Сапёр ошибается дважды

* * *

Тот, что у промоины, я снял на другой день. Он ждал там, где я его оставил, ветка с лоскутом от подкладки торчала в тропе наклоном к нему. Промоина раздалась, по дну бежала вода, и грунт со стороны воды сползал прямо под пальцами. Копал я с сухой стороны, лёжа на ольховых корнях, и медленнее, чем хотелось. Крышка у этого была сверху, под крышкой нажим. Ни нити, ни замка. Шпилька в шов, камень через пробку, кисть, отбой. Канцелярия прибавила десять выслуги и следом показала формуляр участка.

[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-В]

Числится по описи: 4. Снято: 3. Уничтожено: 0.

Оставлено под запором: 0.

Недостача: 3. За смотрителем.

В недостачу канцелярия пишет мне всё, что я вынул, и тут у неё сходилось. Не сходилась первая строка. Четвёртого не видел ни я, ни Гарт, ни Нел, который за эти дни обошёл со мной всё, что можно было обойти, и всё сосчитал.

Я понимал участок так, как мне его показал Гарт, от межи до ручья. Три десятины бурой травы, ольховая лощинка, промоина. Поле ставит человек с задачей, по схеме, и я её искал. Колол полосами поперёк поля, от вала до ручья, полоса от полосы на три шага, чтобы ряд, если он тут есть, не проскочил между ними. Лёжа, потом с колена, потом опять лёжа. Когда начинало тянуть в шее, я вставал и шёл к валу, сидел там, сколько сидится, и шёл обратно. Нел носил воду в Гартовой кружке и докладывал, сколько полос осталось, и всякий раз выходило у него больше, чем у меня.

К вечеру второго дня поле было пройдено. Я сел на вал и стянул сапоги, ступни в них горели.

Четвёртого не было.

Гарт стоял у меня за спиной, я слышал, как он дышит.

— Кончил?

— Кончил.

Я имел в виду полосы. Гарт ушёл со двора, а вечером из сенника я видел, как к воротам подходят мужики с соседних дворов, по одному, и Гарт с каждым говорит недолго, и каждый кивает и уходит. Я решил, что про сев.

Утром на валу стояло человек пятнадцать.

Я дошёл до них со щупом в руке. Гарт стоял впереди всех, в чистой рубахе, причёсанный водой.

— Сдавать не буду, — сказал я.

Гарт помолчал.

— Люди пришли.

— Вижу.

— Под моё слово пришли.

— Одного не нашёл.

— Где он?

— Не знаю.

Гарт посмотрел на поле, потом себе под ноги, в землю, и повернулся к людям. Им он ничего не сказал, и люди стояли.

Я пошёл колоть второй раз, между вчерашними полосами, вдвое гуще. Написано — не значит правда, я это помнил. Но бумага пока не соврала ни разу. Сказала про «Косаря», сказала про этот, с глазком, сказала «четыре». В тот день я верил ей больше, чем своему щупу.

С вала сперва смотрели молча. Потом баба в синем платке крикнула:

— Сдаёт он там или нет? У меня тесто стоит!

Ей не ответили. Старик с краю сел на вал, свесил ноги и стал есть лук с хлебом, кусая то одно, то другое. Двое молодых спорили о чём-то своём и на меня не смотрели. Мужик с мотком верёвки на плече, который в первый день кричал Гарту не пускать меня к мальцу, смотрел дольше всех и ни о чём не спрашивал.

— Гарт, — сказал кто-то. — Так чисто там или нет?

— Мастер скажет.

Около полудня ушла баба с тестом, за ней двое молодых. Потом старик доел лук, отряхнул колени и тоже ушёл. Гарт провожал каждого до дороги, ничего не объясняя, и возвращался к валу один.

Колол я до четвёртой стражи, и щуп за всё это время ни во что не упёрся, кроме корней и булыжника. Ухо молчало.

Когда шею потянуло снова, я встал и пошёл к валу пить. Пил стоя, из ведра, и смотрел на поле, на свои полосы, на белую жердь, на красный лоскут у «Косаря». Потом повернулся спиной к полю.

С вала на это поле смотрели в первый день, когда Нел стоял на нитке, и сегодня с утра. И оба раза стояли там, где вал поднимается горбом и с него видно дальше. Под валом с людской стороны земля выбита скотом, в лепёшках, и вдоль вала идёт колея.

