Сапёр ошибается дважды

Жердь выломал из изгороди Гарт, не спуская сына с руки. Красное нашлось у Мейвы в сумке: лоскут, каким перетягивают руку выше раны. Отдала она его не сразу.

— Ты туда опять босой?

— У ботинок носки железные.

— И что?

— А то, что спящий мне про железо ничего не рассказывал.

— Дурак ты, пустой. Ноги я тебе новые не пришью.

Солнца так и не показали, но свет пожелтел и лёг ниже. Я прошёл свои шестьдесят шагов в третий раз, по тем же ямам и прутом в каждую заново, а от мальчишкина места взял три шага вправо, до толстой половины хлыста, у которой днём остановился. Смотреть оттуда было в самый раз, только вешку ставят у самого предмета, а не там, где удобно стоять.

Я проколол ещё шаг и поставил ногу. Второй бок теперь лежал в двух шагах, а не в трёх, и прутом в его сторону я не тянулся.

В левом ухе у меня звенит с одиннадцатого года, тонко, ровно, на одной ноте, как в трубке, когда на том конце не положили. А тут к нему прибавился второй, ниже, с дребезгом, будто на работающем моторе отошла гайка.

Я шагнул назад. Дребезг пропал, остался мой, старый.

Шагнул вперёд. Опять.

Назад. Вперёд. До «Косаря» от моей ноги был ровно шаг. Наставление молчало.

«Слух» по бумаге шёл через ладонь, на корпус или на грунт над ним. Руки у меня были заняты жердью и прутом, земли я не касался, а звенело в ухе. Я не стал класть ладонь над предметом, который держат две палки и лента: новый прибор сперва пробуют на том, что не висит на волоске, и при свете.

Я воткнул жердь с красным лоскутом там, где стоял, и пошёл по своим уколам назад, к колышкам, слушая ухо. На втором шаге от «Косаря» оно звенело, как звенело пятнадцать лет.

Колышки стояли крестом, перехваченные синим, и волос под синим уже подсох, капель на нём не осталось. Я тронул подпорку прутом, она держала. Тонкую половину хлыста воткнул рядом, чтобы завтра не шарить в траве, и пошёл к валу.

На валу подобрал нож, зажигалку и ремень, а ботинки понёс в руке, на такие ноги они бы не налезли. До сенника меня довёл Нел, уже своими ногами, хромая и не умолкая, и главной новостью у него было, что Рябому всыпали, а ему нет. Гарт принёс кружку воды, глиняную, с отбитой ручкой, поставил на порог и ушёл.

Полкаравая я съел стоя. Потом сел на сено, достал блокнот и записал: « 2. Косарь, корон. сер., на волосе. Волос на двух колышках, изолента. Не тронут. 3. Бок в шаге от 2. Не опознан. Не трогал». И ниже: «Ухо. Второй звук в шаге от 2. Проверить».

На слове «проверить» грифель уехал вбок.

Я отложил карандаш. Руки тряслись обе, от кистей до локтей, мелко и часто, как у Нела колено. Они у меня всегда так, терпят до вечера. Я взял кружку двумя ладонями и поставил себе на колено. Вода в ней шла рябью.

За стеной возились овцы. Сорок одна. Я стал перебирать Неловых овец. Комолая была последней, это я помнил, а кто шёл за Чернухиной дочкой, не вспомнил.

Во дворе хрустнуло под чьим-то сапогом, подмораживало. Изолента на холоде дубеет и держит вполовину.

Я положил «Восток» на сено рядом, циферблатом вверх. Двадцать минут третьего по ржевскому. Левое ухо звенело своё, старое. Правым я слушал поле.

Глава 3. Палочка

Изолента за ночь побелела. Иней сел на неё ворсом, и только там, где лента огибала дерево, синее проступало полосой.

Я стоял на коленях в своей вчерашней яме и долго смотрел на неё, не трогая. Лента держала колышки крестом, а на колышках лежала нить, которую я вчера переложил сюда с Неловой ноги. Я поднёс прут к подпорке и нажал, и колышки не шелохнулись: земля, вчера каша, за ночь схватилась и держала их лучше всякой ленты. Нить уходила с дерева сухая, белая от инея, до самого «Косаря», горшка на её конце, и возле него стояла жердь с красным лоскутом, где я её воткнул.

Дальше я не пошёл, идти туда было не с чем.

