Проклятие рода: Авелин

Мы с Джоан потрясенно переглянулись. В её глазах застыл немой ужас. Я открыла рот, чтобы задать вопрос, но Джоан опередила меня. Материнское сердце заговорило в ней быстрее, чем страх перед магом.

— Что за немыслимые вещи ты говоришь, Балдрик?! — воскликнула она, подавшись вперед. — Какое еще проклятие? Моя Авелин проклята? О чем ты говоришь?!

Балдрик медленно и сурово кивнул, не сводя глаз с перепуганной женщины:

— Я говорю лишь суровую правду, Джоан. Твоя дочь отмечена тьмой. И печать эта лежит на ней уже давно.

Лицо Джоан сделалось мертвенно-бледным.

— Как такое возможно?! — выдохнула она с надрывом, судорожно прижимая руку к груди. — Кто посмел сотворить подобное? Кто проклял мою девочку?

Балдрик ничего не ответил сразу. Он лишь тяжело посмотрел на неё, а затем перевел пронзительный взгляд на меня.

Я судорожно сглотнула, но заставила себя выпрямиться под его взглядом.

— И я... я тоже проклята? — тихо спросила я.

— Да, — кивнул он без тени жалости. — Как и все женщины в твоем роду.

Он постучал костлявым пальцем по дубовому столу, чеканя каждое слово:

— Но проклятие это настигает не всех, а лишь тех, кому передался Дар. Колдовская мощь в вашем роду пробуждается не в каждой женщине — магия являет себя лишь спустя поколения. Лишь изредка на свет появляется та, в чьих жилах течет древняя сила. Та, чьи волосы отливают огнем. Это ваше благословение... и ваша метка.

Я невольно потянулась рукой к своим волосам. Рыжим. Как и у моей прабабушки, и у истинной Авелин, в чьем теле сейчас была заперта я. Значит, моя мама и бабушка были обычными людьми, лишенными магии, поэтому они ничего не знали о проклятии. А на мне древняя кровь заявила о себе.

— А кто проклял нас? — спросила я, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Кто это сделал?

Балдрик недовольно поджал губы и, прищурившись, взглянул на Джоан. В его глазах читался суровый укор — он явно искал ответ в ней. Он был уверен: мать знает.

Под этим тяжелым, испытывающим взглядом колдуна Джоан сжалась. Она отчаянно замотала головой:

— Не смотри на меня так! Видит Бог, я не знаю, кто желал зла моей дочери!

— Знаешь, — жестко перебил её Балдрик. — Быть может, ты не называла это проклятием, но тебе прекрасно известно, откуда пришла беда. Её проклял тот, чей гнев вы на себя навлекли. Тот, кто одной крови с её покойным мужем.

Эти слова оглушили Джоан. В её глазах вспыхнула страшная догадка. В отчаянии покачав головой, она прижала ладони к побледневшему лицу:

— Этого не может быть... Неужели он? Но разве под силу обычному человеку, не наделенному Даром, наложить проклятие? Одним лишь злым словом?

Она говорила это не нам, а скорее самой себе, всё еще отказываясь верить в страшную истину.

Балдрик тяжело вздохнул, положил обе руки на набалдашник своей трости и, склонив голову, произнес:

— Слово, брошенное в великой злобе или в безмерном горе, порой разит сильнее любого заклятия. Ведь кровь взывает к крови. Но в тот день этому проклятию послужили не только слова, но и магия.

Он устремил на неё строгий взгляд:

— Вспомни, Джоан. Тот день, когда Эдмунда предавали земле. В видении я отчетливо видел могилу, похороны. А рядом стояла заплаканная Авелин. Что там произошло?

Внезапно воздух в комнате показался мне раскаленным. Грудь сдавило ледяным обручем, да так сильно, что я пошатнулась.

Это была не моя боль. Она накатила изнутри темной, удушливой волной — чужая, но такая острая, что у меня потемнело в глазах. Я физически почувствовала, как душа настоящей Авелин внутри меня сжалась в комок от невыносимой муки.

Осознание вины — жгучее, разъедающее — ударило по мне. Это она, та Авелин, сейчас умирала от горя внутри моего тела. Она слышала правду. Она поняла, что стала причиной проклятия своего рода.