В колее после утра стояли лужи. К вечеру они ушли в землю, все, кроме одной. Эта стояла, круглая, в две ладони, ровная, как в миске, и не убывала.

Я лёг на край колеи и смотрел на неё долго. Потом взял щуп.

Под водой, на полторы ладони, остриё упёрлось глухо, во что-то ровное. Я вынул его и кольнул рядом, и ещё рядом. Глина, по всему кругу лужи. Ухо молчало так же, как весь день, и это ещё не значило ничего. Мы с ним были знакомы четвёртый день.

— Гарт.

Он подошёл и встал, где я показал, в пяти шагах.

— Отведи Нела в дом. И сам за ворота.

Он не пошёл сразу, смотрел на колею, на лужу, на мой щуп в воде.

— Я тут воз ставлю, — сказал он.

— Сегодня не ставь.

Я открывал бок, вычерпывая воду ладонью в шапку и выплёскивая за спину. Горшок сидел по горло, крышка вровень с дном колеи. За восемьдесят лет по ней прошло столько копыт и колёс, что корону на ней стёрло, как ступеньку в подъезде, остались два зубца и одна насечка. Нажимная. Шов крышки так забило илом, что шпилька не лезла. Я и не стал её вгонять. Что могло случиться от нажима, давно бы случилось, а лезть в этот шов с силой значило дать горшку повод. Под дно пальцами — ровно. Класть ладонь на бок было незачем. «Слух» у канцелярии платный и отвечает про датчик одним словом. Я не тронул бы крышку, что бы он ни сказал. Пробка шла снизу, мимо датчика. Солнце садилось за орешник, и я выковыривал последнюю пробку, пока было что видеть.

Камень лёг в ладонь холодный, серый, тяжёлый. Что твоя галька, говорил про такие писарь Даррох.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Жаровня».

Сердечник: глухой.

Предмет обезврежен. Выслуга: 10.

Десять за мёртвый, как за живой. Формуляр под этим сошёлся, четыре по описи и четыре снято, и все они записаны мне в недостачу. Последней строкой стояло «Наряд 1 исполнен». Из десяти суток шли шестые.

По камню я не умел прочесть, когда он оглох и сколько лет до того пролежал под колёсами живым.

Я сел на край колеи, мокрый до локтей, и записал в блокнот при последнем свете: «Участок — не надел». Ниже: «Глухой не звенит». Посидел и дописал ещё строчку, мельче: «Гарту — день».

Гарт ждал за воротами, как велели, и Нел у него под рукой. Рубаха на Гарте была всё та же, утренняя, чистая. Я показал им камень. Нел потрогал пальцем и отдёрнул: холодный.

— Позови их завтра ещё раз, — сказал я Гарту.

— Позову.

— Придут?

Гарт подумал.

— Кто придёт, — сказал он.

Воз он в ту ночь поставил у овчарни, на другом конце двора, хотя засыпал и притоптал колею я сам.

* * *

На сдачу пришло шестеро.

Гарт звал вчерашних, но вчерашних набралось меньше половины. Пришёл старик, на этот раз без лука, двое с ближнего двора и баба с ребёнком на руках, которого она тут же посадила на вал и велела не слезать. И мужик с мотком. Встали на валу и с вала не сходили.

— Мастер Ягор сдаёт, — сказал им Гарт громко. Помолчал и добавил: — Писарь будет на десятый день. Это для вас.

Ягором меня звал Нел. Теперь так будут звать все.

Я оставил щуп на валу и пошёл от межи к ручью, медленно, посередине поля, нарочно не в свои следы, через полосы. У ручья развернулся и пошёл назад, потом поперёк, от лощинки до дальнего угла, где поле упирается в ольху. Руки без щупа девать было некуда, я заложил большие пальцы за верёвку, которой подпоясан, и так и шёл.

Потом вернулся к валу, взял Нела за руку и пошёл ещё раз. Нел шёл и считал вслух на каждом шаге, громко, на весь вал, чтобы слышали.

Третьим пошёл Гарт. Шёл он, как пашет, тяжело и ровно, и ни разу не посмотрел под ноги.

Четвёртым, ни у кого не спросясь, пошёл мужик с верёвкой. Слез с вала, перекинул моток с левого плеча на правое и пошёл прямо, не по нашим следам.

— Моток! — крикнули сзади. — Куда?! Моток, ты сдурел?

Он не обернулся. Дошёл до ручья, постоял над водой, сплюнул в неё и вернулся тем же шагом. На валу перекинул моток обратно на левое и встал, где стоял.

