Сапёр ошибается дважды

Я отступил по своему следу, срезал ольховую ветку, надорвал зубами подкладку куртки и выдрал полосу в два пальца. Подкладка серая, на бурой траве её видно, только если знаешь, куда смотреть. Синяя изолента была бы заметней, но изоленту я берёг: второго мотка тут не выдадут. Ветку с лоскутом воткнул в тропу, в набитое, в шаге от промоины, с наклоном к предмету.

Потом блокнот, первая чистая страница после ржевских. « 1. Горшок глин., закопан по крышку. В стенке промоины, справа от тропы 1 шаг, ладонь под дёрном. До вала с орешником ~50 шагов. Не трогал». Нарисовал лощинку, промоину, тропу и крестик.

Через промоину перешёл там, где переходила тропа, и насчитал до конца ольхи тридцать шагов, а дальше не пошёл.

Клеймо. Клеймо я не записал. Корона, насечки, а сколько насечек? Три… Или мне удобно, чтобы три. Вал был вот он, голос за ним говорил своё слово, там были люди и, наверное, вода, а я с утра пил только во Ржеве.

Твою дивизию.

Я повернулся на пятках и пошёл назад, ступня в ступню, по своим же отпечаткам, чётким в сырой глине, и присел у ветки, не ближе. У короны три зубца, средний выше. Насечек три, косые, под правым зубцом. Чего не записал, того не было, это я тоже диктовал молодым. Записал, срисовал и только тогда пошёл к валу.

* * *

Я вылез на вал сквозь орешник и попал на набитую дорожку. По гребню ходили, и ходили много. По ту сторону земля лежала другая, выбитая скотом, в лепёшках, с колеёй вдоль вала и жердяной изгородью подальше.

Люди стояли правее, шагах в ста, где вал поднимался горбом, а ольха внизу кончалась. Человек двадцать, мужики с шапками в руках, бабы, у одного на плече моток верёвки, с которым он ничего не делал. Стояли тесно и молча, как у оцепления, когда людям уже всё объяснили. Смотрели все в одну сторону, в поле, на ту землю, с которой я пришёл.

В поле, шагах в шестидесяти от вала, в бурой траве стоял мальчик лет девяти. Левая нога впереди, правая сзади, руки чуть в стороны, как на бревне.

К нему через траву шли следы, тёмные на мокром: узкий, петлями, и широкий, прямо поверх узкого. Широкий обрывался шагах в десяти от мальчика и поворачивал назад.

Впереди всех, на самой кромке, стоял мужик на голову выше остальных, сутулый, руки до колен. Смотрел он себе под ноги и говорил в землю, ровно:

— Нел. Стой, Нел.

То самое слово. Звуки чужие, ни на что не похожие, а смысл приходил сразу, как от дорожного знака. Вот он где, «Говор».

Я пошёл к ним по гребню. Первой обернулась женщина, коротко стриженная, под мальчишку, без платка, с руками красными до локтей, как после стирки в проруби. Она посмотрела на меня, потом на ольху у меня за спиной, потом на мои ботинки в рыжей глине, какой по эту сторону вала не было.

— Пустой, — сказала она.

Обернулись все и подались от меня, кто на шаг, кто дальше, так что вокруг сделалось просторно.

— Не буди! Не буди, не буди… — зачастила какая-то из баб.

Мужик с верёвкой снял моток с плеча и переложил на другое. Не обернулся только сутулый.

— Что у него под ногой? — спросил я.

Рот сделал своё. Губы пошли не туда, язык упёрся в зубы, и вышли те же чужие звуки. Мне не ответили, только смотрели.

— Ты слышишь, что тебе сказано? — спросила стриженая. — Ты пустой! Ты оттуда вышел. Оттуда не выходят.

— Слышу. Правым. Что у него под ногой?

Она помолчала, решая, стою ли я слов. Решила, что время дороже.

— Волос. Через щиколотку. За ягнёнком полез, дурень!

Ягнёнок был тут же, стоял у чьей-то юбки и жевал конец пояса.

— Он кричал?

— Сказал: «Нитка». И встал. Этому у нас с пелёнок учат.

— Давно стоит?

— С четверть свечи.

Это мне ничего не сказало. Я посмотрел на мальчишкину ногу, на ту, что впереди. Колено у неё подрагивало, и это было видно даже с вала.

— Куда идёт волос?

