Сапёр ошибается дважды

Потом Тивик лёг. Сам, в мокрое.

Дальше я с вала видел немного: пятки и локоть, который ходил всё короче. Вешки с красными тряпками вставали за ним по одной. На седьмом он задел коленом волос, и щёлкнуло второй раз. Он полежал, сказал горшку что-то, чего я не расслышал, дополз до вала, выломал из ольхи прут и повёл его перед собой, снизу вверх.

— Десять! — заорал Нел. — Десять нашёл, а два…

— Два щёлкнуло. — Тивик шёл к валу, мокрый спереди от ворота до колен, и щуп нёс остриём вниз. — Вчера шесть было.

— Два раза тебя убило, — сказал Нел.

— Знаю.

— Сверху — в дощечку, — сказал он мне. — Сбоку — в бок. Так?

— Так.

— А плечом надавишь, он по боку съезжает и опять в дощечку. Потому тремя пальцами. И колоть через ладонь, а то пройдёшь и коленом встанешь, как вчера.

— Так.

— Чего ж ты вчера-то… — Он махнул рукой. — «Не так» мне и Палёный говорил. Задаром. Ставь их обратно, я ещё пойду.

— Сам.

Он постоял. Пошёл по своим вешкам, от первой. У каждой поднимал дёрн, выгибал дранку ногтем и клал дёрн обратно, травой кверху. На третьем горшке Нел слез с вала и стал носить за ним вешки.

До четвёртой стражи он прошёл полосу ещё дважды, и во второй раз щёлкнуло однажды. Он отдал мне щуп рукоятью вперёд.

— А на настоящее когда?

— На непройденное никогда. Только по моему следу.

— Почему?

— Потому.

Горшка, который объяснил бы это за меня, у меня не было.

* * *

На Горелый я пришёл к пятой страже, на четвёртые сутки, оставив щуп на чердаке. За три дня не переменилось ничего. Надзора не прислали, а оцепления без него не дают. Вальк сидел на лавке, и когда я шёл мимо с пустыми руками, головы не поднял.

Я всё сосчитал ещё на дороге, и не раз. Возьмут меня в чужом дворе со щупом, и это «как за побудку». Тогда двадцать девять в Логе останутся лежать вдоль тропки в ладонь шириной, а Тивик вернётся к бочке.

Отказов канцелярия дала три и не написала, на какой срок. У нас так пишут про то, чего обратно не выдают. С нынешним ужином оставался щит и одиннадцать грошей. Этого хватало на шесть дней.

— От наряда отказываюсь, — сказал я вслух, плетню.

[НАРЯД 2]

Отказ принят. Осталось: 2 из 3.

Почему, канцелярия не спросила. Предмет остался где был, и люди при нём.

Красная тряпка лежала у меня в кармане с утра. Во двор я не входил и щупа не нёс, а про тряпки в запрете не было ни слова. Красное здесь знает всякий. Я вязал её на кол у калитки, с улицы, когда в стене избы отодвинулась доска волокового окошка. В щели стояло лицо, то самое, с порога.

— Это спящий? — спросил он.

— Спящий.

— А где?

— Не знаю.

Он подумал.

— Ходи, где вчера ходил, — сказал я. — Где не ходил, туда не надо. И матери скажи.

— Я везде ходил.

В хлеву звякнула дужка подойника, хозяйка крикнула что-то корове. Лицо пропало, доска задвинулась.

Узел я затянул на второй оборот, чтобы с той стороны не развязали одной рукой.

Глава 12. Белые перчатки

Кость корчмарь отдал даром, из вчерашней похлёбки, и к середине утра я выточил из неё две шпильки и доводил третью о нижнюю ступеньку «Трёх вешек», каменную, стёртую посередине корытцем. С Гартова двора шпилек у меня было четыре, а в Логе лежало двадцать девять предметов. Ставить шпильки пятый день было не во что и нельзя.

Тивик сидел на перилах и считал мои деньги.

— Щит и одиннадцать. По пять в день… Шесть дней, мастер! А на седьмой тебя с чердака попросят, и кость эту ты будешь точить у нас на Горелом, об канаву.

— Слезь с перил.

Всадник въехал на торг с большой дороги. Лошадь под ним была серая, в мелкое яблоко, за седлом два вьюка, увязанных одинаково, узел к узлу, а сам он сидел прямо и повод держал двумя пальцами. Перчатки на нём были белые. На торгу, где дёготь на всём, к чему прислонишься, белого я за пять седмиц не видел ни разу, тут и рубахи шьют сразу серыми.