Я судорожно схватилась рукой за горло, словно пытаясь ослабить невидимую удавку, а другую руку прижала к сердцу, которое колотилось так, что готово было проломить ребра. Я сгорбилась, хватая ртом воздух, силясь удержать в груди рвущийся наружу крик отчаяния. Глаза мгновенно наполнились горячими слезами, которые я не могла остановить.

Джоан, уже открывшая было рот, чтобы ответить Балдрику, осеклась. Увидев мое побелевшее лицо и трясущиеся плечи, она тут же оказалась рядом. Её теплая ладонь крепко легла мне на спину.

— Что с тобой, дитя мое? — с испугом воскликнула она, заглядывая мне в лицо. — Что случилось? Тебе плохо?

Я замотала головой, не в силах сразу заговорить.

— Ничего... — с трудом прохрипела я, глотая слезы. — Это Авелин... Это она.

Я подняла на Джоан мокрые глаза:

— Это не я плачу, Джоан... Это её боль. Ей так больно сейчас, что сердце разрывается... Она всё слышит. Она винит себя. Боже, как же ей больно!

От моих слов лицо Джоан исказилось, она сама едва устояла на ногах, прижав дрожащую руку к губам. Ей стало жутко от осознания того, что страдающая душа её дочери сейчас была так близко — и так недосягаема.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием.

Но я понимала: нельзя поддаваться слабости. Мы здесь не для того, чтобы оплакивать прошлое, а чтобы спасти будущее.

Неимоверным усилием воли я сделала глубокий, дрожащий вдох и резко выпрямилась, сбрасывая оцепенение. Тыльной стороной ладони я жестко вытерла слезы со щек.

— Ничего, — твердо сказала я, глядя Джоан прямо в глаза, хотя голос мой всё еще дрожал. — Продолжайте, Джоан. Мы ведь за этим сюда пришли. Не останавливайтесь. Говорите всё до конца.

Балдрик всё это время молча наблюдал за моим состоянием. Удостоверившись, что я овладела собой, он вновь обратился к матери:

— Джоан! Ты не дала ответа. Помнишь ли ты похороны Эдмунда?

При упоминании имени зятя Джоан вздрогнула.

— Как не помнить... Страшный был день. Небо черное, непроглядный ливень...

— Говори же! — рявкнул Балдрик, ударив тростью об пол. — Кто был там? Что произошло у могилы?

Джоан бессильно опустила руки. Её взгляд затуманился, обратившись к прошлому.

— Его дядя... лорд Дарси, — прошептала она. — Он заменил Эдмунду отца, когда тот осиротел. Человек знатный, властный... Но этому союзу он воспротивился с самого начала.

Лицо Джоан исказилось от давнего страха и горечи:

— Он возненавидел Авелин с первого же взгляда. Не знаю откуда, но он подозревал, что в ней кроется тьма, что она наделена дьявольским даром. Твердил, что Эдмунд, наследник древнего рода, не должен марать кровь связью с... — она осеклась.

— ...ведьмой? — закончил за неё Балдрик.

Джоан опустила глаза:

— Да. Он был убежден, что она околдовала его племянника.

— И что случилось на церковном дворе? — жестко спросил старик.

Джоан закрыла лицо руками, её плечи содрогнулись:

— Когда гроб опускали в могилу... Дарси обезумел от горя. Схватив горсть сырой земли у края могилы, он набросился на Авелин и бросил её прямо в неё. В исступлении кричал при всех, что это она его погубила. Что она выпила его жизнь своим колдовством.

Я слушала, затаив дыхание. Перед глазами живо вставала эта мрачная картина: старый церковный двор, проливной дождь, разверстая могила и обезумевший лорд, проклинающий молодую вдову.

— И тогда он произнес те слова, — прошептала Джоан, раскачиваясь из стороны в сторону. — В слепой ярости, глядя ей прямо в глаза, он бросил: «Я всему свету явлю, кто ты есть! Исчадие ада! Будь проклята — и ты, и весь твой род до скончания веков! Не знать вам покоя на этой земле, как мне более не суждено увидеть моего сына!»

Балдрик понимающе, но мрачно кивнул.

