Сапёр ошибается дважды

— Найдутся. На Горелом конце дадут больше, чем стол, и спросят меньше. Потом спросят. — Узел у неё не затягивался, и она дёрнула его зубами. — Про тебя в городе уже знают. Меня сегодня на торгу спрашивали, сколько я с тебя беру.

— А ты?

— А я сказала — нисколько. Лечить нечего. — Она закинула сумку на плечо. — Гарт завтра едет — езжай с ним. Сдай, пока не сказали, что ты утаил.

— Не утаю.

— Знаю. Все не утаивают.

У ворот она обернулась и спросила Гарта, не меня:

— Малый-то сегодня ничего не натворил?

Гарт сказал «нет», глядя в землю. Мейва посмотрела на него, потом на меня и ушла.

Камень я убрал обратно в карман.

* * *

Светляк мне зажёг Нел. Он принёс его из избы — Гартов, каким у них ночью светят в овчарне, серый камешек с полногтя. Я повертел его в пальцах. Камешек и камешек. Нел подержал его в кулаке, дунул в кулак, и сквозь пальцы пошёл свет, ровный, желтоватый, как от дежурной лампы в коридоре.

— Держи, — сказал Нел.

— Ты держи. У тебя он горит.

Он сел рядом на сено и держал, а я писал. Ухо уложилось в строку: «Второй звук — в шаге есть, в двух нет». За ним пошёл «Косарь», по порядку, со шпильками и пробкой, и четвёртый по описи, с вопросом на конце.

Последним я переписал наряд, слово в слово, со всеми точками, до самого «2 апреля 88 г.».

Под датой провёл черту и поставил свою: «2026».

Нел заглянул мне через локоть. Моих букв он не разбирал, но строчки считать умел.

— Это что?

— Год.

— А сверху?

— Тоже год.

— Чей?

Я подержал карандаш над страницей и сунул его обратно под резинку.

Глава 4. Серый Брод

Всю дорогу я держал руку в кармане, на камне. Воз трясло на колеях, камень перекатывался под пальцами, и я ловил его, как ловят в кармане ключи у своей двери. Вчера я вынул его из «Косаря» на Гартовом поле. Вечером Мейва велела сдать его в городе под расписку, пока не сказали, что утаил.

Из чужого железа на возу был только Гартов лемех. Его везли к кузнецу перед севом, и лежал он на соломе между нами, носом ко мне. Я по привычке держу железо подальше от всего, что вынуто из земли. Своего в карманах и без того хватало, так что от Гартова я пересел на другой край. Гарт посмотрел на меня, перегнулся и повернул лемех носом к себе.

Слева от самого двора тянулась Полоса, бурая трава с редкой ольхой, и сколько я ни смотрел в ту сторону, не увидел над ней ни дыма, ни тропы. Справа начиналась людская земля. На чьём-то поле мужик раскидывал с телеги навоз, а увидев воз, поднял вилы.

— Не буди!

— Не буди, — ответил Гарт.

Я подождал, не скажет ли он ещё чего, но Гарт правил.

— Это вы так здороваетесь?

— И здороваемся.

— А ещё?

Он подумал.

— Всё. Пошёл со двора — не буди. С бабой поругался — не буди. Помер кто — тоже.

— Помер кто — это как?

— А так. Лежи, мол. Не буди.

За поворотом дорога пошла под горку к реке, и я увидел город. Серый, деревянный, на высоком берегу, и над водой каменная башня, старше всего остального. Река внизу ворочалась по камням, широко и мелко, белая на перекатах. Через неё на канате ходил паром, плоский, как снятые с петель ворота. Выше парома торчали из воды три каменных быка, а больше от моста не осталось ничего, ни настила, ни обломков на берегу. За рекой по склону уходили вверх два ряда красных вешек, и между рядами было шагов шесть.

— Тропа, — сказал Гарт.

Красным у нас всегда метили опасную сторону. Здесь чистая шла посередине, между красными, шириной в воз, а всё, что по бокам, было сонное.

— Гарт. А кто у вас смотрит за полем? Не за тропой, за землёй. Стража какая-нибудь была? Смотрители?

— Стража одна. Коронная. Вальк у неё десятник.

— А раньше? При деде?

— Дед про стражу не говорил. — Он подумал ещё. — Говорил, после Тишины все ушли. Смотреть стало некому.