— Проверено на глубину щупа, — сказал я. — Что лежит глубже, может выйти под плугом. Выйдет — не трогать, звать меня.

Этого никто не услышал. Все смотрели на Мотка, а баба с ребёнком спрашивала его, не замочил ли он ноги.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Сдано держателю чистыми: 3 десятины.

Выслуга: 15.

Гарт заплатил мне на дворе, отсчитав в ладонь пятьдесят грошей. Мы оба знали число, и разговора о нём не было.

* * *

В город я пошёл пешком, с тремя камнями в кармане, сдавать их писарю в Земельный стол. Даррох прикладывал живые к щеке, метил резцом и клал в ларь. А третий подержал у щеки подольше и положил обратно на стол.

— Глухой. Цены ему грош. Доли, с позволения сказать, нет. — Он всё равно пометил и его. — Порядок.

Он опять сам ссыпал медь на весы, и я опять смотрел на коромысло. Встало оно опять не по метке, и не в мою сторону. Расписок вышло три. В мешочке у меня стало восемь щитов и восемь грошей, больше, чем за всю мою здешнюю жизнь, вместе взятую.

За ветошью на белые тряпки я пошёл в лечебню. Мейва была на кухне, мешала в горшке и велела сесть, раз пришёл. Похлёбка была гороховая, с рыбой, и рыбы в ней было больше, чем я ждал.

Я отдал ей расписки, сам я здешней вязи не разбираю. Она поднесла их к самым глазам, по одной, сложила стопкой и прочла все три одной фразой:

— Два живых, по три щита, один глухой, ничего. Как в той.

Пока я ел, она ругала через стенку одного из лежачих, который ночью встал до ветру и упал. Я спросил, откуда он.

— С Горелого.

— Когда привезли?

— Седмицу назад.

— Чем обожгло?

— Тем же, чем всех.

— А до него кто был?

Мейва положила ложку.

— Ты мне кто, писарь?

Я раскрыл блокнот на чистом и провёл сверху вниз три черты.

— Кто, откуда, на чём, в какую луну. С этой зимы. Кого помнишь.

— Я их лечу. А ты их писать собрался, как на погост.

— На погосте уже без меня сосчитали.

Она посмотрела на меня, потом подтянула табурет и села через стол.

— Пиши. Двое у печки, с Горелого, оба с шеста. Седмица. До них вешник из слободы, этот на тропе оступился, в Талую. До него… погоди. До него трое с одной ходки, это ещё до Талой, снег лежал…

Сперва она говорила, а я записывал. Потом она стала заглядывать в столбцы, хотя прочесть там ничего не могла, и тыкать пальцем: тут не так, этот был в одну седмицу с тем. Потом стала загибать пальцы, свои, красные от щёлока, и сбилась, и начала сначала, и уже не мне, а себе.

— Как дождь пройдёт, так и везут, — сказала она. — И не по одному. По двое, по трое… Я ж это знала. Я ж их сама принимала!

Я записал и это, отдельной строкой, и обвёл.

Она встала налить мне ещё и между делом спросила, что Гарт дал за поле.

— Пятьдесят грошей.

— За что пятьдесят?

— За пять дней. Мастеру — десять.

Мейва поставила передо мной миску, взяла нож, сняла с полки холстину и отрезала мне ветоши, сколько я просил. Потом отмерила ещё столько же и отрезала тоже.

* * *

Стук я услышал, когда шёл от лечебни к торгу, уже в сумерках. Мягкий, твёрдый, живая нога и деревянная. Хольм, староста вешников, шёл мне навстречу один, без девушки с дощечкой, и остановился в двух шагах, будто мы с ним давно знакомы.

— Говорят, ты день тыкал в пустое, — сказал он без насмешки. — Бывает.

— Бывает.

— А вечером, говорят, нашёл. Под валом, где Гартовы коровы ходят. Восемьдесят лет ходили, и ничего. — Он помолчал. — Гартово поле теперь чистое. Это хорошо, сынок. Гарт хороший пахарь.

— Хороший.

— А сколько их всего в Полосе, ты знаешь?

— Нет.

— И я не знаю. Никто не знает. Ты будешь снимать по четыре, а они будут лежать. Тысячами, сынок. Ты помрёшь, а они будут лежать. — Говорил он тихо и ровно, без нажима. — Тропа у нас одна. Её я знаю, и мой дед её знал. Тропа кормит город. Людям с верной рукой у меня место есть. Щит в день. Дом в слободе, с красными ставнями. И ты никуда больше не лезешь.