— С того самого дня Дарси сделался словно одержимый, — продолжила Джоан, утирая слезы. — Он открыл на Авелин настоящую охоту. Клялся, что, едва найдет доказательства, собственноручно предаст её огню. От Клары он отрекся, назвав малютку исчадием ада... Благо, последние два месяца его нет в городе. Соседи болтают, будто он окончательно переехал во Францию. Вероятно, осознав, что Авелин не покидает безопасных стен дома, он бросил свою безумную затею. Должно быть, отчаялся найти хоть что-то и наконец понял, что она чиста перед ним. Мы с Авелин только-только вздохнули с облегчением, как нагрянула новая напасть.

— Так вот оно что, — тихо, но веско произнес Балдрик. — Потому твоя дочь и перестала приходить ко мне? Оставила обучение, спрятала свой дар?

Джоан виновато кивнула, глотая слезы:

— Она испугалась. Знала: малейшая ошибка, малейшая искра силы — и Дарси погубит нас всех.

Балдрик посмотрел на неё с суровой укоризной:

— Джоан, Джоан... Зачем же ты утаила это от меня? Я мог бы воздвигнуть защиту, уберечь её, прежде чем эти слова отравили вашу кровь.

В этот момент я, не в силах больше молчать, вмешалась в разговор:

— Мастер Балдрик, это всё ужасно... Но вы знаете, как снять это проклятие сейчас? Есть ли способ?

Колдун медленно покачал головой:

— Нет, дитя. Я не знаю, как разрушить его. Слова Дарси, брошенные над открытой могилой в час великой скорби, обрели силу нерушимого закона. Проклятие уже пустило корни в вашем роду, стало ядом в самой вашей крови.

— А в чем именно оно заключается? — спросила я, пытаясь понять его логику. — Вы сказали, что весь род несчастен. Но я... доподлинно ничего не знаю о своей прабабушке. Помню её лишь смутно, из раннего детства. Но моя бабушка и мама жили обычной, счастливой жизнью...

Балдрик посмотрел на меня с мрачной решимостью:

— Природа этого проклятия безжалостна: женщины вашего рода, отмеченные Даром, никогда не познают счастья в любви. Стоит любой из вас вступить в брак, и не пройдет трех лет, как смерть заберет её супруга.

У меня перехватило дыхание. Три года. Ровно столько прожила настоящая Авелин со своим Эдмундом. Значит, после похорон лорд обрек каждую одаренную из нашего рода на ту же участь — скорое и неминуемое вдовство.

— И так будет из поколения в поколение, — продолжал старик, — пока вы не закроете свои сердца для любви. Но есть и другая часть этой кары. В вашем роду более не суждено рождаться мужчинам. А если мальчик и появится на свет, его жизнь угаснет до исхода третьего дня. Отныне лишь дочери будут нести бремя вашего обреченного рода.

Меня словно током ударило. Память мгновенно воскресила обрывки семейных историй.

Я вспомнила свою бабушку, маму моей мамы. У неё был муж — мой дед, — и они прожили долгую жизнь. У неё родился сын, который и по сей день жив и здоров.

Мой отец жив, они с мамой счастливы. И у меня есть брат Даниэль! Он тоже жив и совершенно здоров.

Значит, проклятие действительно бьет только через поколение! Мама и бабушка были «чистыми», лишенными магии, оттого у них рождались мальчики, а их мужья не умирали так рано.

А вот прабабушка... Та самая Авелин.

В голове зазвучал давний рассказ бабушки: «Твоя прабабушка была такой несчастной, Авелин. Она овдовела совсем молодой, когда мне едва исполнилось два года. Мой отец сгорел от лихорадки...»

Всё сходилось. Прабабушка была ведьмой. Она потеряла мужа через три года брака. И у неё родилась только одна дочь — моя бабушка.

Значит, теперь очередь дошла до меня. Я — следующая.

— Боже мой... — прошептала я, закрывая рот рукой.

Балдрик понимающе кивнул, глядя на меня с тяжелым сочувствием.

Я не выдержала. Нервы были натянуты как струна.

— И что теперь будет? — выпалила я, чувствуя, как срывается голос. — Как снять это проклятие? Ведь... если не разрушить его, то я тоже обречена! Я не хочу нести такую боль. Я не хочу хоронить любимых!

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и продолжила, глядя то на колдуна, то на Джоан:

— Уму непостижимо, что до моего времени ни одна из женщин нашего рода не догадалась об этом. Ни одна из ведьм не поняла, что над ними висит проклятие. Но я не поступлю так, как они. Я не смирюсь. Теперь, зная, что мой род проклят, я просто не имею права связывать свою судьбу с кем бы то ни было, пока не исправлю это.