— Восемь венцов, — сказал Тивик про лошадь. — Не здешняя. А седло… Мастер, седло такое почём?

Посреди торга всадник остановился и обвёл его глазами, один раз, от весов до рыбного ряда. Народу там было человек полтораста, а остановился он на мне. Если он из тех, кто видит дар, это ему, надо думать, нетрудно. В каждом здесь что-то светится, а на ступеньке сидит дыра и точит кость.

С лошади он слез сам, повод сунул Тивику, не поглядев, кому суёт, и после этого осмотрел перчатку. Подошёл и встал надо мной в трёх шагах, как здесь встают над неопознанным.

— Встаньте, — сказал он. — Прошу вас. Мне надо видеть вас целиком.

Я довёл грань, сдул костяную пыль и встал. Он был моложе меня лет на пятнадцать, худой, с длинной шеей, и глядел мне в грудину, туда же, куда в первый день глядела Мейва. Она тогда щурилась, а этот клонил голову к одному плечу, потом к другому.

— Ничего, — сказал он. — Совсем ничего. В камне что-то есть. В сухом дереве остаётся след! А тут… — Он в первый раз поднял глаза к моему лицу. — Вы понимаете, что того, что вы делаете, быть не может?

— Я нынче ничего не делаю. Шпильки точу.

— Иргель тен Сойв, коронный зрячий. Из Кремня, с грамотой наместника. — Сказал он это громко, и у весов перестали торговаться. — Наместнику писали, что в Сером Броде объявился пустой и будит сонную землю под самым городом. Писал ваш вешной староста, человек, как меня уверили, основательный. Мне велено разобраться, что тут правда, а остальное прекратить.

Пока письмо шло до Кремня, пока там решали, кого слать, пока он ехал со своими вьюками… Писали его, выходило, когда я ещё лежал у Ормы над ручьём, и запрета тогда не было и в помине.

— И что тут правда?

— Это я и желаю видеть! В письме сказано, что вы снимаете спящих руками. Руками! Сколько их было?

— Четырнадцать снял. Одну разбудил издали, с бумагой и при десятнике, та не снималась.

— Четырнадцать. — Шея у него вытянулась ещё. — Ведите. Сейчас же. Я хочу видеть пятнадцатого.

— Не поведу. Запрещено.

— Кем?!

— Ратушей, пятый день. Чистить сонную землю без дозволения стола и без коронного надзора нельзя. Кто ослушается, отвечает как за побудку.

— Разумно, — сказал он. И подумал. — Позвольте. То есть я ехал сорок вёрст, чтобы глядеть, как пустой сидит на крыльце?

— Выходит, так.

— Дозволение. Кто его даёт?

— Писарь, за щит. Только надзора в городе нет. Из Кремня не присылали.

— Из Кремня сюда никого не посылали, — сказал зрячий. — Я бы знал. Меня самого едва…

Тивик на перилах перестал болтать ногами. Повод он держал обеими руками, и рот у него открывался сам.

— Так это ж ты! Коронный, из Кремня, с грамотой. Мастер, это он и есть!

— Я дошёл бы сам, — сказал зрячий, не обернувшись. — Через два вдоха.

Из-за обшлага он достал лист, сложенный втрое, развернул и стал читать про себя, шевеля губами. Так же шевелю ими я, когда пишет канцелярия.

— «Наблюдать означенного пустого и о виденном доносить»… Наблюдать! Тут не сказано «надзирать». Это разные вещи. Наблюдающий записывает. Надзирающий отвечает.

— За что?

— За всё, что вы сделаете.

Я сел обратно на ступеньку и взял шпильку. У неё оставалась ещё одна грань. Торопить человека, который решает, ставить ли своё имя под чужой работой, я не умею. Меня торопили.

Над листом он простоял долго — у сенного ряда за это время успели сторговать воз.

— Писарю что наблюдать, что надзирать, — сказал Тивик. — Ему лишь бы печать красная.

— Надзор — это я, — сказал Иргель тен Сойв. Он сложил лист по старым сгибам и убрал за обшлаг. — Где у вас этот стол?

* * *

Перед зрячим Даррох встал. Передо мной он вставал, только когда тянулся к ларю.

