Сапёр ошибается дважды

— Сорока там не хватает. Двор шире вашего окна.

— Следовательно, либо я надзираю за тем, чего не вижу, либо вы работаете там, где я не надзираю.

Записал он и это, обе половины.

Глава 13. Дорога стоит

— У головы вчера староста сидел, — сказал Тивик. — Долго сидел. Я с крыльца видел, как выходил. А после голова шапку на уши и к тебе.

Шли мы большой дорогой на восток, и солнце вставало нам в лицо. Иргель ехал сзади шагом и в разговор не входил.

Пять дней назад голова читал мне с листа запрет. Вчера под вечер он сам влез ко мне на чердак, по лестнице, на которой корчмарь сушит лук, и заказал снять дорожный предмет в версте от города. Платит ратуша, шесть щитов. Про старосту он не сказал ни слова, а я не спросил.

Корчмарь берёт вперёд, и вперёд у меня оставалось на пять дней. «Жаровня» в Логе ждала, но за свою землю мне никто не платит. Во дворе на Горелом зрячему встать было негде, и мальчишка молочницы топтал этот двор без нас. Строки про дорогу и про мостик за оврагом Даррох вписал в дозволение на рассвете, и обе Иргель прочёл сам, про себя.

* * *

Мимо этого места я ходил в Лог и обратно раз шесть и каждый раз обходил его, как обходят все: с дороги влево, тридцать шагов дугой по хворосту и назад в колею. Вчера обходил у стремени, и серая лошадь шла рядом, по тому же объезду. У поворота на Лог колея тоже просела, на ладонь, но там её не объезжал никто, и я проходил прямо по ней.

Теперь я сел на обочину и стал смотреть. Вальк тем временем разводил по бумаге головы десяток: четверых на дорогу к городу, за сто шагов, четверых на дальнюю сторону, двоих на пашню.

Посреди дороги, от колеи до колеи, земля просела блюдом в сажень шириной. Старые колеи входили в него с обеих сторон и в нём кончались, а в самом блюде росла трава, единственная на всей дороге. У края торчал кол с тряпкой, выцветшей до розового. Просадку на дороге здесь объезжают не думая, как у нас обходят открытый люк, и первого, кто объехал эту, давно схоронили. Просело тут не под колесом. Края у блюда были пологие и шли ровным кругом — так оседает на даче земля над погребом, у которого сгнил накат, — и выходило, что под травой лежит что-то широкое и плоское и что оно восемьдесят лет понемногу уходило вниз вместе с тем, на чём стоит, а сверху на него за всё это время никто не наехал.

Объезжали по северной обочине, людской. Колеи объезда были набиты глубоко, и в них лежал хворост, серый, нынешней весны. Я поднял ветку. Под ней лежал прошлогодний, чёрный, под ним совсем уже труха, и всё это вместе было толщиной в две моих ладони. Сразу за левой колеёй шла межевая борозда, а за бороздой пашня, засеянная и мокрая. Пеший через неё обойдёт. Гружёный воз после здешних дождей сядет в ней по ступицу, не отъехав от дороги и десяти шагов.

С юга обочины не было вовсе. Там стоял прошлогодний бурьян в пояс, и в нём ни тропки, ни коровьей лепёшки.

Щуп в дорогу не шёл. Под травой в блюде лежало то же, что под всей колеёй: щебень, забитый глиной, и костяной наконечник скрёб по нему, как ложка по дну котелка. Колол я от края к середине, лёжа поперёк старой колеи, и для каждого укола искал щель. На середине блюда щуп встал на ровное. Я повёл вбок и через локоть нашёл край, прямой, тёсаный. В ухе зазвенело.

С края я снял землю ножом и кистью, на ладонь. Плита была каменная, серая, в три пальца толщиной, и на торце у неё стояла корона с насечками, выбитая зубилом.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Колокол».

Датчик: не проверено.

Замок: не проверено.

Проверь сам.

Тивик про дорожные знал с чужих слов: ждёт воза или конного, пудов от двадцати, бьёт вверх, яма после него в сажень. Яма меня заботила меньше, чем то, что из неё вылетит. Щебень из-под колеи ляжет кругом шагов на двадцать, и объезд весь внутри этого круга.

От плиты мы мерили окно шнуром с узлами, по дороге в сторону города. Дорога хоженая, колоть под колья не пришлось. Иргель встал на тридцать пятом, снял перчатку, подумал и надел обратно.