— Вправо от него. Пять шагов, кочка, видишь? Там спящий. Гарт по его следу шёл, десяти шагов не дошёл, видел. — Она кивнула на сутулого. — Я его назад за пояс тащила.

— Кто ещё туда ходил?

— Никто! Туда восемьдесят лет никто не ходит.

Кто ставит нить, тот хочет, чтобы горшок на её конце сработал, когда нить тронут. Бывают и такие, что срабатывают и когда её натянут, и когда отпустят. Сейчас её держит мальчишкина щиколотка. Вбей у щиколотки кол, чтобы нить легла на дерево и не шелохнулась, и пусть парень убирает ногу.

— Колья — вон орешник. Почему стоите?

Она посмотрела на меня, как на лежачего, который спросил, когда танцы.

— Потому что в шаге от кочки землю размыло, и там второй бок торчит.

— Какой?

— А ты сходи спроси! Не знает никто. И узнать некому.

— Почему некому?

— Каждый пятый спящий чует дар. Искру — с шага, с двух, кто посильней, того дальше. Пока не знаешь, какой он, ближе трёх шагов не ходят. Ни Гарт, ни я, ни корова.

— От него до мальчишки шага четыре, не меньше.

— До мальчишки — да. А с волоса снять — это к горшку идти и там держать. Теперь понял?

Держать нить у самого горшка, рукой, чтобы та не дрогнула, пока парень уходит. Так здесь снимают. А второй бок торчит от горшка в шаге.

— Нет. Что такое дар?

Кто-то засмеялся, коротко, и подавился.

— Стой, Нел, — опять сказал сутулый.

Стриженая зло выдернула из кармана камешек, серый, с голубиное яйцо, и стиснула в кулаке. Разжала. Камешек светился жёлто, ровно, без дыма. Она сунула его мне под нос и тут же спрятала обратно в карман, и сквозь холстину просвечивало.

— Вот чем зажгла. Это у каждого. У овцы есть.

Ни фитиля, ни кнопки я на камешке не разглядел. Посмотрел на её пустой кулак ещё раз. Так вот она какая, искра, и горшок её чует.

— А во мне?

Она смотрела долго, сощурившись, куда-то мне в грудину.

— В тебе ничего нет.

— Не пускай его, Гарт! — Это крикнул мужик с верёвкой, и голос у него был сорванный. — Пустой — к беде! Влезет, разбудит, и парня твоего по полю разнесёт… Пускай стоит малец. Стоит же!

— До ночи простоит? — спросила стриженая, не оборачиваясь. — Ты на колено его глянь!

— А ты, значит, его туда шлёшь, чтоб он…

— Я никого не шлю!

— Уважаемый, — сказал я мужику с верёвкой. — Вы сами пойдёте?

Он открыл рот и закрыл. Моток переехал обратно на первое плечо.

Сутулый наконец повернул голову. На меня он не посмотрел, посмотрел на мои ботинки и у них спросил:

— Сымешь?

— Посмотрю.

На это слово всю мою службу обижаются. Сутулый кивнул ботинкам и опять повернулся к полю:

— Стой, Нел. Стой… Идут к тебе.

Я спустился с вала на чистую сторону, в орешник. Срезал прут, прямой, в палец толщиной, длиной в мой рост, без сучков на нижней трети, и заострил. Срезал и пару колышков в локоть, заострил тоже, хотя хватит ли их и куда их бить, ещё не знал.

Сел на гребне, где кончалась дорожка и начиналась бурая трава. Железа на мне было пять мест, считая колёсико на зажигалке, а пуговицы на куртке и на штанах пластмассовые, их я не считал.

Часы легли на траву слева, рядом с ними сложенный нож и зажигалка, дальше ремень с пряжкой. Штаны держались и так, за зиму я похудел. Расшнуровал ботинки с железными носками, поставил их парой, носками к полю, и сунул в них носки.

Земля была, какой ей положено быть в начале весны, сверху каша, под кашей лёд. Пальцы на ногах поджались сами. В луже босая нога оглохла бы, не дойдя до того берега. Тут не вода, тут она продержится дольше, а насколько — узнаю по дороге.

— Ты зачем разулся? — спросила стриженая. — Хоронить тебя там всё равно некому, не старайся.

— Ногой слышнее.

Я тронул нагрудный карман, изолента была на месте. Взял прут в правую руку, колышки в левую и встал.

— Работаем.

