Проклятие рода: Авелин

Сердце мучительно сжалось от увиденного. Я рванулась вперед, чтобы коснуться рукой стекла, словно могла через него дотянуться до них, растолкать, помочь... Но стоило мне только протянуть руку, как видение дрогнуло и исчезло. Из темной, клубящейся глубины на меня снова смотрело лишь моё собственное, испуганное отражение.

Я резко вскочила на ноги, развернулась к колдуну и, едва сдерживая панику, выпалила:

— Что с ними?! Что происходит? Почему они всё еще без сознания? Почему они не проснулись?!

Колдун ответил не сразу. Он медленно прошелся по комнате, тяжело постукивая тростью, словно собираясь с мыслями. Затем он остановился прямо передо мной и посмотрел мне в глаза своим темным, пронзительным взглядом.

— Они не проснулись, потому что их там нет, — произнес он глухо. — Души их перенеслись в наш век. Вместе с тобой.

— Что?.. — только и выдохнула я.

— Камни Душ, — продолжил он, не давая мне опомниться. — Те самые кристаллы, с которыми вы проводили ритуал. Каждый камень забрал одну душу. Четыре камня — четыре души.

Он поднял костлявый палец и указал на мою грудь, туда, где под тяжелым платьем висел медальон:

— А пятый камень связан с амулетом, что на твоей шее.

— Значит, они так же, как и я, вселились в кого-то здесь? — быстро спросила я, лихорадочно пытаясь выстроить логическую цепочку. — Но если так, то где тогда мое тело? Ведь я тоже переселилась только душой!

Колдун тяжело вздохнул и покачал головой, всем своим видом показывая: «Как же нелегко будет ей всё это объяснить». Он явно осознавал всю глубину и смертельную опасность ситуации, в которой я оказалась.

— Нам здесь более делать нечего, — наконец произнес он, поднимая взгляд. — Вернемся наверх.

Сказав это, он грузно развернулся и двинулся к деревянной лестнице. Мы с Джоан молча последовали за ним.

Вернувшись в главную комнату, Балдрик устало опустился в своё кресло и жестом велел нам тоже сесть.

— Слушайте меня внимательно, — начал он.

Я сидела на самом краю стула, сцепив пальцы в замок так сильно, что хрустнули суставы. Всё моё внимание, каждая клеточка моего тела были сосредоточены на словах старика.

Колдун прокашлялся и заговорил глухим, серьезным голосом:

— Души твоих подруг заточены, — произнес он. — Камни Душ поглотили их сущность. Поскольку эти девушки не принадлежат к магическому роду и в их жилах не течет истинная магия, древние артефакты оказались сильнее их воли. Камни забрали их души, утянув за собой в наше время — туда, откуда сами берут свое начало.

Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное.

— Сейчас они сокрыты внутри кристаллов. Где именно находятся эти камни теперь — от меня скрыто. И разгадать эту тайну мне пока не по силам.

— Подождите! — в ужасе перебила я. — Вы хотите сказать, что мои подруги... умерли?

Колдун медленно покачал головой:

— Пока нет. В них еще теплится искра жизни, — произнес он. — То, что осталось в будущем, — теперь лишь тела. Сосуды, покинутые душой, пустые оболочки. Но пока их души целы и заключены в камнях, надежда на спасение всё еще жива.

У меня немного отлегло от сердца, но тут же возник новый, пугающий вопрос:

— А где тогда моё тело? — спросила я, сглотнув. — Почему его не было среди них в той комнате? Ведь я тоже переселилась!

— Ты — ведьма, — медленно и четко произнес Балдрик. — Твой переход пошел по иному пути. Твоя душа завладела телом прародительницы, а твое собственное тело... затерялось в пустоте между веками. Отныне в одном теле живете двое: ты и Авелин.

Я сидела, совершенно оглушенная, пытаясь осмыслить этот бред, который внезапно оказался моей реальностью. Мое тело затерялось в пустоте? И теперь я вынуждена жить в чужом?

А Балдрик продолжал:

— Когда ты вернешься в свое время, твое тело вновь будет воссоздано из небытия. Что же касается душ твоих подруг... Ты обязана завладеть этими камнями. Тебе предстоит отыскать все четыре кристалла и доставить их сюда, чтобы вернуть каждую душу её законной владелице.

— Но как?! — воскликнула я в отчаянии. — Как я найду камни здесь? Если даже вы не знаете, где они, то как узнаю я?

— Я помогу тебе, — твердо сказал старик. — Но прежде тебе предстоит пройти обучение. Ты должна овладеть всем магическим искусством своего рода, которое дремлет в твоей крови.