— Камень, — сказал он. — Крупнее вчерашнего. Втрое! Сидит у края плиты, у того, что ко мне… К городу. На ладонь ниже плиты. На мою ладонь, без перчатки. Я достаточно ясно говорю?

— Ясно.

— От него две нити. Первая вниз, сквозь дно. Короткая, прямая, натянута. Вторая… — Он наклонил голову к плечу. — Позвольте. Вторая уходит. Вбок, от дороги, под хворост. Она длинная! Шагов пять, и она ни во что не входит. Там ничего нет. Она просто кончается.

— Где?

— Под колеёй. Под той, что дальше от дороги. Если стоять спиной к городу, под левой.

Я лежал щекой на плите и смотрел на левую колею объезда. Ухо на этом объезде молчало все шесть раз, и удивляться тут нечему: слышит оно камень, до камня оттуда пять шагов, а берёт оно два.

Нить, которая идёт от заряда в сторону, кончается не в пустом месте. У нас такое зовут выноской: заряд лежит тут, а то, на что наступят, вынесено от него подальше. Кто клал «Колокол» посреди дороги, знал, что просадку увидят и станут объезжать, и знал, с какой стороны. На юге у него лежали свои же ряды. Оставался север.

— Ты вчера где ехал? — спросил я. — По объезду. Колеёй или посередине?

— Посередине. В колеях у вас грязь. — Он помолчал. — Почему вы спрашиваете?

Я не ответил. Дошёл он сам, вдоха через три, и перчатки у него пошли к груди, как вчера на тридцатом узле.

Без него я сперва пропустил бы объездом всех, кто ждёт у цепи, и только потом лёг бы к плите.

* * *

Обоз подошёл после полудня. Двенадцать возов под рогожами встали перед цепью один за другим, хвостом к городу. Старший пришёл к цепи пешком. Был он широкий, в войлочной шапке, с кнутом за голенищем, и говорить начал шагов за десять.

— Ты пустой? Слыхал про тебя. Ты мне вот что скажи. Она тут сколько лежит, восемьдесят? Сорок из них я её объезжаю! А до меня отец, только отец шире брал, лугом, покуда луг не запахали. По хворосту, шагом, двенадцать возов, туда и назад, каждую луну. И ничего! Хворост этот я сам кладу, по возу в весну. А нынче ты пришёл, и нынче нельзя. Мне до ночлега двадцать вёрст, там овёс куплен и двор оплачен. Пусти объездом. А после ковыряй её хоть до осени.

— Мне бумага на два дня, — сказал Вальк и переложил смолу за щёку. — Я два дня и стою.

За спиной у старшего собрались возчики. Одного я узнал по верёвке: моток на левом плече, тот самый мужик, что у Гарта на сдаче четвёртым пошёл по чистому полю, ни у кого не спросясь. Мотком его тогда и кричали с вала. Он молчал и смотрел на объезд.

Отец брал шире, лугом. Значит, при отце плиту под левой колеёй объезжали заодно с «Колоколом», не зная о ней, а потом луг запахали до самой дороги, объезд прижался к обочине и лёг прямо на плиту, и с тех пор возы шли по ней, только под колесом лежал хворост.

Спорить я не стал. Попросил Валька дальше цепи старшего не пускать и вернулся к плите своим следом.

— Работаем.

От плиты до левой колеи я шёл лёжа, щупом, поперёк объезда. Хворост снимал слоями и клал за себя в том же порядке: серый, чёрный, труху. Под трухой пошла земля, мягкая, не дорожная. На второй ладони щуп встал на ровное.

— Левее, — сказал Иргель из окна. — От вас левее. На ладонь. Там она и кончается.

Край второй плиты я открыл кистью. Она была меньше первой, в локоть, и лежала на глиняном ободе, а между ободом и плитой шла щель в палец. На этот палец ей и полагалось осесть. Ухо над ней молчало, камня под ней не было. Я положил на неё ладонь.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: нажимной. Состояние: спит.

На втором вдохе я снял ладонь и сказал «отбой».

[НАСТАВЛЕНИЕ]

«Слух». Расход: 5.

Выдержка: 62 из 90.

Я привёл старшего по дороге туда, где объезд только отворачивает от колеи, шагов за пятнадцать до плиты, и дальше не пустил. Пешего дорожный не чует, а руками к нему сейчас никто не лез. Хворост там лежал тот же самый.

— Дави, — сказал я. — Пальцем.