У окна, на лавке, где ждут очереди к столу, сидел Хольм в красной шапке. Слобода узнала о белых перчатках, пока я доводил грань, так что пришёл он раньше нас. Навстречу он не поднялся. Письмо его дошло, человека по письму прислали, и человек этот стоял теперь посреди Земельного стола, а садиться на здешнюю лавку не стал.

— Лист, — сказал зрячий. — Перо. Пишите, я буду говорить медленно. «Чистильщику Ягору, пустому, дозволяется чистить сонную землю в уезде под коронным надзором. Надзор держит коронный зрячий Иргель тен Сойв, по грамоте наместника». Написали? «Дано на всё время наблюдения».

На «всём времени» перо остановилось.

— С позволения сказать, мастер-зрячий, дозволение пишется на один надел и на один день. И пошлина с него — десятая доля с цены надела.

— Пишите на все наделы и на все дни.

— Тогда и десятая доля со всех. — Даррох послюнил перо. — Кому прикажете писать счёт? Мастеру?

У мастера на всё про всё был щит и одиннадцать грошей, и писарь знал это не хуже Тивика.

— Наблюдение коронное. Счёт пошлёте наместнику.

Даррох сел прямее, чем сидел при Сольде.

— Тогда, с позволения сказать, я стану вписывать наделы по одному, как мастер до них дойдёт. Какой прикажете первым?

— Двор на Горелом конце, — сказал я. — У молочницы, над канавой. Лог вторым.

Двор он вписал без цены — жилого стол не продаёт. Над второй строкой перо пошло веселей.

— Тощий Лог, сорок десятин сонных, цена сорок щитов. Десятая доля — четыре щита. За наместником.

Зрячий повернулся ко мне всей шеей.

— Что во дворе?

— Спящий. Где лежит, не знаю. Там живут, хозяйка с детьми, младшему лет пять.

— Превосходно! С него и начнём. Жилой двор, спящий, который восемьдесят лет никого не…

— С него не начнём. — Я подождал, пока он закроет рот. — Спящий, который чует дар, искру берёт с шага, с двух. Кто посильней, того дальше, так у нас лекарка говорит. С какого шага он берёт такого, как вы?

— Зрячего? С пятнадцати шагов. Это известно всякому, кто учился.

— Кто мерил?

— Что значит — кто?

— Пятнадцать шагов. Значит, кто-то стоял на пятнадцатом, и ему ничего не было, а на четырнадцатом было. Кто?

— Этому учат! Этого не меряют!

— Вот и померим. В Логе. Земля там моя, и гореть на ней, кроме меня, некому.

У окна стукнуло. Хольм поднялся и пошёл к двери, и лицо у него было то же, с каким он слушал про всё время наблюдения. У порога он встал, боком к нам.

— Ближе ста шагов, мастер-зрячий, у нас не плетут, — сказал он тихо.

— Я не намерен плести, любезный. Я намерен смотреть! Закон тридцать первого года мне известен лучше, чем…

Дверь закрылась. Стук прошёл по крыльцу и сошёл на мостовую. Что здесь плетут, кроме корзин, я спросить не успел.

— Это староста, — сказал я. — Который писал.

— Он мог бы и назваться.

Зрячий перечёл лист сам, вслух, ведя пальцем над строкой и не касаясь её, и на этот раз у Дарроха не нашлось ни одного лишнего слова. Двор стоял первым, печать легла красная, на шнурке.

Тивик сбегал на чердак за щупом, мешком со снастью и парой жердей под вешки. Мимо Вальковой лавки я нёс щуп в открытую, остриём вниз. Десятник глядел на печать, которую зрячий держал перед собой за шнурок двумя пальцами, и ноги с прохода убрал.

* * *

Две версты до дуба зрячий ехал шагом, а мы с Тивиком шли у стремени. Дверь в ратуше оборвала его на полуслове, и за городом он договорил с седла.

— Закон тридцать первого года мне известен лучше, чем вашему старосте. Ближе ста шагов от сонной межи плести запрещено. — Он глядел поверх лошадиных ушей. — В тот год у Кремнёвой дороги чистили поле. Коронные плетельщики, издали, огнём…

— Одиннадцать вёрст, до реки. Семьдесят душ.

— Вам рассказали. — Он подобрал повод, хотя лошадь и так шла шагом. — Ко мне этот закон не относится. Плести и глядеть — разные вещи, и глядеть ближе ста шагов не запрещал никто.