Глава 2. Волос

Первые полсотни шагов до меня прошёл Гарт.

След от него остался, как от трактора. Трава втоптана в грязь, в каждой яме вода, и от ямы до ямы шире моего шага. Бежал он к сыну, а сын и теперь стоял там же, в шестидесяти шагах от вала, с ниткой поперёк ноги. Весу в Гарте пудов семь, на ногах сапоги, и под этим весом на всём его следу не проснулось ничего.

Проверено было ровно там, куда попал его сапог. Перед каждой ямой я вгонял ореховый прут в её дно, наискось, одними пальцами, потом в землю между ямами, куда придётся вторая нога, и только тогда ступал. Шёл я босиком. Стриженая на валу спросила, зачем разулся, и я ответил, что ногой слышнее.

Прут уходил на ладонь и вставал. Под талой кашей лежало мёрзлое, сплошь, как бетон под линолеумом, и что вмёрзло глубже, прут не скажет. Раз оно не шевельнулось под Гартом, подо мной тоже полежит, на этом я с мёрзлым и договорился.

Посреди Гартова следа прут встал мельче. Я обколол это место кругом, и вышло узкое, длинное, уходящее вкось. Корень. Я проколол за ним и перешагнул.

В левой руке, вместе с колышками, я нёс ивовый хлыст, тонкий, в мизинец у комля, и на каждом шагу вёл им перед коленями снизу вверх, от травы до пояса. Нитку в бурой траве глазом не возьмёшь, а хлыст возьмёт, ткнётся в неё и отогнётся сам, и натянуть не натянет. Выломал его под валом, руками: нож к тому времени уже лежал на гребне с остальным железом.

— Мейва, пусти. — Это сзади, Гарт. — Пусти, говорю.

— Стой, бык!

Затрещало, то ли рукав, то ли орешник. Я не мог обернуться, прут был в земле.

— У спящего — один, — сказал я в траву, погромче. — Вдвоём туда ходят только лечь рядом.

Сзади стихло. Стриженую, стало быть, звали Мейвой, и держать она умела.

К двадцатому шагу пальцы на ногах перестали поджиматься. К сороковому ступня вставала в ледяную воду Гартовой ямы, а узнавал я об этом глазами, вот тебе и слышнее.

Гартов след потоптался на месте, развернулся и ушёл обратно. Дальше тянулся только узкий, детский, петлями, потому что мальчишка гнался за ягнёнком, а ягнёнок гулял как хотел.

Детский след мне был не проход. Под полутора пудами молчит то, что под пятью скажет своё. Тут приходилось колоть и куда ступлю, и слева от того, и справа, и шаг делать вполовину, так что на эти десять шагов ушло больше, чем на весь Гартов след.

Мальчишка стоял ко мне спиной и чуть боком. Затылок стрижен лесенкой, уши красные, рубаха между лопаток тёмная от пота, хотя у меня от холода сводило челюсть. Левая нога впереди, и колено у неё ходило мелко и часто.

— Нел, — сказал я шагов с четырёх. — Я у тебя за спиной, справа. Не оборачивайся.

— Я и не оборачиваюсь.

— Давно стоишь?

— Тётка Мейва кричала — треть свечи. — Он шмыгнул носом. — Это когда ещё было.

— Овец у вас сколько?

Он помолчал.

— Тебе зачем?

— Считать люблю.

— Сорок одна. Было сорок три. Одну волк взял, одна в Полосу ушла.

Про Полосу он сказал тем же голосом, что про волка, а стоял в ней сам.

— А ягнёнок чей?

— Рябой. Он дурак. Он вернулся?

— Стоит у вала, чей-то пояс жуёт.

— Дурак, — сказал Нел, и колено у него пошло тише.

Хлыст ткнулся и отогнулся в шаге от его ноги, невысоко. Лечь было некуда, проколото у меня было на одну ступню. Я проколол ещё пятачок под колени, встал на них и опустился на локоть.

С локтя нить стало видно. Серая, в конский волос, и на ней висели капли, через равные промежутки, как на леске в туман. Она подходила слева, ложилась мальчишке поперёк голени, пальца на два выше косточки, вдавливалась в мокрую штанину и уходила вправо. Нога держала её углом. Убери ногу — нить пошла бы прямо, ладони на полторы ближе ко мне.