В разговор с явной тревогой вмешалась Джоан:

— У тебя есть возлюбленный? Там, в твоем веке?

Я лишь отрицательно мотнула головой и коротко ответила:

— Нет.

Джоан облегченно выдохнула, но Балдрик, глухо кашлянув, тяжело поднялся со своего места. В глубокой задумчивости он медленно прошелся по комнате, мерно постукивая тростью по деревянным половицам. Затем остановился, обернулся ко мне и признался прямо:

— Пока я не знаю, как рассеять эти чары. На это мне потребуется время. Придется обратиться к древним фолиантам и воззвать за ответами к духам.

Он выдержал паузу и добавил:

— Существует, разумеется, один путь — самый верный. Тот, кто наложил проклятие, должен сам отречься от своих слов. Даровать прощение.

Я горько усмехнулась.

— Но, — сурово продолжил колдун, — судя по тому, что поведала Джоан, лорд Дарси скорее расстанется с жизнью, нежели пощадит «ведьму». К тому же мы не вправе выдавать тайну истинной Авелин. Стоит нам явиться к нему за прощением, как он лишь убедится в своей правоте, и тогда костра нам не избежать. А значит, этот путь для нас закрыт.

Балдрик вернулся к столу и посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом:

— Нам предстоит найти иной выход. И я предвижу, что путь этот будет полон опасностей. Однако есть у меня на сегодня для тебя и добрые вести.

Я вопросительно подняла брови.

— У меня есть догадки, как нам отыскать Камни Душ, — задумчиво произнес он. — И я знаю, что нам для этого потребуется. Но не сегодня. Возвращайся завтра, и я расскажу, что именно нужно подготовить для этих поисков.

Я почувствовала, как внутри загорается искорка надежды. Хоть известие о проклятии легло на сердце тяжким грузом, слова Балдрика о кристаллах немного развеяли мрак. Если я найду их... возможно, я смогу исправить всё. И судьбу Авелин, и свою собственную, и спасти подруг.

Старик выразительно откашлялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ступайте, — коротко бросил он. — Но завтра будь здесь рано, Авелин. С первыми лучами.

Я растерянно посмотрела на него, потом перевела взгляд на Джоан. Во мне боролись облегчение от того, что тяжелый разговор окончен, и разочарование. Я ожидала... ну, не знаю, уроков? Заклинаний? Взмахов палочкой?

— А вы не будете меня ничему учить сегодня? — спросила я с ноткой возмущения и обиды в голосе. — Это всё?

Балдрик опустил голову, пряча лицо, но я отчетливо услышала его глухое хмыканье — он явно прятал усмешку, забавляясь моей нетерпеливостью. Затем он поднял на меня глаза, в которых плясали веселые искорки:

— На сегодня с тебя хватит потрясений. Мне нужно время, чтобы изучить природу твоего проклятия и свериться со звездами.

Он сделал паузу и указал узловатым пальцем на дубовый стол, где лежал огромный фолиант:

— Но терять время не следует. Возьми эту книгу с собой. И приступай к изучению с первой же страницы.

Я подошла к столу и с усилием подняла том. Он был невероятно тяжелым, словно высеченным из камня, а не сшитым из пергамента. Кожаный переплет хранил тепло чужих рук.

Я наугад приоткрыла книгу. Страницы были испещрены странными, витиеватыми символами — точно такими же, какие я видела в гримуаре из сундука в XXI веке. Но сейчас, как и тогда, они казались мне просто красивым, но бессмысленным узором.

— Но здесь же ничего не понятно! — воскликнула я, поднимая на колдуна растерянный взгляд. — Эти символы... я не умею их читать. Как я пойму смысл?

Балдрик усмехнулся:

— А разве в своем мире ты постигала суть одними лишь глазами? Нет. Ты ведьма, Авелин. Древняя магия течет в твоих жилах.

Он легко коснулся пальцем лба:

— Истинная сила кроется в вере и намерении. Не пытайся понять умом, читай сердцем. Откройся каждому знаку, и они сами заговорят с тобой. Ступай. А завтра на рассвете я испытаю твои знания.

Спорить было бесполезно. Старик знал, о чем говорит. Я поудобнее перехватила увесистый том, кивнула ему на прощание и, поблагодарив за помощь, вышла вслед за Джоан под моросящий дождь.