На ногах у меня были Гартовы поршни — кожаные, на ремешках, без единого гвоздя, и в каждый вошло бы по две моих ступни. Я набил пустоту сеном и шёл в них, как в лыжах, загребая.

Гарт ждал на валу. Рукав у него был пришит обратно, через край, толстой серой ниткой.

— Держит, — сказал я.

Он кивнул в землю.

— Снимешь?

— Если будет чем. Нож дай посмотреть.

Он вынул из-за голенища нож, длинный, с ручкой, набранной из бересты. Железный, конечно. Я подержал его и вернул.

— Этим не пойду.

— Тупой?

— Железный. Бывает, что от железа просыпается. Есть ли такое у этого, я не знаю.

Гарт посмотрел на нож, потом на поле, убрал нож за голенище и перестал моргать. Стоял он так долго, что я уже решил, что обиделся. Потом-то я привык. Так он думает.

— У деда серп был, — сказал он наконец. — Жёлтый. Им не жали, он на стене висел.

* * *

Серп висел в сенях, рядом с хомутом. Пятка у него позеленела вся, по жалу шла рыжина, и если щёлкнуть ногтем, звенел он глуше железа. Бронза. Я провёл пальцем по жалу — тупое, но такое поправить можно.

— Сорок один, — сказал за спиной Нел.

— Что сорок один?

— Шаг. Ты от сенника сюда сорок один шаг прошёл.

Он и хромать перестал, будто не отстоял вчера ногу над нитью, и ходил за мной вплотную, шевеля губами.

— Зачем считаешь?

— Ты ж считаешь.

— Я в поле считаю.

— А тут нельзя?

— Тут можно.

С этой минуты он считал всё: шаги до овчарни и до колодца, сколько раз я тюкнул обухом по клину и сколько раз сплюнул, — а к обеду доложил, что я прошёл по двору тысячу сто шагов с чем-то, и спросил, много это или мало.

На щуп пошёл кизил. Куст рос за овчарней, старый, в руку толщиной у корня, и Гарт его не любил — ягоды кислые, овцы ломятся. Я выбрал побег прямой, без сучков, в большой палец толщиной, срезал его серпом у самой земли, отщепил от комля щепку и бросил в колоду с водой у колодца. Щепка постояла торчком и пошла ко дну.

— Утонула! — Нел перегнулся через край колоды. — Дерево утонуло!

— Хорошее дерево тонет.

Если щуп в земле треснет, узнаешь об этом, когда рука провалится вперёд, и подбирать обломок потом будет уже некому.

Наконечник нужен был костяной, лёгкий и твёрдый, без железа. Гарт принёс баранью лопатку, белую, выскобленную, — ею у них чистили корыто, — отколол ножом толстый край и подал мне. Тут, у сенника, железо никому не мешало. Точила у него не было, был серый брусок, вмазанный в столб ворот, весь в желобах от ножей. Первым делом я поправил на нём серп, а теперь точил кость, долго, грань за гранью, пока не вышло острие, плоское и косое, как у старого пера. Под конец рука соскочила, и я ободрал о брусок правую ладонь у основания большого пальца, широко и грязно.

— Кровь, — сказал Нел.

— Своя. Считай давай.

Я расщепил комель на палец вглубь, вставил кость и обмотал льняной ниткой, виток к витку. Гарт без слова принёс туесок дёгтя, которым мажет овцам копыта, и я пропитал обмотку. Руки пахли дёгтем до вечера.

Оставалась рукоять: по голому кизилу мокрая рука ездит. Из шести метров изоленты шестьдесят сантиметров уже сидели в поле на колышках. Я отмотал два метра, дважды отмерив от носа до кончиков пальцев вытянутой руки, как на рынке меряют клеёнку, и клал витки внахлёст, туго, там, где лежит кулак, а остаток смотал и убрал в нагрудный карман.

Щуп вышел в руку длиной, лёгкий в пальцах и тяжёлый в острие. Я поставил его остриём в землю и качнул. Гарт смотрел на него, как на палку, которой подпирают ворота.

— Этим, что ли? — спросил он.

— Этим.

— Палочкой.

— Палочкой, — согласился я.

Из того, что осталось от лопатки, вышли четыре шпильки — в палец длиной, в спичку толщиной, с одного конца на нет, с другого с утолщением, чтобы не провалились. Рассохшаяся кадка отдала клёпку на шесть дубовых клиньев, от тонкого до толстого. Кисть нашлась готовая, та, которой Гарт белил печь. Щетина у неё была свиная, в ладонь длиной, и я обрезал её серпом наполовину, чтобы стояла жёстко и мела, а не гладила.