Когда колено вздрагивало, с нити срывалась капля. Одна. Погодя ещё одна. Я смотрел на них дольше, чем на всё остальное, потому что другого прибора у меня не было.

— Ты чего там? — спросил Нел.

— Смотрю.

— Сымай. Ты ж сымать пришёл.

— Сперва погляжу, за что ты держишься.

Нитку не режут и не трогают, пока не прошёл вдоль неё до обоих концов. Нрав у неё бывает разный: одной надо, чтобы потянули, другой — чтобы отпустили. Бывают оба в одной, и снаружи этого не видно.

Влево было ближе. Два шага, каждый проколот, хлыст впереди. Нить кончалась на костыле из той же красной глины, что утренний горшок у промоины. Костыль был с ушком, вбит по самое ушко, и нить захлёстнута на нём узлом. Деревянный сгнил бы ещё при дедах, а этот стоял ровно. Я его не тронул и вернулся.

Вправо — пять шагов, и туда я пошёл рядом с нитью, в шаге от неё, со своей стороны.

— Не уходи, — сказал Нел.

— Я в четырёх шагах. Слышишь меня — значит, тут.

— Куда он полез-то! — закричали с вала. Мужик с верёвкой, сорванным голосом. — Малец вон где! Гарт, ты гляди, куда он лезет!

Я колол. Укол, укол, укол, нога. Шаги считал шёпотом — так слышно, когда сбился.

— Я и так знаю, за что, — сказал Нел мне в спину. Говорил он теперь быстро. — Который с волосом, он прыгает. По пояс. И режет кругом. У соседей корову посекло, с пятнадцати шагов.

— Сам видел?

— Все знают.

У нас такая звалась «лягушкой» — немецкая, подо Ржевом я их вынул за сотню, — и ставили её так же, под ногу или на проволоку. Пятнадцать шагов — это мы с Нелом оба, с запасом. До людей на валу не достанет, и на том спасибо.

На третьем шагу встал. Кочка, на которую мне показывали с вала, оказалась не кочкой. Из-под дёрна выпирал глиняный бок, и нить входила в него на высоте ладони, в дырку с горошину. По ободу шли корона и насечки. Оба конца я теперь видел.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Косарь».

Датчик: волос. Состояние: не проверено.

Замок: не проверено.

Проверь сам.

Про волос канцелярия узнала от меня, только что. Название достала из своих бумаг, я ей такого не говорил. А про замок — у моей бомбы он сидел под взрывателем и ждал, когда потянут, — она знала столько же, сколько я.

Второй лежал за «Косарём», в шаге от него, в размытой борозде. Край обожжённой глины шириной в ладонь, грязь на нём подсохла и пошла трещинками. Ни нити, ни крышки, и чем он слушает, на глине написано не было. Из-за него люди и стояли на валу. Каждый пятый спящий, говорила Мейва, чует в человеке искру, и пока не знают, какой он, ближе трёх шагов тут не ходят. Во мне искры нет, потому я у них и пустой, а от меня до него всё равно выходило шага три, и это меня устраивало.

Я переломил хлыст пополам. От подкладки оторвал вторую полосу, рядом с утренней, обмотал ею толстую половину и воткнул в проколотое, с наклоном ко второму боку. Тонкую оставил себе.

Потом вернулся к мальчишке. Колено у него ходило крупно, и капли с нити падали по две.

Думать тут было недолго. Ослабить нельзя, натянуть нельзя, резать нечем. Значит, нить останется лежать, как лежит, а ногу надо подменить.

Я приставил колышек остриём к земле у самой косточки, по ту же сторону нити, что и нога: уйдёт нога — нить ляжет на дерево. И стал вдавливать, вкручивая, как штопор. В ладони от нити не бьют, да и нечем. Колышек ушёл на ладонь и встал на мёрзлом. Я покрутил ещё. Он ушёл на палец, и всё.

Упёр в него прут и нажал в ту сторону, куда потянет нить. Колышек качнулся и лёг набок вместе с грязью, в которой стоял.

— Чего там? — спросил Нел.

— Земля у вас дрянь.

— Это не земля. Это сонное. Земля у нас за валом.

Я вытащил колышек и обтёр о штанину. Мёрзлое рукой не пробьёшь, оттает оно к теплу, а колено у Нела не простоит и до вечера.

На даче я ставил кол под яблоню. В рыхлом одиночный кол не держит, сколько его ни вгоняй, и тогда ставят второй, наискось, подпоркой, и вяжут оба вместе. Второй колышек у меня был. Чем вязать, лежало в нагрудном кармане.

