья седмица. Это второй. За стенкой храпели, внизу корчмарь гремел засовом, потом кончилось и это. Третий был раньше обоих, знал наше слово, учил здешних девчонок считать шаги и ушёл отсюда своими ногами. Четвёртый палец я до света продержал на весу.

* * *

На другой день лило, и я проспал до полудня. С такой головой к земле всё равно не ходят.

К Орме мы с Тивиком пришли в третью стражу. В раскопе под рогожей стояла вода. Я вычерпал её черепком, засыпал яму и забрал из-под навеса снасть. Нижние двое у брода остались ждать под своими тряпками, а я пошёл вверх по ручью.

В Логе я читал горло целиком, от берёз до осоки. А у Ормы с самого начала читал одну ленту у брода и дальше ленты не смотрел. Ленту клали, чтобы закрыть брод. Только перед бродом ещё и встают, когда вода высокая или отстал воз, поят лошадей, ждут, ночуют. Наш отряд каждую весну ставил лагерь, и место под кухню везде выбирают одно и то же: ровное, сухое, прикрытое от ветра, и чтобы до воды шагов двадцать, с ведром не набегаться.

Такое место нашлось в сотне шагов выше брода, за лозняком. Овец сюда не гнали, овца в лозу не идёт. Я шёл со щупом, Тивик за мной след в след. С Лога он ходил только так, и я ему про это ничего не говорил, чтобы не спугнуть.

На ровном сидели в дёрне три камня, треснутые, розовые с одного бока. Камень розовеет, когда его калят годами. За шаг до них в левом ухе зазвенело, и не так, как раньше. Есть. Нет. Есть, есть. Нет.

— Течёт, — сказал Тивик у меня за спиной и отошёл по следу назад. — Мастер, этот воняет!

Я лёг. Щуп нашёл бок быстро, в локте от крайнего камня, и я стал копать сбоку, ножом и пальцами. Глина под ними не открывалась, она сыпалась. Стенка слоилась, как кирпич, который не первую зиму лежит в луже. Берёшь за угол, а в пальцах остаётся пластинка. Клеймо нашлось на одной из таких пластинок, уже отдельно от горшка. Корона и насечки.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Стужа».

Датчик: не проверено. Замок: не проверено.

Проверь сам.

Название мне ничего не сказало. Смотреть надо было там, где у «Косаря» была крышка, а у Гартовой «Жаровни» глазок. У этой в стенку была вмазана медная бляха с ладонь, зелёная, заподлицо. Сидела бляха в крошке. Я отвёл кисть, и она осела сама, на волос, оттого что рядом убавилось земли. В ухе зачастило.

Я убрал руки и положил их на траву.

Шпильке тут упереться не во что. Клин не вобьёшь, стенка уйдёт раньше клина. Под дно не подлезешь, дно сыплется так же. Ни запереть её, ни вынуть камень.

— С бляхой? — спросил Тивик. Он стоял на следу шагах в шести и тянул шею. — Зелёной?

— С бляхой.

— Тогда уходи оттуда. Уходи, мастер! Это белая!

Я отполз своим следом и сел рядом с ним. Тивик говорил быстро и глядел на три камня.

— У Палёного ходок был, в позапрошлую осень. Разложил за канавой костерок, сапоги сушил. Утром пришли, а он сидит. Белый. И трава кругом белая, шагов на десять, и хрустит. Свечу подойти не могли. Кто раньше сунулся, тот пальцы у Мейвы оставил… А горшок потом нашли, как оттаяло. Под самым кострищем. С бляхой.

— Он один сидел?

— Один. С костерком.

Ей, значит, нужно тепло. Я пролежал возле неё четверть свечи, тёплый, и встал. Одного человека ей мало, а костерка на пару сапог хватает. Где между ними черта, Тивик не знал. У этой, с гуляющей бляхой, не знал бы и тот, кто её клал. Я срисовал бляху в блокнот и под ней записал Тивиков рассказ как был, с пальцами.

Оставалось уничтожать на месте, издали. А такое у меня с Горелого начинается с соседей.

Кто встал лагерем, ходит от костра в три стороны: к воде, за дровами и до ветру. До сумерек я прошёл щупом каждую. На спуске к воде, под плоским камнем, который кто-то положил, чтобы не скользить, лежал первый сосед. В восьми шагах к лозняку второй. В третьей стороне не нашлось ничего. Тот, кто ставил, или был человек деликатный, или горшки у него кончились.