К полудню вышло солнце, впервые с тех пор, как я здесь. Тень у ворот стала короткой и чёткой, с крыши сенника закапало. Гарт постоял, посмотрел на капель.

— Талая луна, — сказал он капели. — Через пять седмиц сеять. В Севную.

Я промолчал. Он подождал и сказал другое:

— Под ладонью ещё мёрзлое. Кипятку налить — отойдёт. Мы так столбы ставим.

Дело говорил, и будь там один «Косарь», я бы налил. Но в шаге от «Косаря» лежал второй, и чем он слушает, я не знал. Нажимом, ниткой, а может, и теплом.

— Не надо кипятку, — сказал я. — Пусть солнце нальёт.

Гарт опять перестал моргать, на этот раз ненадолго, и кивнул.

* * *

Я разложил снасть на мешке у вала, где кончалась выбитая земля и начиналась трава: слева направо щуп, серп, кисть, клинья, шпильки в тряпице. Справа осталось пустое место. Там у меня всю жизнь лежал шнур, а шнура не было. Отдельно, поперёк, легли три ореховые ветки. Я потрогал нагрудный карман, где лента. Выпил полкружки воды и выложил на вал часы, ремень, нож и зажигалку — всё железо, какое на мне было. Гарт посмотрел на них, подумал и положил рядом свой нож.

— Жердей бы мне, — сказал я. — Штук шесть, под вешки.

— Принесу.

— И вот что. Полыхнёт — ко мне не бежать.

— А если ты живой?

— Тогда тем более.

Он взял Нела за плечо, повернул к себе лицом и сказал ему что-то в самую макушку. Нел кивнул.

— Работаем, — сказал я, ни к кому.

До колышков я заново прошёл все шестьдесят шагов, с уколом перед каждой ямой. Ступни за ночь отошли и теперь кололи изнутри на каждом шаге, а правое колено всякий раз, как я опускался у ямы, отвечало своё. Грязь на солнце оплыла, и Гартовы ямы стали похожи на корытца с мутной водой. У колышков я встал на колени и нажал на подпорку новой палочкой. Колышки подались на ноготь, как вчера вечером, потом ещё на полногтя, и я убрал щуп.

Мёрзлое, что держало их ночью, отходило, и к вечеру колышки опять стояли бы в той же каше, что вчера, только на день старше. Я выбрал самый толстый клин и вогнал его наискось с другой стороны, в упор ко второму колышку, рукой, вкручивая. Клин ушёл и встал, и теперь нить держали трое.

Потом ветки. От колышков нить шла до «Косаря» пять шагов, а ещё в шаге за ним лежал второй, неопознанный, и торчал из размытой борозды краем обожжённой глины. Я подошёл к нему на полтора шага — укол, шаг, укол, — воткнул ветку, обошёл его по проколотому кругу и воткнул ещё две. Треугольник вышел кривой, зато был виден с вала.

Я лёг к «Косарю» с ближней к колышкам стороны, так, чтобы горшок был между мной и вторым. На живот, на локти, щуп в правую руку.

Вчерашний звук сидел на месте, в левом ухе, поверх моего собственного звона. Подполз на шаг — есть. Отполз на два — нету. Подполз — есть. Шаг, ровно. Записать было не на чем, блокнот остался на валу.

Я держал щуп наискось, как перо, и колол, не налегая. Первый же укол упёрся в глину: «Косарь» сидел мелко, бок выпирал из-под дёрна. Я обколол его по кругу со своей стороны — глина, глина, глина, потом остриё ушло глубже, край, и дальше одна земля. Больше щуп ничего не нашёл.

Копать пришлось сбоку, серпом и пальцами. Я срезал дёрн полосками и складывал за спину. Под ним пошла чёрная земля, мокрая и сверху мягкая, но на два пальца ниже опять мёрзлая. Вот для чего было солнце. Ковырять мёрзлое серпом у глиняного бока — это просить, так что я снимал то, что отошло, тонко, в ноготь, сметал кистью и ждал, пока солнце отпустит следующее.

— Шестьдесят, — сказали у меня за спиной.

Голос был негромкий и очень довольный собой. Я повернул голову, не отрывая щеки от земли.