Он посмотрел на меня, как на дурака, присел и ткнул в хворост. Серый слой спружинил. Он нажал крепче, и палец ушёл в чёрное по вторую косточку, а потом весь, до ладони, без хруста.

— Сверху вы кладёте каждую весну, — сказал я. — А держит низом. Под левой колеёй, вон где разрыто, плита. Ждёт двадцати пудов. Сорок лет твои возы давили на неё через две ладони хвороста, и хворост раскладывал вес на стороны, как доска, брошенная через грядку. Теперь это не доска.

Он вытер палец о штаны. Палец остался чёрный.

— А с той стороны? — Он мотнул шапкой на юг, на бурьян. — Там-то сухо!

— Там не хожено. Под воз надо пройти щупом полосу в четыре шага шириной и шагов в шестьдесят длиной. Это день. Тот же самый день, что на неё.

— Сорок лет, — сказал он. — Сорок лет возил!

— Возил.

Он постоял над объездом, плюнул в колею и пошёл к возам. Возы у него остались стоять запряжённые. Иргель у своего кола писал, не поднимая головы, и писал он, судя по длине, не про нить.

Я отошёл к тридцатому шагу, сел на обочину, на людскую сторону, достал из мешка хлеб и стал есть. Тивик сел рядом.

— Палёный четвёртую седмицу горшков не тянет, — сказал он. — Нюхать ему некому, я-то у тебя. Сидит на бочке злой. А тот, с бородой, которого у канавы обожгло, с Мейвина лежака ушёл, она сама выгнала: ходишь, говорит, значит, не лежачий. И у Ормы стан стучит до света. Соседка ругается, а она стучит.

Я жевал. От возов по дороге шёл мужик с мотком. Жерех в цепи стоял лицом ко мне, а не к возам, и хватился, когда тот уже прошёл.

— Мастер, — сказал Моток и встал, не доходя трёх шагов. — Ты не серчай, я не торопить. Мне сосчитать. Я до Кремня подрядился, с возом, и назад. Туда два дня, там день, назад два. А полоса у меня не сеяна. Нынче, выходит, пропало. — Он загнул палец. — Ты мне скажи, когда. Я загну и буду знать, ехать мне или выпрягать.

Моток съехал у него с плеча, он поправил.

В дёрне я открываю бок за свечу. Тут лежали две плиты, замок, которого я ещё не трогал, и нить, которую вижу не я. Крикни он, как старший, я бы дожевал и пошёл работать.

— Завтра к полудню, — сказал я.

Он загнул второй палец до половины, подержал и кивнул.

— Полтора. Полтора я нагоню.

* * *

Сперва я запер вторую плиту. Три дубовых клина в щель между плитой и ободом, по кругу, чтобы ей некуда было осесть. С того края, куда приходила нить, под плитой сидел костяной язычок, как у «Косаря», только толще, и в его прорезь стала шпилька. Ушла на это четверть свечи.

С первой плитой было хуже. Чтобы поставить под неё клинья, надо дойти до обода, а обод сидел в дороге. Я вынимал щебень пальцами, по куску, каждый расшатывал, как Мейва расшатывает зуб, и клал в мешок, чтобы не катились обратно. Носить мешок Тивик выторговал себе.

— До кола с тряпкой, — сказал он. — Я до тряпки дойду и приму.

— Нет.

— За десять шагов.

— Нет.

— За двадцать! От неё на двадцать бьёт, ты сам говорил. Я на двадцать первом встану.

Сошлись на ближнем коле, на тридцатом. Я сам выносил туда мешок, а он высыпал и отдавал пустой. Иргель стоял на пять шагов дальше и на третьей ходке заметил вслух, что мальчик поставлен к предмету ближе коронного зрячего.

— Он не плетёт, — сказал я.

К закату клинья стояли под обеими плитами, и я сказал «отбой».

По «Востоку» и по моему счёту от девяноста оставалось тридцать. Обоз выпряг лошадей прямо на дороге и развёл два костра на людской стороне. Там они и ночевали.

* * *

Наутро я начал с рассвета, а к середине второй стражи ушёл вниз на полторы ладони.

У того края плиты, что к городу, Иргель вчера видел камень, на ладонь ниже неё, и пробка у всякого здешнего горшка сидит там же, под датчиком. С этого края я и копал. От травы до пробки выходил локоть. В дёрне я прохожу его вдоль бока за свечу. Здесь дорогу сперва набили, когда клали, потом восемьдесят лет добивали колёсами, и на каждую ладонь вглубь у меня уходило столько, сколько у Ормы на весь бок. Срок я вчера назвал по дёрну. Дорогу я до этого дня открывал только ногами.