«После Тишины» он сказал, как у нас по деревням старики говорят «после войны», не уточняя, после какой. Больше он ничего не знал, а я не знал, как спросить, чтобы не объяснять, откуда вопрос. Вопрос был из блокнота. Вчера серые буквы, что встают у меня перед глазами, выписали мне наряд на участок 14-В, внизу стояло «утверждаю», старший смотритель с инициалами и апрельское число, и я переписал всё слово в слово. Сказать про такое человеку всё равно что в поликлинике пожаловаться на голоса. Я спросил про другое.

— Хлеб у вас почём?

— Каравай — грош.

— А грош — это много?

Гарт даже вожжи опустил.

— Грош — это грош. — Он тронул вожжи. — Мастеру за день десять дают.

Выходило, мастер за день зарабатывает десять караваев, а у меня не было ни гроша. Я спал в Гартовом сеннике, ходил в его поршнях, теперь ехал на его возу, и о плате у нас разговора не было.

— Сдашь — купишь хлеба, — сказал Гарт, будто я спросил вслух.

* * *

Земельный стол сидел в ратуше, на площади, в нижнем этаже. Гарт ссадил меня у крыльца и поехал к кузне.

На ступенях грелся человек в длинной рубахе, подпоясанной ремешком. Пальцы у него были обожжены, и кожа на них блестела, гладкая, розовая, без морщинки. Он смотрел на голубей.

— За такой на Горелом конце венец дают, — сказал он, не поднимая глаз, и потёр палец о палец. — И не спрашивают.

Я остановился.

— За какой?

— За тот, что у тебя в кармане. Весь торг знает, что пустой несёт.

Руку я из кармана не вынул. Про Горелый конец вчера говорила Мейва. Дают там больше, чем стол, только тому, кто продал мимо стола, Корона потом ставит клеймо на ладонь. Я постоял ещё и пошёл вверх по ступеням.

Писарь был один. Стол у него стоял поперёк комнаты, как прилавок, на столе весы, большие, медные, и рядом маленькие, а за спиной ларь с крышкой на петлях. Перед каждым числом писарь совал перо в рот, и губы у него от этого были синие, как у мальчишки после черники.

— А, — сказал он и дописал строку. — С позволения сказать, тот самый. С Кривого двора. Даррох, Земельный стол. Камень?

Я выложил камень на стол. Даррох отложил перо, взял камень в щепоть и приложил к щеке.

— Тёплый. Живой, значит. Глухой — тот холодный, что твоя галька.

Он положил камень на маленькие весы и двинул гирьку раз, другой.

— Малый. Коронной цены три венца. Находная доля — щит с венца. Три щита.

Для меня Даррох прибавил погромче, что в венце двенадцать щитов. Человек на крыльце давал вчетверо.

Из ящика он достал резец, прижал камень к столу ладонью и быстро потюкал по нему. На мутном боку остались три точки треугольником.

— Это зачем?

— Чтобы не сдали дважды. Был у нас случай. Один и тот же камень три раза приносили и три доли получили. Теперь метим.

Порядок есть порядок, даже если его завели после того, как обокрали. Камень ушёл в ларь, а Даррох отсчитал два серебряных щита, положил их передо мной и полез в другой ящик.

— Серебра к весне мало. Третий грошами.

Медь он не считал. Ссыпал её горкой на большие весы, на одну чашу, а на другую поставил гирьку, тусклую, литую, с клеймом.

— Щит. Двадцать грошей. Вес в вес.

Чаши качнулись и встали, и та, что с гирькой, стояла ниже. На толщину ногтя, не больше, и коромысло легло чуть мимо метки.

Даррох смахнул медь в кожаный мешочек и затянул шнурок, всё одним движением.

— Прошу.

Я взял мешочек и щиты и ничего не сказал.

— Как записать? — Он уже держал перо у рта.

— Лыков. Егор Павлович.

Перо остановилось.

— Это… как?

— Лыков.

— Так не пишут, — сказал Даррох вежливо и написал что-то короткое. — Запишем, с позволения сказать, как люди говорят.

Он посыпал расписку песком, стряхнул и подал. Строчки бежали вязью, с крючками, и я не узнал в них ни буквы. «Говор», который мне выдали в первый же день, давал понимать и говорить, а читать не давал. Я сложил бумагу, убрал в блокнот и спросил про Гартово поле.

Про землю Даррох говорил охотнее, чем про камни.

