Сапёр ошибается дважды

— Больше некому.

Она вернулась к котлу.

— И бумаг его больше на слух не бери. Ни одной.

— Ты читаешь.

— Я читаю, когда у меня никто не рожает. Нынче не зови, у меня баба с Мокрой с ночи мучается.

— Сольде прочтёт, — сказал Тивик. — Сестра. Она на мытне мыто пишет, она цифру видит раньше, чем слово.

Девушка с дощечкой ходила за старостой, я видел её раз у Хольма за спиной.

— Она у старосты служит.

— Служит у старосты. А сестра мне!

* * *

Даррох не помянул утреннего ни словом. Он прикладывал камни к щеке по одному, метил резцом и отвесил мне пятнадцать щитов без десяти грошей. Мизинец лежал на ободке чаши, где лежал всегда. Тивик отвернулся к окну. Я убрал в блокнот все пять расписок, до Мейвы.

На крыльце я отдал Тивику пять щитов и разложил своё на перилах. Вышло восемнадцать щитов и одиннадцать грошей, а Лог стоил сорок.

Гарт шёл через торг от скотного ряда, пешком, без воза. На кулак у него была намотана верёвка с петлёй на конце, и петля болталась пустая. Он взошёл на крыльцо, встал рядом и стал глядеть на мою медь на перилах.

— Ты скажи, сколько.

— Чего сколько?

— Не хватает.

Я сказал. Он разжал другой кулак и положил на перила, рядом с медью, два венца. Я ещё ни разу не держал здесь в руках золота. Тивик, который за грош торгуется полдороги, убрал кулак со своими щитами за спину.

— Тут двадцать четыре, — сказал Гарт.

— Мне надо двадцать один и девять грошей.

Я отсчитал из своего два щита, одиннадцать грошей и подвинул к нему.

— Убери. — Гарт глядел на пустую петлю. — Корову на сдачу назад не купишь.

— Тогда в долг.

— Пиши, раз тебе надо.

Я записал оба венца, с числом, и показал ему страницу. Он поглядел на неё сверху вниз и кивнул буквам, которых не знал.

— Нел спрашивает, когда придёшь. Шаги ему считать не за кем.

Он смотал верёвку, сунул за пазуху и ушёл через торг, откуда пришёл.

— Веди сестру, — сказал я Тивику.

Он убежал, не завязав щитов в подол, с ними в кулаке.

* * *

Сольде пришла, когда на ратуше ударили четвёртую стражу. Тивик шёл на полшага сзади и нёс её дощечку. Она была выше его на голову, в сером, туго повязанная, и пальцы на обеих руках у неё были красные до вторых суставов, как у бронзовщика зелёные.

— Староста отпустил, — сказала она мне. — Сам. Сказал, иди, прочти человеку.

К вечеру мою купчую, стало быть, перескажут и в слободе, уже без меня.

Даррох при ней сел прямее. Купчая у него была готова, с росчерками. Сольде достала из рукава чистую щепку, краем её придвинула лист к себе и повела по строке. Пальцами она бумаги не касалась.

— «Продан Короной сонный надел Тощий Лог, в двух верстах от города на восток, сорок десятин, по щиту за десятину. Итого сорок щитов. Держатель — Ягор, пустой, чистильщик». — Читала она ровно и быстро, а на числах замедлялась. — «По очищении и акте год и день. По сроке держатель выкупает надел за тридцать четыре венца».

На этом числе щепка встала.

— Сорок десятин. Чистая десятина восемь венцов. Триста двадцать. Десятая доля тридцать два. — Она подняла глаза. — Описка, господин писарь?

— Описка… — Даррох полез в ящик за ножичком. — Четыре и два у нас пишутся похоже.

— На мытне не похоже.

Он выскоблил, вписал и посыпал песком. Два венца. Одну корову сегодня уже продали.

— Ещё книгу, — сказал я. — Надел у ручья за Мокрой. Пусть она прочтёт.

Я ждал, что он не даст. Он раскрыл книгу сам, опять с первого раза, и развернул к ней.

— Сделайте милость. Книга коронная, не моя.

Сольде прочла слово в слово то же, что утром, и имя то же. Щепка дошла до закорючки с хвостом вниз, и на ней Сольде сказала «возчик». Даррох, значит, и утром читал как написано.

Тивик набрал воздуху, и сестра, не оборачиваясь, наступила ему на босую ногу.