Он подался вперед, тяжело опираясь на трость:

— Ты перенеслась из далекого будущего. С течением веков дар твоего рода лишь приумножался и набирал силу. В тебе таится великая мощь, превосходящая даже дар твоей прародительницы Авелин. Эта магия дремала, но её пробуждение нарушило сами законы природы. И теперь мы обязаны подчинить эту силу.

— Балдрик, разве не в твоей власти всё исправить? Неужели не в твоих силах изгнать чужую душу из тела моей дочери? — с отчаянием и робкой надеждой спросила Джоан.

Старик мрачно покачал головой:

— Нет, Джоан. Это свыше моих сил. Будь все камни в моих руках, я бы сумел обратить сотворенное вспять. Но сейчас... Вернуться в свое время сможет лишь она одна. Оставив своих подруг здесь.

— Нет, нет, нет! — в ужасе воскликнула я. — Я без них никуда не уйду! Вы что? Это ведь из-за меня они попали в такую беду! Я не могу их бросить!

Я перевела дыхание, стараясь говорить твердо:

— Я сделаю всё, что нужно. Всё, что вы попросите. Но сколько это займет времени? Они ведь лежат там без сознания! Через пару дней нас начнут искать. Мы ведь всего лишь на неделю приехали в особняк. Я уверена, что нас уже ищут! Мы впятером просто исчезли. Моя мама, их родители... Они, наверное, уже оборвали все телефоны, звонят без перерыва!

— Почему... звонят? — растерянно переспросила Джоан, не поняв странного слова. — В колокола ли?

Я посмотрела на неё и поняла, что объяснять, что такое смартфон и сотовая связь, сейчас совершенно неуместно.

— Это сейчас неважно, потом объясню, — отмахнулась я и продолжила, умоляюще обращаясь к колдуну: — Если они до нас не дозвонятся, то приедут туда. И что они увидят? Четыре тела лежат в кругу пентаграммы, свечи, книга... Они решат, что произошло ритуальное убийство или коллективное помешательство! А меня там даже нет...

Балдрик резко поднял руку, властно останавливая поток моей паники:

— Умолкни. Довольно.

Он посмотрел на меня своим пронзительным, ледяным взглядом и произнес:

— В моих силах лишь одно. Я очищу ту комнату сквозь завесу времени. Я уберу оттуда всякую вещь, отмеченную хотя бы малейшим следом магии. Ни одна живая душа не узнает о ритуале. Близкие найдут лишь их тела в опустевшей комнате, словно девушки просто погрузились в глубокий, безмятежный сон.

Услышав это, я с облегчением выдохнула, но тут же в голову пришла новая, совершенно безумная идея:

— А если это возможно... Могу ли я пойти туда сама? Ненадолго? Просто чтобы всё уладить, вызвать скорую, устроить их в больницу, чтобы они не валялись на полу... А потом я сразу вернусь и найду эти камни!

— Нет, — жестко оборвал меня колдун. — Это невозможно. Ты не можешь странствовать сквозь века по собственной прихоти. Это грозит верной гибелью и тебе, и Авелин. Ткань времени — не дверь в твои покои, чтобы распахивать её, когда заблагорассудится.

— Но как тогда?! — я почти сорвалась на крик от отчаяния. — Как я найду эти камни здесь? Сколько это займет времени? Неделю? Месяц? Меня ведь тоже там будут искать! Хоть они и найдут тела подруг, но моего тела вообще нет! Как я им объясню своё исчезновение?

Балдрик тяжело оперся на трость:

— Слушай меня внимательно. Тебе отпущен ровно год. Один год, в течение которого вы сможете делить это тело на двоих. И ни днем больше. Задержись ты дольше — и Авелин погибнет. Её душа угаснет, а ты навеки останешься пленницей её тела здесь, в нашем веке. И я предвижу... поиски камней станут тяжким испытанием. На это уйдут недели, а возможно, и долгие месяцы.

— Недели... Месяцы... — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Но отбрось свой страх, — вдруг мягче добавил старик. — Когда ты смотрела в зеркало, ты видела лишь то, чего страшилась превыше всего — тела своих спутниц. Я же, обратив взгляд в твое будущее, увидел иное. Природа времени непостоянна. И там оно течет иначе, нежели у нас.

Он выдержал паузу и веско произнес:

— Год, который ты проведешь здесь, обернется там всего лишь одним месяцем.

— Месяц? — переспросила я, не веря своим ушам. — Как это? Как такое вообще возможно?

Лицо старика осталось бесстрастным, он лишь мерно стукнул тростью о каменный пол:

— Время течет по-разному для тех, кто однажды перешагнул черту.