— Сонный надел Корона продаёт по щиту за десятину. Гарт купил осенью три десятины, за три щита, купчая у него. Очистите — приходите вдвоём, чистильщик и держатель. Чистильщик проходит надел перед писарем, оба подписывают акт, и с того дня идёт год и день. Если за год и день там никто не разбудил, Гарт выкупает надел за десятую долю цены чистой земли. Чистая — восемь венцов десятина. Три десятины — двадцать четыре. Десятая доля — два венца, четыре щита и шестнадцать грошей.

Выкуп тянул без малого на десяток таких долей, как моя сегодняшняя.

— А если разбудил?

— Тогда надел уходит с торгов. — Он развёл руками. — Закон.

— А участки у вас есть? Номерами. Четырнадцатый, к примеру.

Даррох посмотрел на меня поверх пера.

— Участков нет. В книгах наделы. Гартов, такой, сякой… Номеров у нас не пишут. — Он помолчал. — А четырнадцать выбито на межевом камне у мытни, где с возов за тропу берут. Камень старше города, кто ставил — не знаю. И вешники не любят, когда про их камни спрашивают.

— Ясно.

— А вам зачем?

— Приснилось.

Он улыбнулся синими губами, как шутке, которую запоминают, чтобы вечером пересказать.

На крыльце человека с пальцами уже не было. Я сел на его ступеньку, развязал мешочек и разложил медь на колене парами. Пар вышло девять, ровно восемнадцать грошей.

Я завязал мешочек, достал блокнот и записал всё по порядку, от точек на камне до гирьки с клеймом, а строку кончил так: «Медь — 18». Ниже, отдельно, поставил: «Уч. 14 — камень у мытни. Вешники не любят».

* * *

Гарт нашёл меня на торгу. Кузнец взял лемех до утра, ночевать Гарт собрался у шурина и, по всему видно, был этим доволен. Торг он любил, а повода прийти на него без дела у него не бывало.

Сапожник сидел под навесом на чурбаке, в фартуке, жёстком от вара, а сапоги висели у него на жерди, парами, связанные ушками. Я снял пару с жерди и первым делом перевернул. У моих ботинок носки железные, и в поле я из-за них ходил то босиком, то в Гартовых поршнях.

Подошва была толстая, двойная, и по краю шёл ряд светлых точек. Я поскрёб одну ногтем.

— Это что?

— Гвоздь.

— Какой гвоздь?

— Деревянный. Берёзовый. Какой ещё.

— А железа в них нет? Ни в подошве, ни в каблуке?

Сапожник встал с чурбака.

— Железа?! В подошву? Ты, мил человек, железо в землю топтать собрался?.. Его на лемех не допросишься, а он — в подошву!

— Мне проверить.

— Проверить ему! — Сапожник повернулся к соседу, который торговал верёвками. — Слыхал? Железо в сапогах ищет!

Верёвочник слыхал, а с ним и вся его очередь. Одна баба даже подошла поближе, чтобы ничего не пропустить, и спросила, не тот ли это, который с поля. Сапожник сказал, что тот, и что он так и думал.

Я выбрал пару на размер больше, чем надо бы, потому что ноги после босого поля ещё болели и к вечеру пухли. Новые здесь стоили два щита, а эти были ношеные, с чужой ноги, и сапожник просил за них щит пятнадцать. Много это или мало, я не знал и посмотрел на Гарта. Гарт пощупал голенище, помял носок и кивнул.

К сапогам я взял свиту, серую, суконную, тоже ношеную, за пятнадцать грошей. Синяя куртка у меня была одна на весь город, и весь город на неё смотрел. Я надел свиту поверх, Гартовы поршни ушли под солому на возу, а в мешочке после всего осталось восемь грошей.

Я спросил вешника про межевой камень, и спросил нарочно. Даррох сказал «не любят», а как это у них выглядит, не сказал. Красных войлочных шапок, в цвет вешек на тропе, на торгу было пять или шесть, все в разных местах и все на виду. Ближний покупал у торговки сушёную рыбу.

— Сосед. Камень у мытни, где выбито «четырнадцать». Не знаешь, кто его ставил?

Он дослушал. Взял свою рыбу, не торопясь расплатился и пошёл прочь. Торговка проводила его глазами и принялась переставлять корзины.

Правым ухом я услышал на мостовой шаг. Неровный, мягкий, потом твёрдый, будто по доскам стукнули костяшкой. Мягкий, твёрдый.