— Без акта надел так и будет сонный, — сказал я. — Год не пойдёт.

— Год и день. Не год. Год и день. — Улыбнулся он оба раза. — Не пойдёт, мастер. Земля не молоко, не скиснет. А ваш срок пойдёт, как пройдёте Лог и подпишете. Год и день, и тридцать два венца, ни грошом меньше. Спасибо счётчице.

— А проснётся в этот срок хоть один, которого я пропустил?

— Так с торгов, мастер. Закон на всех один, вдова вам скажет.

Сольде дочитала купчую до последней строки, и тогда я подписался, по-русски. Выложил на стол оба Гартовых венца и к ним шестнадцать щитов. На руках у меня осталась та самая сдача, которой Гарт не взял. Писарь считал не хуже Сольде, и считал он сейчас то же, что я. Я вычищу ему сорок десятин, а чем через год и день их выкуплю, он не спрашивал. Эти деньги пошли в ларь, я проследил, а к купчей он приложил красную печать на шнурке.

На крыльце я протянул Сольде грош.

— Мне не велено брать.

— Возьми! — зашипел Тивик. — Грош же!

— Тив, — сказала Сольде.

Она подала мне купчую, держа за самый угол. На углу осталось красное пятно с ноготь, свежая краска с вешек. Сольде посмотрела на пятно и пошла к мытне. Тивик побежал за ней с дощечкой.

Два гроша в ночь за угол и ещё три теперь на еду, потому что Ормины обеды кончились вместе с её наделом. Того, что осталось, хватало на десять дней.

* * *

В Лог я пришёл к закату, один, большой дорогой.

Ухта сидела на корне с той стороны дуба и вязала.

— Купил, — сказала она раньше, чем я с ней поравнялся.

Купчая лежала у меня за пазухой, под свитой.

— Купил.

— Те, что приценяются, с писарем едут. На возу. А кто пешком и один, тот уж купил.

— Шалаш твой как стоял, так и стоит.

— А то я тебя спрашивала.

Я сел на соседний корень. За дубом в горле лежала ровная трава, и по ней от дуба вниз шла Ухтина тропка.

— Ты велела прийти, когда куплю.

— Велела. — Она пропустила верёвочку между пальцами до следующего узла. — Через двор он ушёл. Прямо. Нам тропку показал, где ходить, и ни шагу вбок, а сам от порога через двор и вниз, к воде. Мы с плетня глядели. Он один тут прямо ходил.

— А дальше?

— А дальше мне с плетня не видать было.

Прямо через такой двор ходит тот, кто клал сам.

— Ну, принимай, — сказала Ухта, — раз купил.

— Принимаю.

Сказал я это старухе. Услышала и канцелярия.

[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-К «ТОЩИЙ ЛОГ»]

Числится по описи: 31. Снято: 0. Уничтожено: 2.

Оставлено под запором: 0.

Недостача: 2. За смотрителем.

Снято ноль. Щуп мой лежал на чердаке, и за дуб я с ним ещё не заходил. Тридцать один без двух. Двадцать девять на одного, и из них я видел край одного и слышал другой.

Ухта поднялась, держась за дуб, по частям, как в прошлый раз, и пошла вниз, не прощаясь. Тропка повела её в обход, петлёй влево, потом петлёй вправо.

А уничтожено два. Что от них осталось, я видел с этой тропки, когда шёл по ней за старухой: круг низкой травы у приступка сарая и яму с черепками на полпути к колодцу. Разбудили их двое таких же, как я, и участка они никому не сдали. Кто принял после них, на том и числится. Сами они лежали у края двора, с камнем в головах у каждого.

Глава 11. Учебная полоса

— «…чистить сонную землю в уезде без дозволения Земельного стола и без коронного надзора…» — Голова остановился, вытянул из рукава лоскут серого сукна и промокнул им лоб. — «…воспрещается. А буде кто ослушается, отвечает как за побудку».

За побудку здесь каторга, это мне Вальк читал по слогам ещё перед «Стужей». Сам Вальк стоял у двери.

Голову звали Берн Соха. До ратуши он торговал сукном и, судя по рукам, торговал до сих пор. Он всё время мял край листа между большим и указательным, проверял, плотно ли сбито. Лист был исписан с росчерками. Я не мог прочесть ни слова, а росчерки знал, такими же завивалась моя купчая. Писал это Даррох, и самого Дарроха в комнате не было.

— А надзирать кто будет? — спросил я.