Написано было про тех, кто плетёт огонь, а он приехал глядеть. Тут он был прав. Я всё-таки спросил его ещё раз про пятнадцать шагов, и он ответил то же, уже с досадой. Когда число называет человек, который сам его не мерил, у нас кладут запас вдвое. Я решил ставить ближний кол на тридцатом шаге. Но сперва этот человек дойдёт до тридцатого сам, пока моя ладонь лежит на предмете.

* * *

Ухты на корне не было, а из лощины, от печного бока, шёл дым. Мы привязали лошадь к дубу. Я выложил на мешковину часы, складной нож и зажигалку, а зрячего отвёл за дорогу, на людскую сторону, шагов на двадцать.

— Отсюда ни шагу, пока не позову.

Я сказал «работаем».

По Ухтиной тропке я в первый раз шёл один и со щупом. Тропка в ладонь, глина на ней вытоптана до блеска, и сапог стоит, как на рельсе. От дуба она шла прямо, шагов сорок, дальше отворачивала влево и обходила пустое место петлёй в два шага шириной. В дождь в этой петле стояла лужа. Теперь там лежала прошлогодняя трава, прибитая, как везде, только на ладонь ниже, блюдцем.

Там, где тропка отворачивала, я встал на колени и провёл перед собой прутиком, снизу вверх. Нити не было. Потом лёг. Щуп шёл наискось, через ладонь, глина пускала его на два пальца и держала, а на шестом уколе, в шаге с небольшим от тропки, он упёрся в гладкое и покатое. Ухо зазвенело только тут. Ручей бежал шагах в десяти, а у воды оно берёт вполовину.

Я подрезал дёрн сбоку, от тропки, под наклоном, снял тремя квадратами и положил травой вниз. Под ним, на ладонь вглубь, пошла обожжённая глина, сплошная, без шва, как у того второго бока на Гартовом поле. Крышки нет, давить не на что. Я пошёл по стенке вбок и вниз, пальцами и кистью, и на той стороне, что глядела вверх по горлу, на дуб, нашёл подмазку ровнее остальной, а в ней бляшку с ноготь, мутную, желтоватую. Наставление написало то же, что у Гарта. «Жаровня», датчик на дар, остальное проверь сам.

Глазок глядел туда, откуда приходят. Я смерил щупом от бляшки до вытоптанной глины, и вышло два шага без ладони. Ухта носила мимо этого глазка свою искру каждый день, сколько живёт, туда и обратно, и в дождь мы прошли тут за ней вдвоём с Тивиком. Старухину искру глазок с двух шагов не берёт, и мальчишкину не взял. Кто клал эту тропку для девчонок с вёдрами, тот знал, сколько им давать. Сколько давать мужику покрепче, на ней не написано.

Не доходя до петли трёх шагов, я навязал на жердь белую тряпку и воткнул её в край тропки. Тивику дальше этой жерди хода больше не было, хоть он тут уже и ходил.

— Отбой.

Шаг у зрячего был длиннее моего на ладонь, у Тивика короче, поэтому я мерил до предмета своим шагом и снял его на прут. Тивик стащил с шеи шнур, и по пруту я навязал на нём одиннадцать узлов, с тридцатого шага по сороковой, считая от глазка вверх по тропке. Мерить надо после каждого узла заново, от него. Узел съедает шнура на три пальца, и кто разметит весь шнур заранее, а вязать станет потом, у того к последнему набежит локоть. Тивик это знал без меня, с пристани.

— А ближе тридцатого? — спросил он.

— Ближе не надо.

У самого глазка я вдавил рукой колышек и привязал к нему конец. Тивик принял моток у белой жерди и повёл вверх по тропке, как мотал тогда у валуна, с локтя, без единой петли, и узлы ложились на глину один за другим. Сороковой от глазка лёг в двух шагах ниже дуба. Весь шнур, шестьдесят шагов, кончился за дорогой, у сапог зрячего. Там Тивик натянул шнур, намотал конец на кулак и встал.

Я вернулся к предмету тем же следом, лёг щекой к дёрну и положил левую ладонь на глину под глазком.

— Работаем. Иргель! По шнуру. Сапог на узел, встал, сказал, что видишь. Мимо узла не шагать.

— Мы с вами, кажется, не…

— Сороковой. Пошёл.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: на дар. Состояние: спит.

