Сапёр ошибается дважды

Я и не бежал. Я смотрел на траву.

Там, где был горшок, горело. И у второй ветки, в десяти шагах правее, вспухло тоже. Никто туда не ходил, никто не тянул. Вспухло такое же круглое, жёлтое, и опало. Потом у третьей. Потом у четвёртой. Каждый раз через столько, сколько нужно, чтобы выдохнуть.

У пятой ветки не загорелось ничего.

Огонь садился быстро. На месте каждого остался чёрный круг и над ним дымок, а между чёрными кругами трава стояла бурая, как стояла. Только от второго круга в сторону третьей ветки огонь прошёл дальше и слизал дёрн, и на голом пятне показалась макушка горшка. Обожжённая докрасна, с короной. Целая.

— Гори-ит! — заорали сзади, от лачуг, с опозданием. — Палёный! У тебя горит!

— Вижу, — сказал Палёный.

С бочки он так и не встал. Сидел и смотрел, как дымит, и правая половина у него больше не улыбалась.

— Четыре, — сказал он. — Четыре горшка, и ни одного камня.

Из канавы копача вытащили двое, мокрого, в тине. Он сидел на краю и держал правую руку на весу, перед собой, как чужую.

— Ходка не в счёт, — сказал ему Палёный. — Камня нет.

Копач смотрел на свою руку. Я смотрел мимо него, на целую макушку.

Клеймо бы на ней разобрать, понять, почему она лежит, когда соседи по обе стороны сгорели. Я постоял на краю канавы, держась за моток на плече.

— После огня до завтра не ходят, — сказал мальчишка, сматывая верёвку. — Ты не знаешь, что ли?

— Знаю.

У нас к месту подрыва тоже идут не сразу, только ждут с часами в руке и не до завтра. Здесь до своего срока дошли сами и, судя по тому, на чём стоят их лачуги, недёшево.

Я пошёл вдоль канавы. От первой ветки до второй дошёл и числа не вспомнил, вернулся и пошёл заново, шёпотом. Десять. До третьей девять, до четвёртой опять десять, те же шаги, что у старых плешей возле плетня. Целая макушка лежала в пяти шагах от второй ветки, вдвое ближе, чем лежали друг к другу сгоревшие.

А от четвёртой до пятой, которая не загорелась, я насчитал четырнадцать. Серой от неё ветер тянул по-прежнему. Текла она так же, как те, и её не разбудило.

— Землю мою меряешь, мастер? — спросил с бочки Палёный.

— Шаги.

Я показал на пятую ветку.

— Эту не трогай.

— Эту завтра, — сказал Палёный. — Сегодня уж что. Тивик завтра с утра нюхнёт, и потянем.

— За ней может лежать такой же. И за тем ещё.

— Может, — согласился он. — А может, камень. Ты мне, мастер, скажи, где камень, а где огонь, я тебе сам щит дам. Не скажешь ведь.

Отсюда, из-за канавы, без щупа, я знал про его пятую ветку столько же, сколько он.

* * *

Копача понесли в лечебню на двери, снятой с чьей-то лачуги. Я пошёл следом. Лечебня была мне по дороге в корчму, если идти через Мокрую, а через Мокрую в корчму никто не ходит. Мальчишка пошёл со мной.

— Тивик! — сказал с бочки Палёный. — Верёвку мою оставь.

Тивик бросил верёвку и шагу не сбавил.

— Мастер, — сказал он мне на ходу, — а ты почему не тянешь? Крюком быстрее.

— Потому.

— Это не ответ. Это вот, — он показал ладонью вниз, — это пол, а не ответ. Ты скажи, почему.

— Вон почему. — Я кивнул вперёд, на дверь, на которой несли копача.

— Это не почему, — сказал Тивик. — Это кто.

До угла он шёл молча и смотрел на дверь.

— Три гроша в день, — сказал он потом. — И я ношу твои палки. И нюхаю. Я хорошо нюхаю, лучше всех на Горелом, спроси кого хочешь… Ну два с половиной.

Я снял с плеча моток и отдал ему. Тивик взвесил шнур в руках и повесил себе на шею.

— Палёному-то что скажешь? — спросил я.

— А что Палёный. Палёный за верёвку грош в день даёт, и то если ходка. Ты три. Три больше. — Он подумал. — И ты не тянешь. Мне тех двоих, что у Мейвы у печки лежат, хватило. Я их тоже держал. Три гроша с завтра. А сегодня?