Щит в день — это вдвое против мастера, и он знал, что я это знаю.

— Уважаемый, — сказал я. — Я не проводник.

— Я тебя не гоню, — сказал он ещё тише, и мне пришлось подставить правое ухо. — Я тебя прошу. Пока прошу.

Он обошёл меня и пошёл дальше. Стук ушёл вниз по улице, мягкий, твёрдый, мягкий, твёрдый, свернул за угол и там оборвался на середине шага.

Я подождал. Стука не было. Тогда я дошёл до угла.

Переулок шёл вниз к реке, мощённый досками, пустой, шагов на сорок, без единой двери. В конце его, у воды, было светлее. Хольма в нём не было.

Я постоял там ещё и пошёл в «Три вешки». Сапоги на берёзовых гвоздях стучали по доскам на всю улицу.

Глава 6. Десять шагов

Расписался я по-русски, полной фамилией. Даррох подул на лист и поднёс его к окну, как кассирша подносит к лампе мятую сотню.

— С позволения сказать, мастер, это буквы?

— Фамилия.

— Ну, раз фамилия…

Он посыпал её песком. Ниже Гарт поставил палец, макнув его в чернильницу по вторую фалангу, и потом до обеда носил синий палец перед собой, на отлёте.

Поле мы прошли с утра, при писаре. Гарт привёз его на возу, и Даррох шёл за нами последним, подобрав полы кафтана, ступая точно в наши следы, хотя этого ему никто не велел. За всё поле он открыл рот только у ручья и спросил, далеко ли отсюда до дороги. Я не умею читать по-здешнему, и акт мне в Земельном столе читала Мейва. Она пришла с мокрыми руками и прочла быстро, без выражения. Надел от межи до ручья, держатель Гарт с Кривого двора, пройден чистильщиком при писаре, чист, подписали двое, с сего дня год и день.

— Тут написано, что ты по нему прошёл и живой, — сказала она. — Подписывай. У меня лежачие не кормлены. — И ушла, не дождавшись, пока я подпишу.

На крыльце Гарт придержал меня за рукав. Рядом с ним стояла женщина в мужской стёганке, подвёрнутой на рукавах, худая и прямая, и стояла она так, чтобы между нами всё время был Гарт.

— Орма, — сказал Гарт. — С Мокрой.

Дальше, видно, должна была говорить она, а она смотрела на Гартов синий палец.

— У неё надел, — сказал Гарт. — За Мокрой, до ручья. Десять десятин. Мужик её осенью на нём лёг.

— Не лёг, — сказала Орма. — Пахал. Второй круг пахал. Первый прошёл.

— Надел гонный, — сказал Гарт. — Чистым считался.

— Гонный — это как?

Гарт посмотрел на меня и вздохнул.

— Овец пускают. С того края, с собакой. Гонят до ручья. Где какая легла, там вешку. Прошли все — чисто.

— Сколько легло?

— Пять, — сказала Орма. — Пять овец, по пять грошей брали у Гартова кума. Потом ни одна ни на чём. Я по нему с козой ходила, траву ей искала. И он пахал.

Слово было чужое, а дело знакомое. Каток или трал впереди танка пробивает проход для войска, и танку этого хватает, ему надо проехать один раз. А что пришлось между колёс катка, что сидит глубже, чем каток давит, что поставлено с первого нажатия только взвестись, а сработать со второго, то остаётся в земле. Такие взрыватели придумали не здесь. У нас их ставили под ту же самую надежду, что раз первый прошёл, значит, можно.

— Мне платить нечем, — сказала Орма. — Сразу говорю, чтоб ты потом не сказал.

— Что есть?

— Коза. Стан. — Она провела правой ладонью поперёк, будто кинула сквозь нитки челнок, и поймала его левой. — Козу не отдам.

— Мастеру десять грошей в день, — сказал я. — Отдашь с урожая.

— С какого? Я его не вспахала. Вспашу — будет урожай. Не вспашу — с чего я тебе отдам?

— Тогда не отдашь.

Она подняла глаза от Гартова пальца и смотрела на меня долго, как на цену, которую назвали слишком маленькой, чтобы ей поверить.

— Я подачки не беру, — сказала она. — Я в долг беру. Пиши.