Нел стоял у колышков, в моей яме, в шаге от того места, где вчера стоял сам. В обеих руках он держал Гартову кружку с отбитой ручкой, полную до краёв, и смотрел себе под ноги. Ступал он в мои следы, точно, одна в одну, и губы у него шевелились.

— Шестьдесят один.

Гарта на валу не было, Гарт ушёл за жердями.

От колышков мой след шёл вдоль нити, в шаге от неё, к моим ногам и дальше, к голове. На шестьдесят третьем шаге Нел встанет в трёх шагах от второго. На шестьдесят четвёртом — в двух. Чем слушает второй, нажимом или ниткой, и не ловит ли он искру, не знал никто. Во мне искры нет. В Неле есть, как во всяком здешнем, и ближе трёх шагов к неопознанному у них не ходят. Если второй слушает искру, то берёт он её с шага, с двух.

— Шестьдесят два.

— Нел, — сказал я, как говорят про погоду. — Стой где стоишь.

Он встал. Нога у него была уже занесена, и он поставил её обратно, в ту же яму.

— Я по следу, — сказал он. — По твоему! Я считал.

— Слышу. Хорошо считал. Кружку поставь. Прямо в яму, где стоишь.

— Ты ж пить хочешь. Ты с утра…

— Поставь.

Он поставил. Кружка накренилась в яме, плеснула через край, но устояла.

— Теперь назад. Своими же шагами. Считай вслух, от шестидесяти двух вниз.

— Зачем вниз?

— Так трудней.

Он не шёл и смотрел мимо меня, на ветки, на кривой треугольник.

— Это из-за него?

— Из-за него.

— Он на нас?

— Не знаю, на кого он. На нём не написано. Шестьдесят два.

— Шестьдесят один, — сказал Нел и пошёл.

Я считал вместе с ним и где-то на сороковых сбился, а дальше уже смотрел на свои руки. Руки лежали на земле по обе стороны щупа и ничего не делали. На валу показался Гарт с охапкой жердей, увидел, где сын, и встал так резко, что жерди посыпались. Нел ещё с середины поля начал ему кричать, что шёл по следу и считал. Гарт молчал, а когда мальчишка дошёл до вала, сгрёб его под мышку, как ягнёнка, и унёс за орешник.

Работать я начал не сразу. Полежал, пока солнце грело затылок. Кружка стояла в Неловой яме накренившись, и с моего места было видно, где у неё отбита ручка. Потом я взял кисть и какое-то время мёл по глиняному боку, с которого сметать было нечего. Земля перед носом отошла ещё на ноготь, и я её снял.

К тому времени, как солнце переползло с затылка на щёку, бок «Косаря» вышел весь: горшок пузатый, в две ладони высотой, обожжённый докрасна, с короной и насечками по плечу, и сверху крышка, вмазанная в горло. Шов между ними шёл кругом, в толщину ногтя, и против нити глина у шва осыпалась, щель там была пошире. Нить входила в бок под самым плечом, в дырку с горошину, и пропадала внутри.

Теперь дно. Четвёртое правило — сначала найди замок, потом трогай датчик. Датчик сторожит того, кто идёт мимо, здесь это нить, а замок — того, кто пришёл снимать: второй взвод, который ждёт, когда предмет приподнимут, сдвинут или накренят. Ставят его туда, куда рука полезет последней, — под дно или в бок, у самой земли. Про него вчера канцелярия и написала «не проверено».

Я раскопал сбоку под дно, подрезал серпом и стал пробовать пальцами, плашмя, по одному. Под дном было гладко, ни нити вниз, ни костыля, ни второго шва. Я прошёл под ним до середины с одной стороны, потом с другой.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Косарь».

Датчик: волос. Состояние: не проверено.

Замок: не обнаружен.

Не «нет», а «не обнаружен». Не нашёл — так и пиши, и тут канцелярия писала честно.

Теперь волос. Внутри он что-то держит, а это что-то держит крышку. Дёрнешь нить — защёлка уйдёт, крышка поддаст, и всё, что в горшке, пойдёт вверх, по пояс, и кругом на пятнадцать шагов. Так я это себе рисовал. Как оно устроено на самом деле, не видел никто из тех, кто потом мог бы рассказать. Но чтобы сработать, крышке надо сдвинуться. Значит, сдвинуться ей не давать.

Я взял самую тонкую шпильку, ввёл в щель против нити, там, где глина осыпалась, и вёл, не нажимая, покручивая между пальцами, пока не вошла на две трети. Вторая, с другого боку, где шов уже, вошла только на треть, и я её так и оставил.