Я отмотал изоленту, прикусил и оторвал зубами две полосы, длинную, в локоть, и короткую, в ладонь с лишним, и прилепил обе краем на рукав. Потом сунул руки под мышки и держал, пока в пальцах не застучало: тонкую работу деревянными пальцами не делают.

— Это что синее? — Нел косил глазом вниз, не поворачивая головы.

— Лента.

— А зачем?

— Липнет.

— К чему?

— Сама к себе. Стой ровно.

Ровно он не стоял. Колено било, нить ходила за ним на толщину соломины, а колышек надо было ставить впритирку.

— Овец своих по именам знаешь?

— Ну.

— Называй. Всех. Не спеши.

— Зачем?

— Называй.

— Рябая, — сказал он сквозь зубы. — Белка. Хромая. Старая Белка. Чернуха. Чернухина дочка…

На Чернухиной дочке колено встало. Я вкрутил колышек в ту же дыру, только теперь так, что нить коснулась его, как касалась штанины. Капля качнулась и удержалась. Второй вогнал сзади, со своей стороны, наискось, чтобы он верхом упёрся в первый чуть ниже нити. Там, где они сошлись, обмотал длинной полосой в три оборота, туго, до белых ногтей.

— …Лысуха. Пегая. Которая без уха…

Прут. Нажал. Стоит. Нажал сильней, чем сможет любой волос на свете. Колышки подались на толщину ногтя и упёрлись.

Оставалась нить. Я снял с рукава короткую полосу, растянул её липким к колышку и завёл с той стороны, где нить. Тронул я её один раз: прижал лентой к дереву подушечками пальцев — и сразу обвёл концы вокруг колышка, один на другой. Лента слиплась. Нить сидела под ней, как жила под пластырем.

С нити не упало ни капли.

— …и Комолая. Всё. Сорок одна.

— Сорок.

— Я Рябого посчитал.

— Он не овца, он дурак. Теперь слушай. Вес — на правую ногу. Весь.

— Она сзади.

— Вот на неё. Перенёс?

— Ну.

— На счёт три левую убираешь назад. Не вверх. Назад, по земле, волоком.

— Она не слушается.

Я завёл прут над колышками, над самой обмоткой: поедет подпорка — прижму.

— Послушается. Раз. Два. Три.

Нога поехала назад рывками, пяткой по грязи. Штанина отлипла от нити. Нить дрогнула, с неё сорвались три капли подряд. Я держал прут над колышками и опустить не успел. Нить легла на дерево и застыла.

Четвёртая капля висела. Я досчитал до десяти. Потом ещё раз до десяти.

— Всё? — спросил Нел.

— Всё. Повернись ко мне, и пошли.

Он повернулся. Лицо у него оказалось в веснушках, губа прикушена до синевы. Шагнул левой — нога подломилась, и он сел. Прямо где стоял, в грязь, в ладони от нити.

Я не шевельнулся. Он тоже. Его начало колотить — всего, с зубами.

— Ноги нету, — сказал он.

— Есть. Отстоял ты её. Отойдёт.

— Когда?

— Скоро.

А сидеть ему тут было нельзя и до «скоро»: рукой махнёт, локтем двинет, повалится на бок — и синяя лента примет на себя полтора пуда. Торопить его нельзя по той же причине. За руку не поведёшь, проход у меня в одну ступню, рядом идти негде.

Я повернулся к нему спиной и присел.

— Лезь на закорки. Руками за шею. За шею, не за горло. Ногами не болтай.

Он влез цепко, как на дерево, а я поднимался в два приёма, и правое колено сперва высказало всё, что думало.

— Тебя как звать? — спросил он мне в ухо. В левое.

— В другое говори. Егор.

— Ягор.

— Пусть Ягор. Считать умеешь? Считаем шаги. Вслух.

Обратно шёл по своим же ямам. Те, что ближе к валу, держали Гарта со всеми его пудами. Про первые десять, где до меня прошёл только мальчишка, мне никто ничего не обещал, но других ям у меня не было.

— Раз, — шёпотом. — Два.

— Три, — сказал Нел. Зубы у него стучали прямо над моим ухом. — Четыре. Пять. Семь.

— Шесть.

— Шесть. Семь. А тот, второй, который торчит, — он какой?

— Не знаю. Восемь.