Голова перевернул лист и поглядел на оборот. На обороте было чисто.

— Надзор… Коронный человек, надо думать. Из Кремня, с грамотой от наместника. Десятник, это ведь не ты?

— Я стража, — сказал Вальк. — Мне не докладывали.

— А в городе он есть?

— В городе… — Лоскут опять пошёл по лбу. — Не присылали покуда.

— Тогда выходит так. Дозволение мне писарь выпишет хоть нынче, за щит. А работать всё равно нельзя, потому что смотреть за мной некому.

— Выходит, что так. — Он положил лист на стол и разгладил обеими ладонями, от середины к краям. — Я, мастер, этого не ткал. Мне принесли готовое, я только край подрубил.

Под окном по мостовой прошли. Шаг был неровный, со стуком, дошёл до угла ратуши, постоял там и вернулся под окно. Голова начал своё «Я, мастер…» ещё раз, с того же места, и не договорил.

— Палец приложи, — сказал он. — Вот тут. Что слышал.

— Не приложу.

— Это как же?

— Что вы читали, я слышал. Что на листе написано, не знаю. Вашей грамоте я не учен, господин голова.

— Читано же вслух! При десятнике!

— Вот десятник пусть и прикладывает.

— Не надо ему ничего прикладывать, — сказал Вальк. — Я слышал, вы слышали. Он тоже слышал.

В дверях всё это время торчал Жерех, который привёл меня с крыльца «Трёх вешек», и не сводил глаз со щупа у меня в руке. С утра я нёс его в Лог.

— Жерех, — сказал Вальк. — Дверь. С той стороны.

На крыльце Вальк сел на лавку, а я встал рядом.

— Лог мой. Купчая с печатью. На свою землю мне ходить можно?

— Ходи. За старухой, по её тропке. Гуляй.

— А с этим?

Он скосился на щуп.

— С этим нет.

— Щупом не чистят, господин десятник. Щупом ищут.

— Ищешь — найдёшь. Найдёшь — ляжешь рядом и станешь ковырять. Что я, не видал тебя у вдовы? — Он вынул смолу, осмотрел и сунул обратно. — Я тебя понимаю. Я тебя даже уважаю. Я тебя не пущу.

— А Палёного пускаешь?

— Палёный у канавы на бочке сидит. На сонной земле я его ни разу не видал.

Так оно и было. На сонную землю у Палёного ходили другие, по щиту за ходку, и бумаг им никто не читал. Запрет писали про того, кто ходит в ратушу за дозволением, а таких в городе я знал одного.

Тивик ждал под крыльцом и про свой щит с камня сосчитал раньше моего.

— Это на сколько же? Пока не пришлют?

— Не сказали.

— А кто бумагу-то принёс?

— Суконщик говорит, готовое принесли.

— Суконщик! — Тивик сплюнул под крыльцо. — Он у старосты в долговой книге, третий год. Сестра пишет, я знаю… То есть не знаю! Ничего она мне не говорила!

— Не говорила.

Я отдал ему щуп.

— Неси на чердак.

— А Лог?!

— На чердак.

Он понёс его через торг остриём вниз, как ношу я, и два раза оглянулся.

Идти мне теперь было некуда, и я пошёл к мытне. Число «четырнадцать» стояло у канцелярии в каждой бумаге, а кроме её бумаг я слышал о нём один раз, от Дарроха, который говорил про межевой камень у башни и про то, что вешники не любят, когда о нём спрашивают.

Камень стоял у подножья башни, серый, мне по пояс, и с трёх сторон, какие я видел с дороги, был гладкий. У четвёртой на чурбаке сидел вешник в красной шапке и строгал вешку. Сидел он лицом к дороге, а ноги вытянул вдоль камня, так что подойти и прочесть можно было, только перешагнув через них.

— Не буди, — сказал я.

— Не буди.

— Камень поглядеть.

— Гляди.

— С той стороны.

— С той я сижу.

Нож у него ходил ровно. Вешка была готова давно, белая, заострённая, и он снимал с неё стружку тоньше луковой шелухи. Стружки под чурбаком лежало на три таких вешки.

* * *

Вечером в «Трёх вешках» я доедал кашу, когда поверх миски встали серые строки.

[НАРЯД 2]

Участок 14-Г, двор на Горелом конце. Предметов по описи: 1.

Срок: 4 суток. Отказ: допустим (осталось 3 из 3).

Утверждаю: ст. смотритель Ф. К. 4 мая 88 г.