Всю обратную дорогу в повозке мы молчали. Джоан задумчиво смотрела на проплывающий мимо серый лес, а я сидела, крепко прижимая к груди фолиант. Мне не терпелось поскорее остаться одной, открыть его и узнать, какие тайны скрыты под этой тяжелой кожаной обложкой.

Когда мы наконец добрались до усадьбы, Джоан повернулась ко мне:

— Я вижу, Авелин, в тебе горит жажда знаний. Ступай же в свои покои. Об ужине не тревожься — я велю Марте подать еду прямо тебе в спальню.

Я была искренне благодарна ей за это понимание.

— Спасибо, Джоан, — ответила я с теплой улыбкой. — Это было бы очень кстати. Я хочу начать как можно скорее... Чтобы вернуть всё на свои места и исправить то, что сломано.

Джоан ничего не ответила, лишь печально улыбнулась и быстрыми шагами направилась в детскую, к Кларе.

Я же, подхватив книгу, поднялась к себе. Первым делом я опустила тяжелый фолиант на кровать и принялась расшнуровывать влажное от дождя платье. Но всё было безуспешно — мне вновь отчаянно требовалась помощь с этой чертовской шнуровкой.

И в эту секунду, к моему счастью, в дверь постучали. Это была Марта. В руках она держала медный кувшин и глубокую чашу для умывания.

— Не желаете ли освежиться с дороги, госпожа? — спросила она, почтительно поклонившись.

Я вопросительно взглянула на неё — вечно забывая, что здесь нет водопровода.

— Да, Марта, спасибо, — кивнула я, подходя к ней. — И заодно помоги мне с платьем.

Служанка ловко освободила меня от тяжелой влажной ткани, а затем полила мне на руки теплую воду из кувшина, пока я смывала дорожную грязь. Освежившись, я вытерла лицо и руки грубым льняным полотенцем.

— Прикажете подавать ужин сейчас? — спросила Марта.

— Нет. Я поем чуть позже. Я сама дам знать, когда проголодаюсь, — ответила я, мягко выпроваживая её.

Она покорно кивнула и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Переодевшись в уютное, более легкое домашнее платье, я забралась на кровать. Положив перед собой огромный том, я с трепетом откинула тяжелую обложку.

Страницы были испещрены странными фигурами, символами и иероглифами. Настоящий хаос из чернил.

Я сосредоточилась, стараясь взять себя в руки, и пристально уставилась в текст. Но в голове всё путалось, символы плясали перед глазами, смысл ускользал. В горле внезапно пересохло от волнения.

Я встала, налила воды из кувшина на прикроватном столике и жадно выпила, чувствуя, как прохладная влага немного снимает напряжение.

«Может, стоило сначала поесть? — промелькнула мысль. — Я ведь даже не обедала. Нет, я не голодна. Сначала дело».

Я вновь села за книгу.

«Я — ведьма. Это моя кровь. Я должна понять», — твердила я себе как мантру.

И вдруг... строчки дрогнули. Одна за другой они начали проясняться. Бессмысленные крючки превращались в понятные слова, словно невидимый переводчик шептал их смысл прямо мне в разум.

Я жадно начала читать.

Первые страницы были посвящены основам: свойства трав, простые настои, природа магических потоков. Дальше шли уроки приготовления зелий — подробные рецепты, описания действий и, что самое важное, побочные эффекты.

«Всё, что нужно для настоящего колдовства», — подумала я с восхищением.

Искушение пролистать сразу до мощных заклинаний было велико, но я одернула себя. Балдрика не обманешь. Если он спросит меня про основы, а я буду знать только верхушки, он сразу поймет, что я схитрила. Мне предстояло изучать всё по порядку, страница за страницей, шаг за шагом.

Я углубилась в чтение. Текст был невероятно плотным, без привычных абзацев и отступов. Как человеку, которому не раз приходилось возиться с версткой пухлых рукописей и подгонять поля для печати, мне сразу стал ясен масштаб: одна страница этого убористого древнего гримуара легко вместила бы в себя три, а то и четыре страницы стандартного печатного текста.

Я очнулась только тогда, когда поняла, что буквы расплываются во мраке. В комнате сгустились сумерки. Я встала и зажгла несколько свечей, расставив их вокруг кровати.