И копать вдоль бока, как привык, было нельзя. В дёрне горшок сидит в своём гнезде, и землю от него отнимаешь без страха. Тут корпус стоял в щебне, как в кладке: выберешь кусок из-под стенки, и стенке не на что опереться. А под дном, если верить Иргелю, была натянута нить.

Проверил я это кистью. Колодец был узкий, в две ладони, и лежал я на животе вдоль старой колеи, головой и плечами над ним. Вниз уходила одна рука. Когда дошёл до дна, пустил под него щетину. Она ушла в пустоту.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Замок: на снятие.

— Натянута, — сказал Иргель. — Как была.

— А если гнилая? — крикнул Тивик от кола. — Как у Ормы!

— Тогда выйдет, что я зря не поднял пустой горшок.

Такой замок сторожит корпус: поднимешь, сдвинешь, наклонишь — нить потянет. Камня он не сторожит. Камень можно взять через бок, а горшок оставить стоять, где стоял, пустой, на его же замке, хоть ещё на восемьдесят лет.

В полдень возчики запрягли. От колодца, если поднять голову, было видно двенадцать дуг над рогожами и старшего впереди, с кнутом в руке. Они стояли и ждали, и никто не кричал.

Я сказал «отбой», встал и пошёл к ним сам.

— К пятой страже.

Старший ответил длинно. Про овёс, про оплаченный двор, про то, что в ночь он коней не погонит, а погонит, так на моей совести, про отца и про сорок лет. Моток стоял у своего воза и смотрел на руку. Два пальца у него были загнуты со вчера. Он разогнул оба.

Возвращался я тем же следом. За спиной у меня выпрягали.

— Работаем.

Булыжник попался на полторы ладони выше дна. Он был с два кулака, круглый, речной, и сидел в стенке колодца под самым брюхом горшка, там, где мне нужно было место для руки. Я расшатал его, как расшатывал щебень. Вышел он легко.

— Стойте! — сказал Иргель. — Она… Нить!

Я уже не шевелился. Левая ладонь лежала на стенке, там, откуда вышел булыжник, и в неё давило. Немного. Так давит дверь, когда за ней сквозняк.

— Что нить?

— Натянулась. Она была прямая, а теперь… Туже. Гораздо туже!

Корпус сел набок. На волос, на два. Булыжник его держал, а я его вынул.

Клинья лежали на мешковине справа, четвёртыми от края, после кисти. Правая до них не доставала на ладонь. Левую убрать было нельзя.

Я вытянул ногу, зацепил мешковину каблуком и подтянул к себе всю раскладку.

Одного клина на такую дыру не хватало. Клинья пошли в неё толстыми концами вперёд, один на другой, и четвёртый встал враспор. Его я добил ладонью. Левую отнимал по пальцу.

— Теперь?

— Как была, — сказал Иргель не сразу. — Нет. Чуть туже. Но стоит.

Я перевернулся на спину и полежал, лицом в небо.

Дальше шло по порядку. Ладонь на плиту, на одно слово: спит. Подмазка вокруг пробки держалась крепче, чем у Гартовых, я крошил её ножом по кругу и крошку выбирал кистью. Пробка вышла. Камень сидел в глиняной чашке, к её ушку снизу подходил волос. Я вынул камень двумя пальцами, не задев чашки.

Он был с небольшую картофелину, какие у нас оставляют на семена, и грел ладонь через тряпицу.

— Вторая погасла, — сказал Иргель. — Вся, до конца. А нижняя висит на пустом.

Канцелярия написала «Предмет обезврежен» и дала за него двадцать пять выслуги против десяти за любой из Гартовых. Следом она завела на дорогу новый лист, под буквой «Д», и первой строкой, по обыкновению, записала вынутый камень мне же в недостачу: снято один, недостача один, за смотрителем. Я поставил пробку на место, засыпал колодец тем же щебнем и утоптал. Клинья из-под обеих плит вынимать не стал, хворост над второй уложил, как лежал, трухой вниз.

— Отбой.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

«Слух». Расход: 5.

Выдержка: 33 из 90.

Солнце стояло на два пальца над бурьяном. Я сам прошёл объезд, туда и обратно, левой колеёй, и махнул Вальку.

Моток подошёл раньше старшего.