Ёлки.

Одиннадцать я нашёл у Ормы, а двенадцатый, последний под этой буквой, выходит, всё это время лежал у кого-то во дворе. Двор — это где живут. Ложку я положил. Про запрет канцелярия не слыхала, ей голова не читал.

В этот раз я не стал переписывать наряд в блокнот, потому что двор и четверо суток запоминаются и так.

Утром я спросил Тивика, много ли на Горелом дворов.

— Один! — Он даже не думал. — У нас лачуги, какой там двор… Двор — это у кого корова. У молочницы, над самой канавой. Тебе зачем?

— Надо.

— Там спящий, — сказал Тивик. — Ты про дворы просто так не спрашиваешь. Так сними! Ночью! На Горелый стража ночью не ходит, ей там…

— Ночью у предмета не работают.

— Ну на заре!

— На заре там хозяйка доит.

Двор оказался знакомый. Плетень шёл по серой земле, по старой плеши, и я помнил бабу, которая в тот раз развешивала за ним рубахи и гнала меня, потому что тут не продаётся. Плешь заходила к ней во двор шагов на шесть. Третий год, как там полыхнуло, и то, что лежит во дворе, не откликнулось. Значит, или оно целое, или дальше десяти шагов от того места. Целое не пахнет, а Палёновы ребята ищут носом, вот и ходили мимо, сколько стоит Горелый.

Я встал у канавы и стал смотреть через плетень. Кладут во дворе в немногие места: порог, калитка, тропка к воде, приступок хлева. На пороге сидел мальчишка лет пяти и обдирал прут. У хлева хозяйка поставила подойник на плоский камень перед дверью и двумя руками тянула засов. По тропке к канаве шла курица.

Простой горшок ждёт двух пудов. Мальчишке до них было ещё расти, а хозяйка с коровой за дверью перетянули бы любой горшок, и ходили они по этому двору каждый день, а до них ходил кто-то ещё. Раз не разбудили — оно лежит там, куда не ступают. Или ждёт того, чего здесь пока не делали.

Чтобы найти, двор надо пройти щупом весь, от плетня до плетня, лёжа, а людей, кур и корову на это время вывести. Выводит здесь Вальк, по бумаге.

— Опять ты? — Хозяйка стояла у хлева и смотрела на меня через весь двор. — Сказано тебе было, не продаётся!

— Я не покупаю. Хозяйка, вы тут давно живёте?

— Свекровь тут померла, и её свекровь. Тебе что?

— Во дворе у вас никогда не полыхало? В самом дворе. При свекрови, раньше?

— Типун тебе на язык! Ты чего пришёл, пустой? Накликать? У меня дети тут! Не буди! — Последнее она крикнула не мне, а в сторону Полосы, и замахала на меня передником, как на курицу. — Иди, иди отсюда!

Мальчишка на пороге бросил прут и глядел на меня, пока мать не загнала его в избу.

Сказать ей, что во дворе у неё спящий, а где он и когда его снимут, неизвестно, значило сделать как раз то, в чём она меня винила. С такими словами к людям приходят, когда за спиной стоит цепь и есть куда их увести. За цепью я пошёл к ратуше, к Вальковой лавке.

— Господин десятник. На Горелом, у молочницы, во дворе спящий. Где лежит, не знаю. Искать два дня, на оба мне нужно оцепление, а хозяйку с детьми и коровой надо вывести.

— Оцепление под бумагу, — сказал Вальк. — Бумага под работу. А про твою работу нам вчера читали.

— Тогда без меня. Вывести их и не пускать, пока не пришлют надзор.

— Куда вывести? К тебе на чердак, с коровой? — Он глядел через торг, на возы. — Там жили, когда меня ещё в стражу не брали. Спит, и пускай спит.

— Там мальчишка лет пяти.

— Вот и не буди.

* * *

Сидеть на чердаке и считать, на сколько дней осталось меди, я не умею, и на Кривой двор ушёл в тот же день, прямо от ратуши. Выгон у Гарта чистый, людская сторона, и овцы топчут его дольше, чем стоит двор, так что лечь в траву здесь можно было где угодно и не глядя, чего со мной не случалось с первого дня. Подойник у Гарта висел на колышке под стрехой, вверх дном, сухой.

Горшки собирал Нел, по трём дворам. Щербатые, с отбитыми ручками, один без дна, а двенадцатой пошла кринка из-под Гартова дёгтя. Носил он их по одному, чтобы ходок вышло побольше.