Я достал блокнот и записал: «Орма, Мокрая. 10 дес., гонный. Подённо, в долг». Она следила за карандашом до конца строки, и чужие буквы её не испугали.

— Гарт сказал, ты не откажешь, — сказала она.

— Гарт много говорит.

Гарт рассматривал свой палец.

— Когда? — спросила Орма.

— Завтра с утра. Сегодня мне нужен шнур.

На гонном наделе лежит то, что оказалось хитрее овцы. Под Орминой строкой я дописал: «Что не снимется — будить издали, шнуром». Шнур на такое нужен шагов в шестьдесят, и ещё укрытие, а своего шнура у меня здесь так и не завелось.

— На Канатном берут, у пристани, — сказал Гарт.

Орма кивнула, как будто это она меня наняла, и ушла первой.

* * *

Канатчик вил верёвку, пятясь. Пенька была намотана у него на поясе, как кудель у пряхи, и он отходил от колеса задом через весь двор, ровно, ни разу не оглянувшись, пока парнишка у колеса крутил и смотрел мне на сапоги. Я сам отмерил шестьдесят шагов, растянув шнур вдоль забора. Канатчику было всё равно, кто что меряет, лишь бы платили, и за восемь грошей я повесил моток на плечо.

С пристани город видно снизу. Выше по реке торг и башня мытни, а правее, за последними крышами, начинается бурая трава, и в этой траве были плеши, круглые, серые, одна возле другой, как следы от горячих кастрюль на клеёнке. Я смотрел на них, пока канатчик не спросил, не забыл ли я чего. Шнур у меня был, до Ормы оставался целый день, а до плешей отсюда было рукой подать.

Горелый конец оказался ниже и грязнее, чем я думал. Лачуги стояли на старой гари, от неё и название, только гарь эта давно заросла, и торчало на ней с прошлого лета всё, что растёт у заборов, бурое и сухое, лебеда, крапива, лопушиные стебли в человеческий рост. Пахло торфяным дымом и кислым пивом. У кабака человек сидел на ступеньке и чистил рыбу. За последним плетнём шла канава, за канавой была Полоса.

Плеши лежали на самом краю, каждая наполовину в Полосе и наполовину на людской стороне, прямо через канаву. Я шёл по людской половине и мерил шагами вдоль канавы, от края плеши до края. Вышло десять. Следующая начиналась сразу, без зазора, и в ней было столько же, а в третьей девять, но там край съела канава. На плешах не росло ничего, ни лебеды, ни травинки, голая серая земля, и в низинках после ночного дождя стояла вода с жёлтой каймой по краю. У одной такой лужи валялась дохлая лягушка, брюхом вверх, хотя лягушкам весной положено кричать, а не валяться.

Через одну плешь, по людской её половине, шёл плетень, и за плетнём, на серой земле без единой грядки, баба развешивала на жерди мокрое.

— Чего меряешь? — спросила она, не выпуская из рук рубахи. — Огород тут был.

— Давно?

— Третье лето ничего не родит. — Она встряхнула рубаху, и брызги долетели до канавы. — Ещё четыре, и посажу. У нас семь лет считают. Ты иди, иди, нечего тут мерить, тут не продаётся.

Всего плешей было семь, и лежали они цепью, край в край, вдоль Полосы.

Я бы понял любую из них по отдельности. Проснулся предмет и выжег вокруг себя круг, гарь по-здешнему, на которой потом ничего не родит. А цепью они походили на ряд, только ряд здесь ставят через три шага, а эти лежали через десять, и без пропусков. Так ряд не ставят, такое получается само. А дальше по канаве как раз работали.

* * *

На перевёрнутой бочке у канавы сидел человек в хорошем кафтане, левой стороной ко мне. Левая сторона у него была гладкая и розовая, без брови и без уха, а правой он мне улыбнулся. Кто это, мне объяснять было не надо. Одноглазый копач у Мейвы в лечебне говорил, что Палёный всех считает в ходках, а ходка у них — раз сходить в Полосу за камнем.

— Мастер! — сказал он ласково. — Пришёл поглядеть, как люди хлебушек добывают?

В Полосе, шагах в двадцати от канавы, стоял копач с шестом. Шест был ясеневый, шага в три, с кованым железным крюком на конце. Я посмотрел на крюк и отступил от канавы на шаг, хотя до копача было все двадцать. Железа я к предмету не подношу, у меня и сапоги на берёзовых гвоздях.