— Сегодня ты чужую верёвку держал.

У угла, когда мы сворачивали от канавы, Палёный всё ещё смотрел нам вслед, и смотрел он на Тивика, а не на меня.

В лечебне Мейва только глянула на копача.

— Правый? — И сама себе ответила: — Правый. К печке его, к тем двоим.

На меня она посмотрела, только когда копача уложили.

— Ты-то здесь зачем?

— Видел.

— Видел, — повторила она и взялась за ножницы.

— Не режь, — сказал копач с лежака. — Рубаха одна.

— Рука у тебя тоже одна, — сказала Мейва и разрезала до плеча. — Не дёргайся. Тив, а ты чего тут? Сестра узнает, где ты бегаешь, сама тебе брови сбреет. Вторые.

— Я работаю, — сказал Тивик. — У мастера.

Я ушёл на кухню и сел к печке. Печка была натоплена, в кухне и так было не продохнуть, но я сидел и держал над ней ладони, пока не стало горячо, и ещё немного после этого.

Потом достал блокнот и открыл на Мейвиной странице, куда мы с ней за этим столом вписали всех, кого ей привозили горелыми с зимы. Обведена там была её строка. Везут их, как дождь пройдёт, и по двое, по трое, это она тогда сочла на пальцах сама. Рядом с её «как дождь пройдёт» я дописал: «Сера. Ветки».

Мейва зашла набрать воды и заглянула мне через плечо.

— Это ты про них?

— Про то, почему по двое.

— Ну и почему?

— После дождя треснутые воняют. Их по вони и находят. А треснутый, если его разбудить, будит соседей.

Она постояла с полным ковшом в руках.

— Им так и сказать?

— Скажи.

— Не послушают.

— Не послушают, — сказал я.

Она унесла ковш к печке, к троим, а я перевернул на чистую страницу.

Под Оленином мы за день свезли с огорода в старый карьер сорок с лишним снарядов и подняли их на воздух одной кучей.

От соседа сосед у нас тоже рвётся, если лежат плотно, на шаг, на два. Здесь достало за десять шагов, и с выбором. Я записал:

«Отклик. Проснулся один — будит текущих в десяти шагах. Те — своих.

Целый рядом лежит. Не откликается.

Дальше десяти не достаёт.

Гарь — десять шагов поперёк.

Будить издали — только одиночный. Только зная соседей».

Последнюю строку написал печатными, нажимая так, что продавил на следующий лист:

«СОСЕД ТЕЧЁТ — НЕ БУДИТЬ».

После дождя это скажет Тивиков нос. Про остальные дни я дописал ниже, мельче:

«А как узнать, течёт ли. Руками».

Потом перелистнул назад, к Орминой строке, где утром было написано «Что не снимется — будить издали, шнуром». Зачёркивать не стал. Дописал сбоку: «Сперва соседей».

У пятой ветки соседей не смотрел никто, и дальше неё по канаве я не ходил. Строка «Дальше десяти не достаёт» держалась на одной этой ветке: от четвёртой до неё четырнадцать шагов, и она не загорелась, а достаёт ли на двенадцать, я сегодня не видел. Тянуть её Палёный собирался завтра с утра. Поставит к шесту следующего, и тот встанет боком, потому что боком сподручней.

Глава 7. Шестая

Раскладывал я на мешке у валуна, с людской стороны межи. Щуп, Гартов серп вместо ножа, кисть, клинья, вешки. Шнур полагалось класть последним, справа, но шнур висел на шее у Тивика, а Тивика ещё не было.

Прибежал он, когда всё уже лежало по местам. Встал над мешком, отдышался и протянул ладонь.

— Три гроша. Вперёд.

— Ты ещё ничего не сделал.

— На Горелом вперёд платят. А то к вечеру бывает, что и некому.

Корчмарь с утра взял за угол два гроша, Тивику теперь три. Назавтра и на третье утро вышло так же.

Тивик сунул медь за щеку, сел на корточки и заговорил сквозь неё:

— Пятую тянули. Без меня, на рассвете…

Медь мешала, и он выплюнул её в кулак.

— По вчерашней ветке тянули, нюхать не надо было. Полыхнуло — и одна! Больше ничего. До четвёртой горелой четырнадцать, ты ж сам мерил.

— Тот, кто тянул?

— Живой. Лицом стоял. — Тивик глянул на меня сбоку. — Говорят, ты велел.