На другое утро, когда принёс с чердака щуп, я зарыл их сам. Клал, как клали здесь: два ряда, в ряду через три шага, ряд от ряда четыре, вразбежку. Каждый горшок под свой же дёрн, травой кверху. К трём привязал по конскому волосу до колышка, на высоте щиколотки. Нел надёргал волос из хвоста Гартовой кобылы, и кобыла с тех пор не подпускала его сзади.

На это время я посадил Тивика с Нелом за вал, спиной к выгону. Нел подглядывал, Тивик торговался.

— За учёбу сколько?

— За учёбу платит ученик.

— Это я тебе, что ли? — Он подумал. — Не, так не пойдёт. Давай никто никому. А за каждый, какой не разбужу, грош.

— Никто никому.

Я дал ему свой щуп. Другого нет, а учиться на ореховом пруте значит потом переучиваться.

Он взял его двумя руками, от плеча, остриём вперёд. Так у Палёного держат шест с крюком.

— Не так.

Я разжал ему пальцы и поставил заново: три сверху, большой снизу, кисть свободная.

— Этак не надавишь.

— Не дави.

— А почему?

— Потому что я сказал.

Сверху щуп приходит в крышку, а крышкой простой горшок и слушает. Сбоку он приходит в стенку, и стенке всё равно, чем в неё ткнули. Кто давит плечом, узнаёт о находке позже своего щупа. Меня этому учил старшина на срочной, и учил так же: стоял за спиной и говорил «отставить». Он считал объяснения баловством, а я потом долго считал это наукой.

Тивик пошёл. Стоя.

— Ляг.

— Мокро же.

— Ляг.

Он лёг и стал колоть, как копают червей под рыбалку, часто и куда придётся. Нел шёл сбоку, по валу, и считал на весь выгон.

— Раз! Два! Три! Стой! Тут ряд!

— Какой тебе ряд, мелкий? Трава тут.

— Три шага — горшок! Мастер всегда на третьем находит!

— Мастер находит, а ты считаешь. Уйди!

На третьем шаге щуп у него пришёл сверху и стукнул в глину.

— Разбудил, — сказал я.

— Кого? Он пустой.

— Сверху пришёл. Разбудил.

— Стукнул — не разбудил. Он же не полыхнул.

— Не так колешь.

— А как?

Я взял щуп, лёг, кольнул наискось и упёрся в стенку того же горшка. На это ушло два вдоха. Встал, отдал.

— Вот так.

— Я так и делал.

Дальше он колол через две ладони, чтобы быстрее, и следующий горшок, сам в две ладони, лёг у него точно между уколами. Я поднял дёрн и показал.

— Так я ж его не разбудил!

— Ты на него коленом встанешь. Следующим шагом.

— Не встал же!

— Разбудил.

На выгон тем временем зашла овца, старая, с драным ухом, и встала во втором ряду, как раз над кринкой. Я пошёл к ней не торопясь, чтобы не шарахнулась, взял за шерсть на загривке и повёл к валу. Шла она плохо, упиралась, и я с ней говорил. Что трава за валом не хуже, что я её понимаю и что не пущу. За валом отпустил и почесал, где драное ухо.

— Не так, — сказал я Тивику, вернувшись.

На четвёртом горшке он порвал коленом волос и не заметил. Я поднял оборванный конец на пальце.

— Его ж не видать!

— Прутик перед собой. Снизу вверх.

— Какой прутик? Ты про прутик не говорил!

— Говорю.

— А почему снизу?

— Потому что я сказал.

Нел на валу загнул шестой палец и показал мне обе руки.

— Шесть! Мастер, он шесть разбудил! А всего двенадцать! Это… — Делить он не умел. — Это много!

Тивик встал, швырнул щуп от себя в траву, шагов на десять.

— Сам тычь! «Не так», «не так»… Ты мне хоть раз сказал, как? У Палёного хоть ясно! Полыхнуло — значит, не так! А тут чего? Горшок молчит, ты бубнишь, мелкий орёт!

Я пошёл за щупом. Он лежал в траве наконечником к валу. Я проверил кость ногтем, потом на свет. Не треснула. Рукоять вытер о свиту.

Гарт шёл мимо вала с лукошком на шее, досыпать ячменя. Сеял он на своих трёх десятинах, от межи до ручья, и там, где у меня над «Косарём» торчал красный лоскут, прошёл утром не сбавив шага, кидая от груди на обе стороны. Остановился он не возле меня, а возле овцы.