Из травы возле копача торчали ветки, ивовые, свежие, воткнутые наклонно, пять штук цепочкой вдоль края. У первой он и стоял.

На краю канавы сидел на корточках мальчишка и держал верёвку. Верёвка шла от его рук к копачу и была у того завязана на поясе. Лет мальчишке было четырнадцать, лицо чумазое и какое-то голое, и только присмотревшись, я увидел, что на нём нет бровей. Ноги босые, чёрные до щиколоток.

— Глядеть — грош, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я за канавой стою.

— Канава тоже Палёного.

— Канава коронная.

— Полгроша. Ладно, даром. Только тихо, он нюхает.

Копач и правда нюхал, стоял, наклонив голову к ветке, и втягивал воздух носом. Ветер шёл от Полосы, и я тоже почуял серу. Так пахнет спичечный коробок, если сунуть в него нос.

— Ветки — это что? — спросил я.

— Где воняет, — сказал мальчишка. — После дождя от них вонь идёт. Мы с утра нюхаем, где воняет, там ставим. Воняет — значит, горшок. Значит, ходка. Кто первый унюхал, тому грош. Сегодня все пять мои!

Он перебрался вдоль канавы, чтобы верёвка шла прямее, с плеши на плешь, а через траву прыжком. Ходил он только по плешам, оттого и ноги были чёрные.

Горшок, от которого несёт серой, треснул. Глина разошлась, вода в него заходит и выходит, и то, что внутри гниёт, идёт наружу. У нас молодым с порога говорили про ржавое, что оно непредсказуемое, а здесь вместо ржавчины трещина.

— Этот течёт, — сказал я человеку на бочке. — Не надо его тянуть.

Копач обернулся. Лет ему было за тридцать, борода росла клоками, а там, где не росла, кожа была такая же розовая и гладкая, как у его хозяина, только пятнами.

— Тебе-то что? — спросил он. — Мне эта одиннадцатая. Мне до двадцатой, и долг закрыт. Ты мне двадцатую сходишь? — И опять повернулся к ветке.

— Течёт — так и выходит легче, — сказал Палёный. — Глина мягкая.

— Дай я его сниму. Руками. Пройду щупом и сниму.

— А камень?

— Камень коронный. В Стол.

Палёный засмеялся одной половиной лица. Я опять отступил от канавы.

— Мастер, ты ж не жадный. Я про тебя слышал. Вот и я не жадный. Ты свои снимай, а мои горшочки не трогай. — Он снял с колена соринку. — Ходок у меня стоит щит. А горшочек — венец.

Щит. Столько Хольм, староста вешников, давал мне за день, и ещё дом в слободе, лишь бы я никуда больше не лез. А венец — это двенадцать щитов, Стол столько платит мне за четыре камня, и по деньгам спорить с Палёным было не о чем. Да и ни о чём другом. Это его копач, его ветки и сонная земля, на которую у меня нет ни бумаги, ни права. На моей стороне канавы было только моё мнение. Мнение у оцепления не стоит ничего, я это знал всю жизнь, сперва с одной стороны ленты, потом с другой.

Шест длиннее трёх шагов, да ещё с железом на конце, в руках не удержишь. Значит, от человека до горшка выходило три шага, и прибавить к ним было нечего.

— Встань хоть лицом, — сказал я копачу. — Не боком. Бросишь шест — и сразу назад.

— Боком сподручней, — сказал он и встал боком.

Копач завёл крюк под край горшка. Стоял он правым плечом вперёд, шест держал правой, а левую отвёл для равновесия. Я смотрел, как он стоит, и видел двоих у Мейвы возле печки, обожжённых одинаково, правая рука, правый бок, правая щека.

— Тяни! — крикнул Палёный.

Копач дёрнул.

Горшок вывернулся из земли на полкорпуса, и над ним вспухло пламя, жёлтое, круглое, с тем самым звуком, с каким в колонке вспыхивает газ, если спичку поднёс поздно. Копач уже бежал. Как он бросил шест, я не заметил, а бежал он прямо к нам, и правый рукав у него дымился.

Мальчишка тянул верёвку. Он откинулся назад и выбирал её руками, перехват за перехватом, быстро, и ни на шаг не ступил вперёд. Копач упал на четвереньки у самой канавы, мальчишка дёрнул ещё, и тот съехал в канаву, в воду, рукавом вниз.

— Не беги, дядька, — сказал мальчишка. — Кто к горелому бежит, того потом двое несут.