Четырнадцать шагов. Вечером я записал, что дальше десяти от горшка к горшку не достаёт, а сегодня на рассвете кто-то проверил это за меня крюком. Хорошо хоть лицом.

— А целая? С короной?

— Палёный трогать не велел. Себе, говорит, дороже. Пусть лежит, пока не поймём.

Тивик взял с мешка крайний клин и понюхал. Потом постучал им по валуну, проверяя, звонкий ли. Я шлёпнул его по руке. Клин упал на мешок, и я положил его обратно на место.

— За что? — Тивик тряс пальцами. — Я ж не взял. Я потрогать!

Я подровнял вешки, чтобы легли вровень.

— Ты скажи, за что, — сказал он, — и я больше не буду. А так буду.

Надел Ормы начинался за последними огородами Мокрой и полого сходил к ручью. Надел гонный: до плуга по нему прогнали овец. Пахали его один раз, прошлой осенью, и борозды под бурой травой ещё читались, хотя за зиму их оплыло. Первый круг шёл по самому краю, вдоль межи, ровный и глубокий. Мужик брал плугом столько, сколько тянула лошадь, и на углах не срезал. Второй начинался внутри первого, шёл по нижней стороне, над ручьём, и до угла не дошёл. Борозда шла, шла и кончалась ямой.

Яма была мелкая, заплывшая, а вокруг неё лежала серая плешь шагов в десять, такая же гарь, какие я вчера мерил на Горелом. От этой плеши тянулись другие, внахлёст, неровной лентой поперёк поля, и в каждой посередине была своя яма с черепками. Пять ям овечьих, пять овец по пять грошей у Гартова кума, и шестая — та, с бороздой.

Я сел на валун и долго не вставал. Тивик забрался рядом и стал вздыхать, сперва тихо, потом так, чтобы я слышал.

Ямы лежали двумя линиями, и нижняя, та, где яма с бороздой, отступала от верхней к ручью шага на четыре. Ниже ленты берег проседал в пологий спуск, и к воде сходили две старые колеи, затянутые дёрном. Брод. Кто-то когда-то не хотел, чтобы здесь переезжали ручей, и положил ленту поперёк подъезда, а овцы потом показали, где у него стояло.

Показали они не всё. От ямы до ямы в каждой линии на глаз выходило то три шага, то шесть, то девять, и ни разу ничего между. Так на даче сажают картошку по натянутому шнуру, отмеряя черенком лопаты. Здешний черенок — три шага, и там, где между ямами выходило длиннее, овцы прошли мимо. Пропуски можно было сосчитать отсюда, не сходя с валуна.

— Работаем, — сказал я.

— А мне чего?

— Сидеть. Потянет серой — скажешь.

* * *

К ленте я шёл щупом, и сорок шагов заняли у меня всё утро. Через каждые десять за мной вставала вешка, чтобы с валуна было видно, где пройдено.

Первая должна была лежать посередине между ямами, которые стояли в шести шагах одна от другой.

Я подполз туда по своему следу и стал колоть веером. На обычной глубине щуп не нашёл ничего. Колол ещё, сдвигаясь на ладонь, и было пусто, и я уже думал, что промахнулся и ряд здесь пропускает. Ставил тоже живой человек, мог и сбиться. Потом перехватил щуп ниже, у самой изоленты, и пустил глубже. На локте остриё стукнуло и соскользнуло вбок по круглому.

Овца ставит копыто в землю на ладонь, плуг берёт глубже, а до локтя не достают ни тот, ни другая. Вот почему гонный надел считали чистым.

Откапывать её пришлось дольше, чем потом снимать. Сбоку, тонкими слоями, серпом и пальцами, отбрасывая землю за спину, и когда из стенки показался обожжённый бок, я лежал в собственной канаве по плечи. Глазка, которым горшок чует живого, в стенке не было, глина шла гладкая, без подмазки. Оставалось дно, и я повёл кисть под него медленно, от края к середине. Земля под дном сидела плотно, щетина упиралась. «Жаровня», нажимная, без замка.

Шпилька вошла в крышку, я вынул пробку, и камень, малый, лёг в нагрудный карман. За первую Наставление записало мне десять выслуги и тут же открыло формуляр.

[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-Г]

Числится по описи: 12. Снято: 1. Уничтожено: 0.

Оставлено под запором: 0.

Недостача: 1. За смотрителем.