— Первым я поеду, — сказал он. — Мне всё одно у своего поворота выпрягаться. Ты не думай, я не в обиду. Я считал. Нынче они до двора не дойдут, встанут в поле. Это три дня туда. Там день. Назад два, с пустыми и полтора, да кони уставшие. Седмица! А ячмень в сухую землю я не кину, у меня полоса на бугре, она сохнет вперёд Гартовой. Мешки я там старшему на другие возы переложу, он ругаться будет, да что ж. Три щита он мне сулил. Ну, не взял, так и не взял. Я что хотел сказать. Ты срок-то вперёд не называй. Ты сперва копни.

Он перекинул моток на другое плечо и пошёл к лошади.

Я встал в блюдо, на плиту. Моток вёл лошадь под уздцы и над разрытым не придержал. Колесо прошло по левой колее, и хворост под ним сел, как садился сорок лет. Старший смотрел на чужой воз, пока тот не вышел в колею, потом махнул своим.

За Мотком по объезду прошли остальные одиннадцать. Я стоял на плите, пока не прошёл последний.

* * *

В город мы вошли затемно, а в Земельном столе ещё горел светляк. Голова сидел на лавке у окна, там, где позавчера сидел староста, и встал, когда мы вошли.

— С дороги… Камень с дороги. Велено было ждать. — Он отсчитал шесть щитов на край стола, по одному, и каждый прижал пальцем, как прижимают сукно к мерке. — Шесть. Как рядились. Принимай, я не обмеряю.

Смотрел он на щиты.

Даррох в этот час сидел без кафтана, в одной рубахе, и зевал, не разжимая губ. Он дважды взвесил камень на ладони: средних ему, видно, носили нечасто. Иргель встал у него над плечом и смотрел на камень — на весы он не смотрел, — и писарь отвесил мне восемь щитов без двух грошей, при коронном зрячем так же, как без него. Тивик в этот раз следил не за пальцем, а за зрячим: заметит или нет. Свой щит он получил тут же.

Гарт ждал на крыльце «Трёх вешек». Он с полудня простоял с возом за дальней цепью, вёз кузнецу колесо на перетяжку, и у кузнеца же оставался на ночь. Я отсчитал ему в ладонь двенадцать щитов.

— Венец, — сказал я. — Второй за мной.

Он подержал серебро, ссыпал за пазуху, не считая, и сказал в ступеньку, что телушку у кума отдают за венец без двух щитов, рыжую, и что к мостику ему завтра всё одно мимо, так снасть он подвезёт.

Тивик пересчитал, что осталось, пока Гарт сходил с крыльца.

— Щит и четырнадцать. Позавчера было щит и одиннадцать. Два дня под возами лежал, мастер. Три гроша.

На чердаке я сел на тюфяк с кружкой воды и стал ждать. После работы меня трясёт, через час, одного, и за двадцать лет я привык к этому, как привыкают к тому, что после бани хочется пить, и кружку держу в двух ладонях заранее, чтобы не расплескать, когда начнётся.

Вода стояла ровно. Я просидел над ней свечу по «Востоку», потом ещё половину. Руки были как руки.

Глава 14. Вдова

До мостика от своротки оставалось шагов шестьдесят, и последним, кто прошёл их ногами, был тот, кто привязал к перилам тряпку. От тряпки уцелел бурый узел.

— Тридцать пять шагов от спящего, — сказал Иргель. — Это приблизительно вон тот куст. Потрудитесь приготовить мне место.

Он сидел на своей серой и показывал перчаткой. Куст был репейник, прошлогодний, в рост человека, и стоял он в колее. Между колеями поднялся ольшаник толщиной в карандаш, а настил за ним зеленел мхом, как крыша гаража, в который двадцать лет не ставили машину. Ездили тут иначе. От своротки вправо и вниз уходил съезд, набитый до камня, и в двадцати шагах ниже мостика возы шли через ручей бродом. Из воды на броде торчало полколеса. На том берегу лежала ось, белая на изломе.

— Под твоё место надо пройти щупом десять шагов в длину и два в ширину, — сказал я. — И дорожку к нему отсюда, ещё двадцать. Сплошь, через ладонь. Себе я колю в одну ступню и знаю, куда её ставлю. Ты под ноги не смотришь.

— Я смотрю туда, куда вы смотреть не можете. Сколько это?

— Три свечи с лишним. После них я к нему сегодня не лягу. Это день.