Я не стала больше ни о чем расспрашивать. Я просто замолчала. Информации было слишком много. Смертельная опасность, души в камнях, пропавшее тело, год жизни в шестнадцатом веке, который равен месяцу в моем... Всё это навалилось на меня огромным, неподъемным грузом. Мне нужно было время, чтобы просто не сойти с ума.

— Хорошо, я поняла вас, — медленно произнесла я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — И что мне теперь делать? С чего начать?

Старик посмотрел на меня с неожиданной теплотой, скрытой в самой глубине его суровых глаз.

— Не поддавайся отчаянию, — ответил он. — Я обучу тебя всему. Ведь я вижу: скрытая в тебе мощь превосходит ту, которой наделена твоя прародительница. Но впереди у нас долгий путь, и тебе понадобятся силы.

Он повернулся к Джоан:

— А теперь ступай, Джоан. Отведи её домой. Ей необходим покой, чтобы оправиться от столь тяжелого потрясения. Но завтра утром пусть она вернется сюда.

Джоан твердо, но с бесконечной грустью кивнула. В её глазах читалось глубокое разочарование. Я понимала её: наверняка, идя сюда, она лелеяла надежду, что могущественный колдун всё исправит в одночасье, вернет ей дочь, а меня отправит прочь.

Но что я могла поделать? Я хотела того же, ничуть не меньше её.

Мы вышли из хижины в сгущающиеся сумерки. Мне предстоял долгий путь. Путь в неизвестность, туда, где я никогда не была и быть не должна. Ситуация казалась безвыходной, и мне, похоже, придется с ней свыкнуться.

Пока мы шли к повозке, мои мысли вновь вернулись в двадцать первый век. Что происходит там, в будущем? Или, точнее, что произойдет, когда найдут тела моих подруг, а меня — нет?

И еще одна мысль не давала мне покоя: догадаются ли моя мама и бабушка, что случилось на самом деле? Знали ли они о Даре? Или они, как и я, жили в неведении? А если знали... Если они знали и молчали все эти годы?

Гнев и горькая обида комом подступили к горлу. Оставить меня в неведении, бросить неподготовленной в пучину магии — это было несправедливо. Возможно, они знали и пытались уберечь меня? Но оберегать человека от самого себя, от его собственной сути — насколько это справедливо? И насколько это вообще возможно?

Я подняла глаза к серому, тяжелому осеннему небу. У меня будет время подумать об этом. А когда я вернусь, я обязательно спрошу их. Я потребую ответов.

Но это будет потом. А сейчас… моя новая временная жизнь только начиналась.

Глава 4. Голос крови

Солнце уже село, когда повозка остановилась у ворот поместья. Мы вернулись в полной темноте, и только тусклый свет факелов у входа разгонял густые сумерки.

Едва мы переступили порог, Джоан, даже не сняв плаща, первым делом устремила взгляд в сторону лестницы. Было видно, что все её мысли сейчас заняты внучкой.

— Джоан, — тихо окликнула я её, брезгливо придерживая тяжелый подол. — Могу ли я переодеться? Мое платье безнадежно испорчено...

Я с отвращением чувствовала, как мокрая, грязная ткань липнет к лодыжкам.

Женщина обернулась и тепло, с легкой усталой улыбкой кивнула:

— Конечно, дитя мое. Ступай в свои покои и смени платье. А мне следует навестить Клару. Когда будешь готова, спускайся — мы отужинаем вместе.

Я не стала ничего отвечать, лишь благодарно кивнула и направилась в свою — точнее, в спальню — Авелин.

Оказавшись в комнате, я первым делом подошла к зеркалу. Вид был жалкий. Роскошный бархат на подоле превратился в грязную, намокшую тряпку. Ощущение было ужасным. Мне нестерпимо, до дрожи хотелось в душ. Смыть с себя эту дорожную грязь, эту липкую усталость, этот въевшийся запах сырого леса и страха.

Я потянулась к завязкам платья, но тут же замерла.

«Я не могу просто переодеться, — пронеслось в голове. — Я чувствую себя грязной с ног до головы. Мне нужно помыться».

Но как это сделать здесь, в тысяча пятьсот двадцать четвертом году? Привычной ванной комнаты с горячей водой из-под крана тут явно не было. Мне нужны были вода, таз, полотенца... хоть что-нибудь. Сама я найти всё это в огромном незнакомом доме точно не смогла бы.

Я вздохнула и вышла обратно в коридор.

Из-за приоткрытой двери комнаты донесся тихий скрип колыбели. Я легонько постучала костяшками пальцев по косяку, чтобы не напугать их. Джоан обернулась на звук, увидела меня и приложила палец к губам:

— Тише... Она спит.

Я на цыпочках вошла в комнату. Здесь было тепло, пахло молоком и успокаивающей лавандой. Джоан стояла у деревянной колыбели, бережно поправляя маленькое одеяльце.