Под ладонью было тяжело и ровно, как под всеми прежними. «Слух» берёт пять единиц за минуту, и до сих пор я держал его на одно слово. Теперь ладони предстояло лежать, пока человек в белых перчатках пройдёт одиннадцать узлов.

— Сороковой. — Голос по лощине шёл хорошо. — Вижу. Что-то… Она спит. Нить. Нет, две!

— Дальше.

— Тридцать девятый… Камень. Маленький, тёплый, как уголь под золой. Обе нити из него.

Тут я искал нить прутиком и не нашёл. Те две, что видел зрячий, начинались в самом камне, под глиной, и прутик до них не доставал.

До тридцать пятого он стоял на каждом узле вдохов по десять и на каждом говорил меньше, чем на прошлом. На тридцать пятом встал надолго.

— Всё, — сказал Иргель, и голос у него сел. — Теперь всё, до последнего витка… В Кремне нам показывали пустые. Битые горшки на сукне! Живую никто из наших не видел, ближе ста шагов к ним не… Тридцать четвёртый.

— На узле стоять. Под дном что?

— Под дном пусто. Тридцать третий. Она входит в зрачок спиралью, в три оборота, и на втором… Тридцать второй. Тридцать первый!

Зрачком у него, видно, звался глазок, другого глаза у горшка нет. Шёл он теперь быстрей, чем говорил.

— Тридцатый. Отсюда видно, как она дышит. Ещё шаг, и я разобрал бы, на чём она… Тут нет узла.

— И не будет.

Под ладонью переменилось. Глина не дрогнула и не согрелась. Тяжёлое под ней подобралось, как подбирается под рукой спина у собаки, которая спала и услышала калитку. В ухе звенело по-прежнему, ухо таких вещей не различает.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: на дар. Состояние: на взводе.

Мёртв, спит, на взводе. Все три слова стояли в описании приёма с первого дня, а третье я увидел только теперь. Что идёт у глазка за этим словом, канцелярия не писала.

— Она повернулась, — сказал он шёпотом, а шёпот по лощине шёл не хуже голоса. — Нить. Она стала ко мне…

— Иргель. — Говорил я в дёрн, не громче прежнего. — Назад. На узел, с которого пришёл. Шагом.

— Я же ничего не…

— Назад.

Скрипнул сапог. Под ладонью держалось то же.

— Ещё узел.

Скрипнуло второй раз. Тяжёлое под рукой отпустило, не разом, как отпускает судорога в икре.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: на дар. Состояние: спит.

Ладонь я снял и вытер о свиту. Вытирал долго. Сухого места на подоле к концу не осталось.

Он стоял на тридцать втором, шнур между сапог. Обе перчатки были прижаты к груди, и лицо над ними было такое же белое.

— На тридцатом он тебя взял, — сказал я. — С пятнадцати, говоришь?

Перчатки на груди разжались.

— Зрячего с пятнадцати, — сказал он тонко. — Плетельщика с тридцати. На тридцатом чует, с двадцать пятого будит. Это учат в первый год, раньше, чем дают плести! Все учат…

— А ты кто?

— Плетельщик. Но я приехал смотреть! Меня прислали зрячим, я и назвал вам… Смотреть и плести — это разные…

— С двадцать пятого будит. Как будит?

— Не как от ноги. — Говорил он теперь быстро и глядел на шнур. — Спящий, которого разбудил плетельщик, бьёт вдвое шире. И будит кругом всё, на тридцать шагов. Целое тоже. В списках это зовётся «проснулся сытым». И те, кого он разбудил, просыпаются такими же. Так было у Кремнёвой дороги.

Я приподнялся на локте. В тридцати шагах от моей ладони лежала вся верхняя полоса, от берёз до осоки, и вторая под ней, и брод. Подальше, над двором, стоял Ухтин дым. А от узла, где он искал сапогом следующий, до двадцать пятого шага было пять шагов голой тропки. Узлов на них не было потому, что вязал их я и запас брал вдвое.

Двор у молочницы невелик, с канавы его видно весь, до хлева. С числом «пятнадцать» я поставил бы этого человека у канавы, за плетнём, и лёг бы искать.

Староста в ратуше сказал ему «не плетут». Про «глядят» староста не говорил, а слушал я его вполуха.

Я закрыл бок теми же тремя квадратами, травой кверху. Шнур с колышка отвязывал дольше, чем привязывал, — узел дался пальцам со второго захода. Потом отполз на тропку.