— Следовательно, ляжете завтра. — Он пожал плечом. — Позавчера вы закрыли дорогу на два дня, и, сколько я помню, никто не умер.

Вчера в полдень человек с верёвкой на плече разогнул пальцы, которые загибал под мой срок, а к вечеру уехал к несеяной полосе без трёх щитов. Иргель в это время стоял у своего кола, и мужика этого он, думаю, не отличил бы от остальных возчиков.

Я оставил его в седле и сходил к цепи. Вальк поставил её в ста шагах от мостика, не доходя своротки, и съезд к броду остался внутри. Перед цепью уже стояли три воза, и на них никто не шумел. У крайнего под рогожей лежали мешки, один прохудился с угла, и на ступицу натекла горка ячменя, чистого, дважды отвеянного. Семенной. Хозяин сидел на оглобле и плёл кнут.

— Ты, мастер, не гони, — сказал он. — Мы на этом броде больше теряем. Ось — щит, да день у кузнеца. Постоим.

Вальк сидел на другой оглобле, разутый на одну ногу, и перематывал портянку.

— Мне голова опять на два дня писал. Хоть оба бери. Мне что тут стоять, что у ратуши.

Мостик голова заказал заодно с дорогой, в тот же приход. Под ним меченый, южной работы, и за него венец с ратуши, который я в уме уже отдал Гарту, вторым.

Иргель ждал у своротки, как я его оставил.

— Обойдусь глазами, — сказал я ему.

— Чьими? Вашими?! — Серая под ним переступила. — Позвольте напомнить. Позавчера без моих глаз вы пустили бы двенадцать возов по плите, о которой не подозревали. Это записано. Вы сами спросили меня, где я ехал!

Запись у него была, и возов было двенадцать.

— Позавчера лежало под дорогой. Сегодня — под мостом, над водой. Что под мостом, я увижу сбоку сам.

— Вы увидите глину. Плетения вы не увидите. Вы не увидите даже, есть ли оно! Южная именная работа… Вы понимаете, что в Кремне таких три описания, и все три с чужих слов? А я должен встать за сто шагов и писать, что надзираю?

— За шестьдесят. Тут, за мешками.

— С шестидесяти я вижу ровно столько же. Ничего!

Он слез, достал из седельной сумки дощечку и долго писал, положив её на седло. Потом сказал мне, что там: коронный зрячий надзирает за работой, которой не видит, по воле самого надзираемого, и слово «глазами» приведено как было сказано. Взял серую под уздцы и ушёл к цепи.

Гарт сваливал у своротки мешки с землёй, стенкой в четыре ряда. На сколько бьёт южный, не знал никто, и Тивику полагалось сидеть за ней.

— Я постою, — сказал Гарт верхнему мешку. — Мне всё одно на ту сторону. К куму, за телушкой.

— Мастер! — Жерех стоял в цепи крайним и опять лицом ко мне. — А правда, южный? Меченый? Говорят, камень у них не такой. С жилкой, говорят!

— Сниму — покажу.

— Рожей к возам, — сказал Вальк.

Тивик дождался, пока серая дойдёт до цепи.

— А почему без него? Он бы глянул, и всё.

— Потому.

Он посмотрел на меня, как на учебной полосе перед тем, как швырнуть щуп. Щуп был у меня. Он отвернулся и стал ровнять верхний мешок.

— А после я по следу приду? За снастью. Я по следу умею.

— Когда позову.

* * *

Шёл я правым краем, в одну ступню. Сперва ивовый хлыст перед коленями, снизу вверх. Если поперёк натянут волос, хлыст на нём качнётся. Потом щуп, через ладонь. Потом нога. Слева от каждого шага я заламывал ольховый прут, чтобы Тивик после не гадал, где трава примята мной, а где ветром. Ухо у воды берёт шаг, не больше, и до мостика оно молчало.

Перед самым настилом дорога раздавалась влево. Это был въезд, тут когда-то придерживали воз, пока встречный сойдёт с мостика. Место высокое, сухое, и с него одного видно под настил, не ложась. Я отметил его, как отмечаешь лавку в чужом дворе: вот тут потом сяду. От моего края до него было три шага неколотого, и я прошёл мимо.

Мостик был в двенадцать плах, дубовых, в ладонь толщиной. Дуб, если по нему не ездить, стоит долго. Я лёг у правого угла, щекой в мох, и посмотрел вдоль настила. Одиннадцать плах лежали вровень. Вторая от берега лежала выше на палец.