Работа продолжилась. Я выучила пару несложных заклинаний, но вот рецепты зелий давались с трудом — столько ингредиентов, столько нюансов! Запомнить всё казалось невозможным.

Вскоре я почувствовала, что глаза слипаются, а под веками словно песка насыпали.

— Хватит на сегодня, — прошептала я.

Я с трудом закрыла тяжелый фолиант и убрала его в платяной шкаф, подальше от чужих глаз.

Подойдя к зеркалу, я устало взглянула на свое отражение.

И в то же мгновение отражение изменилось. Оттуда на меня смотрела не я — на меня смотрела истинная Авелин.

В её взгляде таилась светлая грусть, смягченная теплой, понимающей улыбкой.

— Тяжело ли это испытание? — прозвучал её тихий, мелодичный голос. — Утешься. Эта ноша гнетет лишь поначалу. В свое время я с таким же трудом делала первые шаги на этом пути. Но если помыслы твои чисты, а дух непреклонен — перед тобой не устоит ни одна преграда. Я вижу твою душу, я разделяю твою скорбь... Отныне мы пройдем сквозь это рука об руку.

Я молча смотрела на неё, а затем слабо улыбнулась:

— Спасибо. Ты очень сильная, Авелин. Я это чувствую.

Воцарилась недолгая тишина.

— Слушай... — начала я осторожно. — Мне очень жаль Эдмунда. Жаль, что всё так сложилось. Ты ведь слышала наш разговор про...

— Проклятие? — подхватила она, и голос её дрогнул, надломившись от горя. — Слышала. И сердце мое разрывается от боли. По моей вине наш род обречен на страдания. Из-за меня он познал столько горя... И теперь ты. Выходит, прав был лорд Дарси. Я погубила Эдмунда. Любовь моя стала ему погибелью.

— Нет! — горячо перебила я. — Нет, Авелин, что ты такое говоришь!

Я подошла к зеркалу вплотную.

— Дарси не понимал, что творит! В нем говорила слепая ярость. Да, он потерял близкого, но это не дает ему права обвинять тебя. Такой была судьба Эдмунда, и никто, слышишь, никто не хотел этого!

Авелин слушала, опустив глаза.

— Поверь мне, — продолжила я мягче. — Эдмунду там, на небесах, сейчас очень больно видеть, как ты истязаешь себя. Он любил тебя. И он уж точно не хотел бы, чтобы ты винила себя в его смерти. Ты не убийца, Авелин. Ты жертва обстоятельств. И мы обязательно всё исправим.

Наш разговор с отражением прервал робкий стук в дверь.

Я отпрянула от зеркала.

— Войдите.

Дверь отворилась, и на пороге появилась Джоан. На руках она бережно держала маленькую Клару.

— Ты не проголодалась, Авелин? — с мягкой заботой произнесла она. — Голод — скверный помощник в делах. Тебе необходимо подкрепить силы, чтоб разум был острее.

Я молча подошла к двери. Взгляд мой упал на Клару.

Заметив меня, малышка вдруг оживилась. Она издала радостный, гукающий звучок, и её глазки наполнились таким чистым детским счастьем, что у меня защемило сердце. Невольно она потянула ко мне свои крошечные ручки, требуя внимания.

Я не удержалась. Расплывшись в улыбке, я осторожно взяла её на руки, прижимая к себе теплый сверток.

Джоан смотрела на нас со странной смесью чувств: в её взгляде читалась глубокая печаль, но губы тронула светлая улыбка.

— Хорошо, Джоан, — тихо сказала я, покачивая малышку. — Если у вас есть хозяйственные заботы, идите. Я останусь с ней. Пусть Марта поднимет ужин, а до тех пор я побуду с Кларой.

Джоан благодарно кивнула:

— Я уже покормила её. Но моей внучке необходимо побыть рядом с матерью. Душа её тянется к тебе. Хорошо, я пойду к Марте и отдам распоряжения.

Джоан вышла, тихо прикрыв дверь и оставив нас наедине.

Клара была изумительным ребенком — спокойным, умиротворенным. Она смотрела на меня своими умными глазками, крепко хватала меня за палец и что-то лепетала на своем младенческом языке. Я провела с ней время до самого ужина, чувствуя, как постепенно уходит напряжение этого тяжелого дня. Когда Джоан вернулась, чтобы уложить малютку в колыбель, Клара уже мирно посапывала у меня на руках.