Оставался «Слух». Я выбрал этот приём вчера и ещё не пробовал. По бумаге он про ладонь: кладёшь её на корпус, и канцелярия говорит, мёртв датчик, спит или на взводе. Новый прибор пробуют на том, что не висит на волоске, потому вчера я и обождал. Этот теперь не висел, а другого предмета под рукой, кроме того, что за ветками, у меня не было.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

«Слух». Расход: 5 в минуту.

Цену приёма мне показали только сейчас, когда я уже положил ладонь. Левую, плашмя, на бок под плечом, потому что правая держала щуп. Глина была холодная и мокрая, а под ней было ровно, без дрожи и без тепла, и тяжело, как у мешка с зерном, который стоит в углу и никуда не собирается. Я считал. Пять чего, канцелярия опять не написала. Держать ладонь на живом — по-нашему это и есть выдержка, а «Выдержки» у меня в её вчерашней бумаге стояло девять, тоже неизвестно чего. За целую минуту платить не хотелось всё равно, и на тридцати я убрал руку.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: волос. Состояние: спит.

Спит и заперт. Теперь можно было резать.

Резать — значит отпустить. Одна нить ждёт, чтобы её потянули, другая — чтобы отпустили, и какая эта, я не знал. Знал другое. Если волос держит защёлку и защёлка уйдёт, когда нить ослабнет, крышке всё равно некуда идти, её держат шпильки. А если я ошибся и тут, лежать мне в ту секунду надо пластом. «Косарь» режет по пояс тому, кто стоит, а лежачему достаётся только то, что пойдёт низом.

Я сполз ниже, чтобы плечо горшка было выше моей макушки, лёг щекой в землю, лицом к валу, и протянул руку с серпом назад, на ощупь. Нить нашлась под пальцами. Я перерезал её в ладони от горшка, со своей стороны, одним движением, не потянув. Нить под пальцами ослабла. Ничего не случилось, и я лежал как лежал, пока не досчитал до шестидесяти. Потом оглянулся. Конец лежал в траве.

Нитью он слушал, и слушать ему стало нечем. А то, чем он бьёт, сидело где-то внутри, и пока оно там, предмет не снят. Далеко оно не пряталось. Внизу на боку, против крышки, нашёлся ещё один шов, круглый, с монету, затёртый глиной заподлицо. Под дном я такой искал пальцами, а этот всё время сидел у меня перед носом. Пробка. Ничего к ней не шло и ничего из-под неё не торчало. Я обвёл её костяным остриём раз и другой, выковырял засохшую замазку и поддел. Пробка вышла туго, с хрустом. За ней, в гнезде, в чём-то сером и сухом, вроде пепла пополам с шерстью, лежал камень.

Я вынул его двумя пальцами. С орех, мутный, желтоватый, и в мокрой земле, в холодном горшке он был тёплый, как яйцо из-под курицы.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет обезврежен. Выслуга: 10.

[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-В]

Числится по описи: 4. Снято: 1. Уничтожено: 0.

Оставлено под запором: 0.

Недостача: 1. За смотрителем.

Вчера участок был просто «14», сегодня у него появилась буква. «Под запором» — это, выходит, когда предмет заперли, как я «Косаря» шпильками, и так и оставили в земле. Графа для недоделанного, и ноль в ней меня устраивал. А в недостачу мне записали то, что я сам только что вынул. Вынул — значит, недостаёт, тут не поспоришь. У нас в ведомостях это называлось «уничтожено силами расчёта», и за всю службу никто ни разу не спросил, куда делось. Я фыркнул так, что сдул с бока землю.

Один у меня в руке, второй под ветками. Если участок — это Гартово поле, третий лежит в лощинке у промоины, под ольховой веткой с лоскутом от моей подкладки. Четвёртого я не видел.

Строки погасли, и встали новые.

[НАРЯД 1]

Участок 14-В. Предметов по описи: 4.

Срок: 10 суток. Отказ: допустим (осталось 3 из 3).

Утверждаю: ст. смотритель Ф. К. 2 апреля 88 г.

«Утверждаю». Кто-то это подписал: старший смотритель, Ф. К., с точками, как в табеле у нормировщицы. В кулаке у меня был камень, а смотрел я на «апреля». Здесь считают лунами, Талая, за ней Севная, — Гарт сам сказал. А тот, кто утверждает, считал апрелями.