— Ты, мастер, с овцами добрее, — сказал он в землю и пошёл к мешку.

Тивик уходил по дороге к городу, и чёрные пятки у него мелькали часто.

— Он придёт? — спросил Нел.

— Поглядим.

— Я бы не пришёл, — сказал Нел.

* * *

У овчарни лежала куча дранки, колотой еловой дощечки, какой тут кроют крыши. Гарт перекрывал угол, где текло. Нел, слезая с вала, пошёл через кучу напрямик, и под пяткой у него щёлкнуло. Сухо, коротко.

Голова у меня повернулась раньше, чем я о ней вспомнил. Нел стоял на куче и смеялся.

— Это дранка, мастер! Она не спящая!

Я поднял ту, на которой он стоял. Сухая, в три пальца шириной. Упёр её концами между двух поленьев, чтобы встала горбом, и нажал посередине пальцем. Она подалась и толкнула палец обратно. Нажал ладонью. Горб провалился на ту сторону, разом, и щёлкнуло.

Чего не хватает на моём выгоне, мальчишка сказал мне сам, четверть свечи назад, в крик. Я в это время проверял наконечник.

— Гарт! Дранки дашь? Сухой, с дюжину.

Гарт принёс охапку и ушёл к своему ячменю. Я снял с горшков мерку прутиком, двенадцать зарубок, потому что горла у всех были разные.

На чердаке я резал за полночь, при плошке, каждую дранку на палец длиннее горла, чтобы упиралась концами в стенки и стояла горбом, и каждую пробовал на колене между двух клиньев. Пальцем держит. Ладонью щёлк, как крышка на банке с огурцами, если её уже открывали.

— Ты там орехи колешь? — спросили с крайнего тюфяка.

— Четыре осталось.

Щёлк.

— Не буди, сказано!

Остальные три я пробовал через свиту.

Потом завёл «Восток». Завожу я его вечером, сорок оборотов, и, пока пальцы крутили головку, от нечего делать дошёл по наряду до конца. За три дня я повторил его в уме раз двадцать и каждый раз бросал на слове «двор». Под «утверждаю» стояло число. Четвёртое мая.

Нынче, значит, шестое. В первых числах звонит Даша, и это вторые первые числа с тех пор, как я здесь. Апрельские я ждал с утра и помнил, когда у неё кончаются пары. Майские пришли без меня. Прочёл про них в первый же вечер, над миской, и не увидел. Телефон из бардачка ей за месяц должны были отдать. С ключами.

На каком я обороте, я не помнил. Головку докрутил до упора, без счёта.

До света, увязав дранки в свиту, я ушёл на Кривой двор.

* * *

По росе я открыл все двенадцать горшков, вставил в каждый по дранке и закрыл дёрном. У трёх я привязал волос к концу дранки. Дёрнешь, конец соскочит со стенки, и она щёлкнет так же. Нел носил за мной дёрн и у каждого просил нажать. Я дал на одном. Он нажал коленкой, горшок под дёрном ответил гулко, на весь выгон, и овцы за валом подняли головы.

Тивик пришёл ко второй страже. Встал на валу, руки под мышками.

— Я не к тебе, — сказал он. — Я шнур принёс. Шнур твой, чего он у меня лежит.

Шнур висел у него на шее, и снимать его он не стал.

Я положил щуп на мешковину, рукоятью к нему, ушёл на дальний конец вала и сел. У предмета один, остальные за укрытием. А я вчера весь день простоял у него над затылком.

— А ты чего там?

— Сижу.

— А говорить кто будет? «Не так»?

— Он скажет.

— Кто?

Нел уже открыл рот, и я положил ему ладонь на макушку.

Тивик слез с вала и взял щуп. Двумя руками. Покосился на меня и переложил, три сверху, большой снизу.

— Работаем, — сказал он моим голосом и пошёл. Стоя.

На третьем шаге щёлкнуло.

Он оглянулся на меня. Я считал овец. Тогда он поглядел себе под ноги, присел и поднял дёрн. Дранка сидела в горле горбом вниз. Он потрогал её, подцепил ногтем, выгнул обратно. Нажал легонько, и она подалась и вернулась. Нажал крепче. Щёлк. Выгнул. Нажал легонько. Просидел он над этим горшком долго, Нел рядом со мной весь извёлся, а овец было девять.