Из-за телеги вышел человек, невысокий, седой, в красной шапке, как у вешника, только старше и темнее. Левая нога у него кончалась деревянной ступнёй, ладной, обитой кожей, и ступал он на неё не хуже, чем на живую. Вешник с рыбой, уже у другого ряда, снял перед ним шапку. Тот не остановился, прошёл в трёх шагах от меня и посмотрел мне в лицо, не долго и не коротко. Так смотрит мастер на чужую работу, когда его не позвали.

Шаг ушёл дальше по торгу. За седым, чуть поотстав, шла девушка лет семнадцати с дощечкой, натёртой воском, и на ходу царапала на ней что-то костяной палочкой. Пальцы у неё были в красной краске до второго сустава.

— Хольм, — сказал Гарт тихо. — Староста. Вешной.

— А она?

— С мытни. Счёт ведёт.

У ратуши, в стороне от торга, на солнце стоял стражник лет под пятьдесят, в кожаной куртке с медными бляхами, крепкий, рыжеватый. Челюсть у него ходила, он что-то медленно жевал, и пахло от него сосной.

— Гарт, — сказал он. — Чей это?

— Мой.

Стражник пожевал.

— Твой, так держи при себе.

— Вальк, — сказал Гарт, когда мы отошли. Десятник.

* * *

Лечебня стояла на Мокрой улице, в бывшем амбаре. Ворота у неё были широкие, под воз, одна створка открыта, и изнутри тянуло палёным мясом, которое неделю мажут жиром.

Мейва была там, и я сказал, что пришёл прочесть бумагу.

— Прочесть… Раз уж пришёл. Вон тот лежак — к стене. И тот. Не тряси, на нём человек!

Я двигал лежаки. Пустых было меньше, чем занятых, и Мейва хотела, чтобы занятые стояли ближе к печке, а пустые у ворот, где дует: живым тепло, а пустым ничего не сделается. На двух, у самой печки, лежали мужики помоложе меня, оба обмотанные тряпицами.

У обоих было обожжено одно и то же. Правая рука от кисти до локтя, правый бок, правая щека. Левая сторона целая. Я задвинул второй лежак и не сразу отошёл.

— Они крюком тянули, — сказал я. — С шеста. Стоя боком.

Мейва перестала мешать в горшке.

— Откуда знаешь?

— Ожог лёг одинаково. Значит, и стояли одинаково. Шест на правом плече, тянул правой, лицо отвернул. Вот правой стороной и получил.

— Копачи, — сказала Мейва. — С Горелого конца. За камнем ходят. Крюк на шесте, шест на плече, тянут горшок из земли, а дальше как повезёт. Хорошая ходка — щит. Тридцать ходок — и можно больше не ходить. Или уже нельзя.

Тот, что лежал ближе, повернул ко мне голову. Глаз у него смотрел один, второй был под тряпицей.

— Ты, что ль, пустой? — спросил он. — Который руками?

— Я.

— Палёный за тебя щит даст. — Он засмеялся, и смех ему дорого обошёлся, он долго потом лежал тихо. — Он всех в ходках считает. И тебя посчитает.

— Лежи, — сказала Мейва. — Тебя он уже посчитал.

Она вытерла руки о фартук.

— Давай свою бумагу.

Она держала расписку близко к глазам и шевелила губами.

— «Принят у пустого, что живёт у Гарта на Кривом дворе, камень коронный малый, живой, один. Метен. Находная доля — три щита. Выдано. Писал Даррох, Земельный стол».

— Три щита?

— Три щита. — Она перевернула бумагу, посмотрела на обороте. — Тут больше ничего.

— Прочти ещё раз, где про долю.

Мейва прочла. Я кивнул, открыл блокнот на утреннем «Медь — 18» и записал под ним: «В бумаге — 3 щ.». Она смотрела, как я пишу. Буквы у меня были чужие, и это она видела.

— Ну вот, — сказала она. — Пустой, что живёт у Гарта. Так тебя теперь и зовут.

— Мейва. Кто у вас смотрит за землёй?

— За какой?

— За сонной. Чтобы знать, что где лежит. Кто ставил, сколько.

Она засмеялась, коротко и без веселья.

— Смотрят у нас за тропой. Вешники. Чтобы с тропы никто не сошёл и мыто платил. За землёй не смотрит никто, оттого у меня и лежаки. — Она показала подбородком на тех двоих. — Вон они за землёй смотрели!