Уходить я не спешил. «Обезврежен» мне сказала канцелярия, а канцелярия у этого горшка щекой не лежала. Что держит волос, я себе пока только нарисовал.

Первое движение у нас делают издали. Крюк на шнуре, укрытие, рывок, выждал — и только тогда подходишь. Крюка у меня не было, шнура тоже. Была рука и к ней щуп, тоже в руку.

Я сунул камень в карман штанов. Потом вынул шпильки, по одной, медленно, и положил на дёрн рядом. Отполз, пока остриё щупа, вытянутого во всю руку, ещё доставало до шва, лёг и прижался щекой к траве. Завёл наконечник под край крышки там, где шов был шире, и поддел. Крышка была тяжёлая, пошла неохотно, на палец, и встала.

Я досчитал до тридцати и опустил. Поднял снова, на два пальца, и опять досчитал. Ни щелчка, ни скрипа, только земля сыпалась в щель. Тогда я столкнул её щупом совсем, набок, на дёрн, и подполз.

Внутри, по кругу, стоймя, в два ряда, сидели черепки. Тёмные, тонкие, в палец длиной, вмазаны в глину кромкой вверх, тесно, один к одному, как битое стекло поверху забора у складов. Вот чем он режет кругом. Под горлом изнутри стоял костяной язычок, к нему из дырки шла нить, и концом он упирался в край крышки снизу. Так я его себе и рисовал, только язычок оказался тоньше, чем я думал, в соломину.

Вчера на этой нити стоял Нел.

Крышку я положил обратно, как была.

Напоследок я вынул клин, выкрутил колышки и отлепил с хлюпом изоленту, которая на солнце размокла и растянулась. Такую уже не намотаешь, но лента есть лента. Я скатал её в комок и сунул в карман, а следом туда же — глиняный костыль, выдернутый с левого конца, и хвост нити, смотанный на палец. С дёрна подобрал обе шпильки, их у меня всего четыре. Горшок остался в земле. Пустая глина с черепками никого не тронет, если по ней не прыгать, а выдирать её в шаге от второго незачем.

— Отбой, — сказал я.

На обратном пути я подобрал кружку. Вода в ней нагрелась на солнце, и плавала травинка. Я выпил всё.

Жерди лежали у вала вразброс, как Гарт их бросил, и до вешек сегодня не дошло. Я собрал с вала своё железо и блокнот, рассовал по карманам, а Гартов нож так и остался лежать, где он его положил.

* * *

Мейва пришла к вечеру смотреть Нелову ногу. Нел к тому времени набегал по двору, по своему счёту, полторы тысячи шагов и про ногу забыл. Она всё равно уложила его на лавку, помяла голень, согнула, разогнула и отпустила.

— Ходит. Что ему сделается.

Потом увидела мою руку. Я держал её ладонью вверх, потому что вниз она болела.

— Это где?

— Точил.

— Точил он. Давай сюда!

Она взяла мою руку в обе свои и накрыла ссадину пальцами, красными, сухими, в трещинах, и смотрела на неё, по-моему, не дыша. Я ждал. Не было ничего, ни тепла, ни покалывания, ни того, что там у них ещё бывает.

Мейва отпустила мою руку и потёрла пальцы друг о друга, как после муки.

— На тебе как на камне, — сказала она. — Не берёт. Совсем.

— Это плохо?

— Это дёшево, — сказала она и полезла в сумку.

Она развела щёлок в Гартовой миске тёплой водой с печи и мыла ссадину тряпицей так, что я считал про себя, как у предмета, а потом той же тряпицей и замотала.

— Загноится — приходи. Тебя только иглой и ниткой, как сапог.

— Приду.

Камень лежал на лавке рядом со мной. Она увидела его давно, раньше ладони, я это заметил. Теперь посмотрела прямо.

— Оттуда?

— Оттуда.

В руки она его не взяла. Наклонилась и смотрела, сощурившись, как близорукая над мелким шрифтом.

— Живой, — сказала она. — Полный. В нём больше, чем в тебе.

— Во мне ничего нет. Ты говорила.

— Я помню, что я говорила.

Она выпрямилась и стала завязывать сумку.

— Это коронный камень. Чей бы надел ни был — коронный. Неси в город, в Земельный стол, сдашь под расписку, дадут долю. Продашь мимо стола — клеймо на ладонь. — Она посмотрела на мою замотанную руку. — На левую. Правую ты себе и сам уже испортил. И три года долговой службы.

— А кто купит мимо стола?