Буква была другая, чем на Гартовом поле, и число другое, двенадцать. Сколько из них лежит у Ормы, а сколько ещё где-то под той же буквой, канцелярия не сказала. В прошлый раз я поверил её числу на слово, и Гарт заплатил за это днём и людьми, которых зря созвал на вал.

Вторую надо было искать от ямы, на которой кончалась борозда, в трёх шагах в сторону брода. Там траву выели до самой земли круглым пятном, а посередине торчал колышек с обрывком верёвки. Козу здесь держали на привязи всю осень. Щуп нашёл горшок на две ладони под землёй, в шаге от колышка. Коза каждый день топталась прямо над ним. Но для «Жаровни» коза лёгкая.

На вторую ушло столько, что Тивик у валуна успел спросить, скоро ли обед, и спросить ещё раз. Под дном у неё было плотно, как у первой, и канцелярия дала те же десять.

— Ты что, знал? — крикнул Тивик, когда я поднял руку с камнем.

— Считал.

— Считал — это не знал! — Он подумал. — За «знал» больше платят.

Орма пришла с обедом, когда я сидел на валуне и пил воду. Горшок у неё был глиняный, обожжённый докрасна, с крышкой, и я смотрел на него, пока она не сняла крышку. Каша с салом.

— Пиши, — сказала она и поставила горшок на валун. — Обед. Грош, мне в зачёт.

— Сама пиши.

— Я не умею. Ты пиши.

Я записал, на её странице, где со вчера стояло «Подённо, в долг».

Пока я решал, говорить ли ей про козу, Тивик с набитым ртом всё рассказал. Орма выслушала стоя. К тому колышку козу всю осень водила она сама, утром туда, вечером назад. Я посмотрел ей на ноги и стал доедать.

Потом она пошла вдоль межи к огородам, где коза щипала на привязи у плетня, выдернула там колышек, намотала верёвку на руку и увела козу к себе во двор. Вернулась она одна и забрала пустой горшок.

После обеда Тивик понёс мне к ленте воды. Он шёл по моему следу, от вешки к вешке, как я велел, а у ленты свернул и пошёл по плешам, с одной на другую, а через траву между ними прыжком. У себя на Горелом он только так и ходил. Я положил щуп. Смотреть надо было ему под ноги, а я смотрел на кувшин. Он нёс его перед грудью, в обеих руках, как Гартов малец нёс мне по моему следу кружку, и донёс полный, не расплескав.

Я отпил, отдал ему кувшин и пошёл к его следам.

Между плешами он ступил шесть раз, и я прошёл щупом каждый след, вкруговую, с колен, не торопясь. Тивик стоял за спиной с кувшином и переминался.

— Ну нет же там ничего.

— Теперь нет.

Вчера на Горелом целый горшок лежал посреди горелого, и Тивик видел его ближе, чем я. Назад он пошёл по вешкам.

Третья лежала у самой воды, последней перед спуском к броду. Щуп нашёл её на обычной глубине. Я лёг рядом, на шаг, и повернул к ней левое ухо. Отсюда оно должно было слышать живой предмет, вторым звуком поверх своего.

В ухе звенел только мой старый звон, одиннадцатого года.

Глухой, подумал я, как тот под Гартовым валом, с мёртвым камнем, за который Даррох не платит. Я подвинулся на полшага. Зазвенело. Отполз на шаг — пропало. Справа, в трёх шагах, журчал ручей, а на сухом поле у Гарта ухо брало на целый шаг.

Бок открылся чистый, без глазка. Нажимная. Я взял кисть и повёл под дно, от края, как у прежних.

Щетина ушла в пустоту.

Под дном, где земля должна была подпирать горшок, была щель, ровная, в палец высотой, как под плинтусом, который плохо прибили. Горшок держался на стенках гнезда, и под ним что-то было, потому что пустота в земле сама не простоит.

Я перестал двигать рукой. Потом повёл кисть обратно, тем же путём, медленнее, чем вводил, и вынул.

Замок здесь несёт каждый шестой. По моему счёту эта была седьмая с тех пор, как я здесь, считая и Гартовы. Шестой, выходит, была та, из-под козы, и она обошлась без замка, так что счёт тут идёт не по порядку, а как выпадет. Наставление про щель знало столько же, сколько я, и замок у него в осмотре так и числился непроверенным.

Сначала найди замок, потом трогай датчик. Замок сидел там, в щели, и посмотреть на него можно было, только подняв горшок. А горшок, который стоит на таком замке, поднимают один раз.