Потом взяла мою правую руку, ободранную вчера о точильный брусок, развернула ладонью кверху, размотала тряпицу и понюхала.

— Не гниёт.

— Я мыл.

— Он мыл… У колодца ты мыл, где Гартовы овцы пьют. Сиди.

Руки её на мне не берут, как на камне, это выяснили ещё вчера, так что она снова промыла ссадину щёлоком и замотала, туже вчерашнего. Я сидел и смотрел, как одноглазый тянет здоровую левую руку к кружке на полу, не достаёт и опускает. Кружка стояла с обожжённого, правого бока, и тянулся он к ней через себя. Я начал вставать.

— Сказала — сиди, — бросила Мейва, не обернувшись. — Сам дотянется. Ему завтра без тебя тянуться.

Одноглазый дотянулся с третьего раза.

* * *

«Три вешки» стояли на торгу напротив ратуши. Корчмарь, лысый, с шеей шире головы, назвал цену сам: угол на чердаке — два гроша, ужин — три.

— А что в ужин?

— Каша с салом. Хлеб. Пиво.

— Пиво не надо.

— Без пива тоже три.

Я заплатил за угол и полез наверх. Колокол на ратуше как раз отбил пятую стражу, и солнце садилось за крыши.

На чердаке, на крайнем тюфяке, спал кто-то в сапогах. Свободный угол нашёлся у трубы, от которой шло тепло. Я свернул свиту в изголовье, сел и завёл «Восток». Завожу его каждый вечер, ещё со срочной. Головка шла туго.

По ржевскому выходили первые числа. В первых числах звонит Даша, вечером, когда у неё кончаются пары, а телефон у меня в машине, и в этом месяце она дозвонится до бардачка. Тот, на крайнем тюфяке, лежал ко мне подошвами, и гвозди в них были светлые, берёзовые, как в моих. Я стал считать их по краю, сбился и начал сначала.

Потом открыл блокнот. Под вчерашним нарядом было пусто. Я провёл черту и написал: «Срок 10 сут. Ушли вторые сутки. В поле — ничего». Внизу засмеялись. Я убрал блокнот и спустился ужинать.

Свободное место нашлось в конце стола, у стены. Девчонка корчмаря принесла миску и грохнула передо мной, и я отсчитал ей в ладонь три гроша. Каша была горячая, сала в неё положили на совесть, и я подобрал хлеб до крошки.

За соседним столом сидели купцы в добрых кафтанах. Говорили о шерсти, потом о дороге на Кремень, потом толстый повернулся и посмотрел на меня через плечо, как на лошадь, которую привели продавать.

— Луну не протянет, — сказал он своим, не понижая голоса. — Ставлю щит.

— До Севной протянет, — сказал второй. — Гарт его кормит.

— Гарт его и закопает. Луну, говорю, не протянет!

— Щит на Севную!

Щит — это двадцать караваев, а в мешочке у меня после каши лежало на три. Я доел и поднял руку. Корчмарь подошёл.

— Сладкого у вас что-нибудь есть?

— Сладкого?

— После работы.

Корчмарь посмотрел на мою синюю куртку, на руку в тряпице и на пустую миску.

— Мёд есть. Грош.

Я сразу выложил на стол грош. Корчмарь принёс мёд в глиняной плошке, тёмный, густой, с крошками воска, и я ещё облизывал ложку, когда заметил, что в зале стало тише. Купцы не смотрели, но и не говорили.

Лавка рядом со мной скрипнула, и подсел парень лет двадцати с небольшим, в такой же кожаной куртке с бляхами, как у Валька, только бляхи ещё не потёртые. Уши у него стояли торчком, как ручки у кастрюли. Он вынул из-за голенища свою ложку, деревянную, обкусанную по краю, посмотрел на мёд и, не спросив, полез в плошку.

— Правда, что ты оттуда? — спросил он с полным ртом. — Из Полосы?

— Правда.

— И как там?

— Тихо.

Он облизал ложку и полез ещё раз.

— Поглядеть охота…

— Жерех! — крикнули от стойки. — Жерех, тебя десятник ищет!

— Иду! — сказал он и не встал.

Я подвинул ему плошку.