— Отбой.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

«Слух». Расход: 35.

Выдержка: 28 из 90.

До этого дня канцелярия показывала мне девятку и не говорила, девять чего. Девяносто я видел в первый раз. Тридцать пять ушло на ладонь, остальное на щуп и на бок, и осталось меньше трети. Про узел на колышке можно было больше не гадать.

— Тивик! Две ольшины, в мой рост, из-за дороги. Бронзовым режь.

Я сам проколол щупом оба места под колья, в ладони от тропки. Ближний Тивик забил камнем у тридцатого узла, там, где Иргеля взяло. Кол ставят на число, которое мерили, а запас берут местом, где человеку стоять. Дальний, у сорокового, Иргель пожелал ставить своими руками.

— Это край моего зрения. За него отвечаю я.

Он держал ольшину обеими перчатками, пока Тивик бил, и на каждый удар жмурился.

— Между кольями твоё, — сказал я. — Десять шагов. Дальше сорокового тебе не видно. У ближнего он тебя уже слышит, до ближнего не доходить. Стоять посередине. Вроде окна. Глядеть можно, лезть нельзя.

— Десять шагов, — повторил он. — И потрудитесь говорить мне «вы».

— Тут, наверху, сколько угодно. У спящего «вы» длинное.

Он встал посередине, на тридцать пятом, и достал из-за обшлага вощёную дощечку и писало. Писало у него было костяное. Это первое, что мне в нём понравилось.

— Теперь я опишу. Как положено. Первая нить восходит от камня к воспринимающему зрачку и входит в него спиралью в три оборота, с утолщением на втором, из чего следует…

— С какой стороны?

— Что — с какой?

— Нить. От зрачка твоего, от глазка, она идёт куда? Вниз, вбок? От меня слева, справа?

— Я описываю структуру плетения, а не «с какой стороны верёвочка»!

— Мне с какой стороны.

У Гарта я такую «Жаровню» разобрал руками и помнил, что у неё где. Прибор мне сегодня достался новый, а новый прибор пробуют на знакомом.

Он подышал носом.

— От глазка вниз. И вправо, если глядеть отсюда. На ладонь.

— В перчатке или без?

Тивик у кола хрюкнул и закашлялся.

— На ладонь! На любую!

Ниже глазка на ладонь и чуть вправо у такой сидит пробка, а за пробкой камень. Сходилось. Прибор показывал то же, что руки, только говорил втрое дольше.

— Вторая?

— Расходится от камня по стенкам. Изнутри. Как… — Он поискал. — Как трещины по льду. Во все стороны.

По стенкам у неё должно идти то, чем она жжёт.

— Теперь снимайте, — сказал он и занёс писало.

— Не сегодня.

— Почему не сегодня?! Бок вы открывали, дозволение при мне, я вижу её всю!

— Усталым у спящего не работают.

— Вы лежали! Четверть свечи лежали на траве!

— За неё и устал.

— Вы не выглядите усталым.

— Это и плохо.

Он подумал и стал писать. Писал долго, с нажимом, а потом прочёл мне с дощечки вслух.

— «Отказался, сославшись на усталость, коей наблюдающий не усмотрел». Я записываю всё. Вечером перебелю для Кремня, слово в слово.

— Пишите. И про тридцатый шаг.

Писало встало. Потом пошло дальше, медленней, и дописал он не одну строку.

У дуба Иргель поглядел на свои ладони. Ольха на срезе рыжеет, и руки от неё рыжие. Поперёк обеих перчаток шли две полосы, во всю ширину. Он стянул перчатки за пальцы, по одному, сложил вдвое и убрал во вьюк, а из другого вьюка достал чистую тряпицу, развернул и надел такие же, белые.

Тивик глядел на это от лошади и считал, на этот раз про себя.

— Мастер, — шепнул он. — А одна такая сколько стоит? Не пара. Одна.

Дощечка у зрячего всё это время торчала под локтем. Он взял её в чистые перчатки и нашёл писалом место, где кончил.

— Двор на Горелом у вас вписан первым, — сказал он, не поднимая головы. — Где она там лежит, вам неизвестно. От чего мне отсчитывать тридцать?

— От плетня.

— А сорок?

Двор у молочницы шире десяти шагов. Встанет он за тридцать от плетня, с любой стороны, и до другого края ему будет больше сорока. А хозяйкин младший вчера сказал мне из окошка, что ходил там везде.