Я воткнул над ней вешку с красной тряпкой, отполз своим следом и записал, где лежит и что под ней пусто.

— Чего встал? — крикнул Тивик. — Солнце ж ещё!

— Кошка нужна.

* * *

Бронзовщик кричал. Утро только началось, горн у него в глубине лавки едва тлел, перекрикивать было некого, но он кричал всё равно, и пальцы у него были зелёные до вторых суставов.

— Палёного верёвочник! — закричал он с порога, едва увидел Тивика. — Копачам не продаю! Пошёл!

— Я не Палёного, — сказал Тивик. — Я теперь мастера.

— Знаю я ваших мастеров! Крюк ему на шест, да подешевле, а через седмицу ко мне же вдова с этим крюком: купи назад, хоронить не на что. Не продаю!

— Мне кошку, — сказал я. — Бронзовую. Три лапы, кольцо под шнур.

Он замолчал, впервые с тех пор, как мы вошли.

— Бронзовую…

— И нож. Тоже бронзовый.

— Копач железную берёт, — сказал бронзовщик, уже тише. — Железо дешевле, а ему всё одно. Он к горшку с железом идёт и с железом от него бежит, если успеет. Кто бронзу берёт, тот на Полосу берёт.

Он полез под прилавок и вытащил кошку, тёмную, в зелёных пятнах, с загнутыми лапами и кольцом на хвосте. Весу в ней было полфунта. Я повесил её за кольцо на палец и щёлкнул ногтем по каждой лапе. Лапы ответили одинаково, ровно и долго. Если в литье трещина или пустота, лапа отвечает коротко и дребезжит.

— Четыре щита, — сказал бронзовщик и посмотрел на мой палец.

Я щёлкнул ещё раз, по кольцу, и послушал кольцо.

— Ладно! — Он махнул зелёной рукой. — Три. И двенадцать грошей. Меньше не проси, себе в убыток.

Тивик набрал воздуху торговаться и так с ним и остался.

Нож бронзовщик отдал за щит, без крика. Лезвие на ногте брало, и Гартов серп теперь можно было возвращать.

На улице Тивик догнал меня и пошёл рядом, заглядывая снизу.

— Грош мне.

— За что?

— Я рядом стоял. Это тоже торг! Он при мне сбавил. Без меня бы не сбавил.

— Он при мне сбавил.

— При нас! — сказал Тивик. — Я ж молчал. Ты знаешь, как мне молчать? Вот за это и грош.

Я дал ему грош. Он попробовал его на зуб и спрятал за щеку.

Остаток дня ушёл на тех, кто лежал вокруг красной вешки. После Горелого у меня печатными записано, что рядом с текущим издали не будят — треснутый сосед проснётся следом.

По ленте выходило, что в десяти шагах от третьей лежат четверо. Двое выше по склону и двое ниже, вразбежку. Снимать их всех ради одной было долго, а мне хватало знать, целые они или текут.

Все четверо нашлись под щупом там, где им полагалось по ленте. Тивик шёл за мной по вешкам и у каждого опускался на четвереньки и нюхал, вытянув шею, не сходя со следа.

— Сухо, — сказал он, когда поднялся. — Был бы дождь, сказал бы вернее. Сейчас не воняет.

Дальше он говорил то же самое, только короче, а у последнего переступил со следа на полшага в сторону, чтобы ветер шёл ему в нос, и сказал: «Нет».

На сухую погоду оставались руки. У каждого я снимал дёрн до плеча горшка и вёл пальцами по глине кругом, потом по шву под крышкой, как дома вёл по шву на трубе, когда искал, где сочится. Трещину в обожжённой глине палец находит прежде глаза, спотыкается о волосок. Глина у всех была целая, шов сухой и плотный, и я записал каждого, с местом, и обвёл.

Потом вернулся к последнему и прошёл щупом Тивиков след на полшага в сторону. Тивик смотрел, как я колю, и сам отступил на вешку.

Я устал, а усталым у предмета не работают, и рывок остался на утро. Солнце уже висело над огородами Мокрой.

* * *

Утром я пошёл к третьей один, со шнуром на плече и кошкой в руке. Лёг у раскопа, на свой прежний след, и завёл одну лапу под край горшка, туда, где бок уходил в землю. Завёл и не потянул. Кошка легла на край всей тяжестью, и горшок под ней остался как был. Потом я поднялся и пошёл назад своим следом, по вешкам, разматывая шнур с локтя в траву. Шестьдесят шагов вышли у валуна с запасом в локоть.