— А кто знает?

— Никто. Потому мы к нему и не идём. Девять.

— А ты правда пустой?

— Говорят.

— Тобой пугают. Кто не спит, за тем пустой придёт.

— Пришёл. Одиннадцать.

На двадцать втором правая нога поехала. Под кашей в Гартовой яме лежал голый лёд, а ступня об этом промолчала. Я сел на левое колено, в грязь. Мальчишка ткнулся лбом мне в затылок и вцепился в ворот.

Колено пришлось в проколотое. На ладонь левее я не колол.

— Тридцать два, — сказал Нел.

— Двадцать два. Держись.

Встал я на этот раз с третьего приёма.

Трава кончилась, пошла выбитая копытами земля в лепёшках, и я прошёл по ней ещё пять шагов, прежде чем присесть.

Гарт снял его с меня одной рукой, как шапку с гвоздя, прижал лицом к себе и стоял так, молча, глазами в землю. Рукав у него висел, оторванный по шву от плеча до локтя.

Мейва уже щупала Нелу голень обеими руками.

— Отстоял, — сказала она. — К ночи отойдёт. Реветь будешь дома.

Потом посмотрела на мои ноги.

— А ты сядь. И три их, пока не заболят. Заболят — скажешь спасибо.

Я сел на вал возле своих ботинок и стал тереть. Ноги были белые, как из теста, и такие же на ощупь. Люди стояли полукругом и смотрели, как пустой трёт ноги, а ближе трёх шагов не подошёл никто. Как к неопознанному.

— Не разбудил, — сказал мужик с верёвкой, вроде как с упрёком.

— Нынче не разбудил, — отозвалась какая-то из баб. — А ночью? Оно ж там теперь на его тряпочке висит.

— Не на тряпочке. — Это Нел, из-под отцовской руки. — На ленте. Она сама к себе липнет.

Баба посмотрела на него, потом на меня и отошла ещё на шаг.

Я взял с травы «Восток». Он показывал без пяти одиннадцать, а клал я его в половине десятого.

— Сколько меня не было? — спросил я у Мейвы.

— Свечу с лишним.

Свеча, выходит, — час или около того.

Буквы встали, когда я дотирал левую.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Человек снят с заряда живым. Выслуга: 50.

Допуск первый.

Приём на выбор. Отвергнутый более не предлагается.

«Слух». Ладонь на корпус или на грунт над ним: датчик мёртв / спит / на взводе.

«Почерк». По клейму и укладке: серия или мастер, встречавшиеся прежде.

Назвать вслух.

Пятьдесят чего — не сказано. За двадцать один год мне за живого человека ни разу не начислили отдельной строкой.

«Почерк» читал клеймо. Клеймо — та же цифра на головке взрывателя, только по глине, и цифре я однажды уже поверил, во Ржеве. А память у меня в блокноте.

— «Слух», — сказал я.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Единица на выбор.

Выдержка 9. Рука 8. Глаз 7. Тело 5.

Назвать вслух.

Я посмотрел на свои ноги. Пальцы начинало ломить, все десять сразу, и новости лучше у меня за день не было.

— Тело.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Допуск: 1. Выслуга: 50.

Выдержка 9. Рука 8. Глаз 7. Тело 6. Чутьё 1.

Приёмы: «Говор», «Формуляр», «Слух».

Ничего не случилось, ноги как болели, так и болели. Чутья мне отсыпали единицу, не спросив, а чутья к чему — не написали.

— Ты с кем говоришь? — спросила Мейва. Она стояла в трёх шагах и смотрела туда же, куда я, в пустое место над изгородью.

— С начальством.

Она не улыбнулась и глаз с меня не сняла.

Подошёл Гарт. Мальчишку он нёс на левой руке, а правой протянул мне каравай, круглый, тёмный, с мукой на корке. Чей он, я не разобрал: кто-то из баб сунул его Гарту из узелка. Гарт держал хлеб и смотрел на мои босые ноги.

— Сенник, — сказал он ногам. — У меня. Там сухо.

Каравай был ещё тёплый, и я сунул его за пазуху.

— Спасибо. Только я не кончил.

— Сняли же, — сказала Мейва.

— Мальчишку сняли. А спящий стоит на двух палках и синей ленте, и ни одной настоящей метки возле. Чем у вас метят?

— Красным. На тропе — красным.

— Дайте красное. И жердь.