Глава 5. От межи до ручья

Гарт привёз меня из города ко второй страже, вместе с лемехом, и я лёг там же, где лежал позавчера, щекой к пустому горшку «Косаря». Камня в нём больше не было, а крышка так и лежала, как я тогда положил её обратно, и в шов уже набилась земля. В левом ухе звенело старое, своё, на одной ноте. Второго звука не было.

Позавчера на этом месте он был. Проверил и записал: в шаге есть, в двух нет.

Я перебрался через горшок на локтях, к ореховым веткам, которыми в тот же день обставил неопознанный предмет. Он торчит из размытой борозды глиняным краем. Отсюда до него оставался шаг, и звук пришёл. Ниже старого и глуше, будто за стенкой у соседей на малом огне стоит чайник и всё никак не закипит. Сдал назад, и чайник выключили. Вернулся, и его опять поставили.

В тот раз, выходит, звенел «Косарь». Звенел, пока в нём сидел камень, а вынул камень — и горшок замолчал. Теперь звенел этот, под ветками. Ухо слышало живой предмет на шаг, а дальше не слышало ничего. Миноискатель у нас брал глубже, зато пищал на каждый гвоздь. Этот прибор на гвозди не пищал. Гвоздей тут, правда, и не было.

Гарт остался у вала, хотя лемех надо было ещё насаживать, и я попросил у него что-нибудь белое. Он ушёл в дом и вернулся с рубахой, застиранной до серого, с одним рукавом. Другой, видно, давно ушёл на что-то нужнее.

Крышки у неопознанного сверху не оказалось. Я подбирался к его макушке сбоку, подрезая дёрн под наклоном по ладони, и под дёрном шла сплошная обожжённая глина, гладкая, без единого шва. Давить на такое бесполезно, нажиму там некуда деться. Нити к нему не шло, я проверил, ещё когда ставил ветки. Чем-то он всё-таки слушал, раз его сюда положили.

К обеду я открыл бок, со стороны «Косаря» и тем же порядком, только земля с тех пор прогрелась и отходила глубже, на три пальца, потом на четыре.

На боку, на том, что смотрел в сторону вала, в стенку была вмазана бляшка с ноготь, круглая, мутная, желтоватая. Глину вокруг неё подмазали аккуратнее, чем весь остальной горшок, так замазывают вокруг трубы, когда её проводят сквозь стену. Мутный глазок в глиняной стенке, и больше ничего.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Жаровня».

Датчик: на дар. Состояние: не проверено.

Замок: не проверено.

Проверь сам.

Мейва говорила про такие, что каждый пятый спящий чует дар. А дар тут у всех, у Гарта, у Нела, даже у Гартовой овцы. Значит, глазок караулил живую искру, любую, что подойдёт к нему близко, и не нужно ему было ни нажима, ни нитки. Смотрел он на вал. На мой след, по которому позавчера Нел шёл ко мне с кружкой и до глазка не дошёл четырёх шагов. Кружка была полная до краёв, он нёс её в обеих руках и смотрел только себе под ноги.

Во мне глазку слушать было нечего. Я лежал от него в ладони, и он молчал.

Срисовав глазок в блокнот, как был, с подмазкой, я выполз, дошёл своим следом до вала, оторвал от Гартовой рубахи полосу во всю длину и навязал её на жердь.

— Белая — это что? — спросил Гарт.

— Это никому. Ни тебе, ни Нелу, ни соседу. Только мне.

Гарт кивнул. Нел сидел на валу, болтал ногами и повторял губами: белая — никому, белая — никому. Так он и потом повторял, весь день, вперемешку со счётом.

Жердь встала в трёх шагах от глазка, с той стороны, откуда ходят люди, а я лёг обратно. Таких датчиков мне ещё не попадалось, и для «Слуха» я положил на горшок ладонь, вдохов на пять. Канцелярия ответила, что датчик спит.

Оставалось дно, и под него я подкапывался совсем медленно. Каждый шестой из таких несёт под дном или в боку, у самой земли, второй взвод, на того, кто пришёл снимать. Этот был не шестой. Под дном было ровно, глина и земля, ни нитки, ни костыля. Пробка нашлась на ладонь ниже глазка, под той же аккуратной подмазкой, и выколупывал я её долго, подмазка тут стояла крепче.

Камень вышел такой же, как у «Косаря», с орех, мутный и тёплый. Наставление написало «Предмет обезврежен» и дало за него те же десять выслуги.

Белая жердь осталась стоять. Пусть Нел на неё ещё посмотрит, а мне такие понадобятся не раз.