Тивик сидел за валуном с рассвета, как я велел, и колени у него были мокрые от росы.

— Голову ниже, — сказал я и сел рядом.

Я выбрал слабину и намотал конец на кулак. Тивик смотрел не на шнур, а на меня.

Рванул я коротко, всей спиной.

Шнур дёрнулся и ослаб, и там, у воды, что-то глухо ткнулось в землю. Больше ничего. Ни огня, ни звука. На ручье плеснула рыба.

Я посмотрел на «Восток».

— Всё? — шёпотом спросил Тивик.

— Ждём.

— Сколько?

— Четверть свечи.

Он посидел, поковырял ногтем мох на валуне.

— Давай полчетверти. Тихо же.

— Четверть.

— Ну полчетверти и ещё чуть-чуть… Мастер! Тихо же!

— Четверть.

— Тогда я одним глазом погляжу.

— Голову ниже.

Он лёг щекой на мокрую траву и начал считать на пальцах, сбивался и начинал сначала. Я смотрел на секундную стрелку и дышал ровно, потому что, если дышать неровно, четверть тянется вдвое.

Четверть вышла. Тивик поднял голову.

— Всё!

— Ещё одна.

— Ты ж сказал — четверть! Я считал!

— После отказа их две.

Он лёг обратно и начал считать заново, с одного. Вторая четверть прошла так же, и только потом я пошёл, один, тем же следом, вдоль собственного шнура.

Горшок лежал на боку, вывернутый из гнезда на полкорпуса, и кошка торчала из-под него лапой вверх. Крышка была на месте. Из дырки посередине дна свисал обрывок нити, серой, в конский волос, лохматый на конце. Второй обрывок торчал со дна гнезда, от глиняного колышка. Порвалась нить не сейчас: концы были бурые, в земле. Я тронул её бронзовым ножом. Нить расползлась, как нитка от чайного пакетика, если его забыть в кружке на ночь.

Восемьдесят лет она держала, потом сгнила, и никто об этом не знал, и я не знал.

Я запер крышку шпилькой и вынул из-под пробки тёплый камень.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Замок: на снятие. Сорван.

Предмет обезврежен. Выслуга: 10.

Сорвал, по бумаге, я. Гниль канцелярия в строку не вписала. Я отцепил кошку и пошёл назад.

— Гнилая? — крикнул Тивик ещё издали. Он уже стоял. — Так руками бы! Ещё вчера бы руками!

— Руками — это когда знаешь, что гнилая.

— А как знать?

— Кошкой.

Шнур остался лежать вдоль следа, от валуна до раскопа, потому что после обеда мне было идти по этому следу к соседям, а шнур в траве видно лучше, чем вешки. Я опустил камень в нагрудный карман, к прежним и к изоленте, и мы пошли в город.

* * *

Даррох прикладывал камни к щеке и каждый держал дольше, чем в прошлые разы, а когда все три оказались тёплыми, пометил их резцом и записал в книгу. Перед тем как сыпать медь, он подышал на гирьку «щит» и протёр её рукавом.

Серебра у него, как всегда к весне, на всё не хватило, и шесть щитов он выдал монетой, а три стал сыпать медью на весы, щит за щитом, и каждый раз коромысло вставало чуть мимо метки, всё в ту же сторону.

Тивик стоял у меня под локтем и смотрел на чашу.

— Писарь! — сказал он. — Не по метке!

Даррох поднял на него глаза.

— С позволения сказать, юноша, весы коронные.

— Весы-то коронные. А палец чей?

Мизинец Дарроха лежал на краю чаши, на самом ободке, легко, без нажима. Я у этих весов стоял в третий раз и все три раза смотрел на коромысло. Даррох посмотрел на свой мизинец и не убрал его.

— Мастер, — сказал он мне, — ваш мальчик?

— Со мной.

— Хороший мальчик. Глазастый. — Он ссыпал медь в мешочек и положил его передо мной вместе с распиской. — Такие, с позволения сказать, бегают. Ищи потом.

Я взял мешочек, расписку и Тивика за ворот и вышел.

На крыльце Тивик вывернулся.

— Шесть грошей! — Он тыкал пальцем назад, в дверь. — С каждого по два! Ты видел?

— Видел.

— И что?

— Пока ничего.