Я подошла ближе и заглянула внутрь. Там спала Клара. Ей было около шести месяцев — совсем крошка. Пухлые розовые щечки, крошечный носик и длинные темные ресницы. Она была само очарование.

Сердце дрогнуло от пронзительной нежности. Рука сама собой потянулась к малышке — мне безумно захотелось прикоснуться к этой бархатной щечке. Но на полпути я резко замерла и одернула руку. Имею ли я право? Я ведь совершенно чужая здесь. Я воровка, укравшая тело её матери.

Джоан заметила мое движение и мою нерешительность. Она тепло, хоть и с оттенком грусти, улыбнулась:

— Не бойся, Авелин. Можешь коснуться её.

Получив разрешение, я снова осторожно протянула руку и кончиком пальца, едва дыша, провела по мягкой детской коже. Она была нежной, как цветочный лепесток.

— Она такая крошечная... — прошептала я. —Это её комната? Почему она спит отдельно в таком возрасте? Разве она не спала с матерью?

В глазах Джоан отразилась глубокая печаль.

— Разумеется, они спали в одних покоях, — тихо ответила она. — Авелин ни на миг не разлучалась с Кларой, она боготворила это дитя. Лишь когда долг вынуждал её покинуть дом, чтобы собрать в лесу целебные травы, мы забирали дитя к себе. Эту комнату я велела приготовить еще до её появления на свет, чтобы у Клары были собственные покои, когда она немного подрастет. Но теперь...

Голос Джоан предательски дрогнул, обнажив безмерную скорбь:

— ...теперь, когда душа моей дочери заперта в небытии, я обязана неотлучно быть подле девочки. Я должна заменить ей мать.

Её слова ударили меня в самое сердце. Мне стало невыносимо стыдно и горько. Ведь это правда — я стала причиной двойного горя. Я разлучила две пары матерей и дочерей: Джоан с Авелин, и саму Авелин с маленькой Кларой. Этот младенец больше всего на свете сейчас нуждался в маме, в её тепле и родном запахе, а я заперла настоящую мать где-то глубоко внутри, своим существованием обрекая их на разлуку.

Чувство вины накрыло меня тяжелой волной. Я осторожно коснулась плеча Джоан и, глядя ей прямо в глаза, с искренним сочувствием ободряюще сжала его:

— Всё наладится, Джоан. Я обещаю вам. Клянусь, я верну вашу дочь, а малышке — её мать. Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы Авелин как можно скорее была с вами.

Джоан благодарно накрыла мою ладонь своей рукой и слабо кивнула. Мы постояли так минуту в тишине, объединенные общей бедой и общей целью.

Наконец, я тихонько отстранилась.

— Джоан... — начала я, чувствуя неловкость от резкого перехода к бытовым вопросам. — Я хотела спросить... Могу ли я как-то помыться? Я вся грязная с дороги, и просто переодеться не поможет. Мне очень нужна вода.

Джоан понимающе кивнула, смахивая непрошеную слезу:

— Ты совершенно права, — тихо ответила она. — Возвращайся в свои покои, дитя. Я распоряжусь, чтобы Марта согрела воду для купания. Вскоре всё будет готово.

— Благодарю, Джоан.

Я еще раз взглянула на спящую Клару и тихо вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Вернувшись к себе, я в изнеможении опустилась на край кровати и стала ждать. Мне казалось, что грязь въелась мне в самую кожу.

Минут через пятнадцать дверь отворилась, и вошла женщина в простом, но опрятном платье — видимо, это и была Марта.

Она втащила в комнату довольно большую деревянную ванну. Затем, к моему удивлению, она аккуратно застелила дно и бока плотной белоснежной простыней. И только после этого начала носить горячую воду.

Я с замиранием сердца смотрела, как служанка — звали её Марта — раз за разом входит в комнату с двумя тяжеленными деревянными ведрами в руках, от которых густо валил пар. Это был адский, каторжный труд. Никаких кранов, никаких насосов. Просто женские руки и сырая тяжесть.

Когда деревянная ванна наконец наполнилась, Марта аккуратно разложила на столике принадлежности: кувшин для ополаскивания, темный брусок мыла и грубую ткань, которую здесь, видимо, называли полотенцем — хотя на ощупь она казалась жесткой, как холст.

Глядя на всё это — просторную комнату, личную служанку, горячую ванну, — я невольно задумалась.

«Состояние моих предков впечатляет... Видно, они совсем не бедствовали. Интересно, чем они занимались? Какое у них было дело, что они могли позволить себе такой дом и прислугу?»

Я так глубоко погрузилась в эти мысли, анализируя богатство семьи Авелин, что даже не заметила, как Марта закончила приготовления. Я очнулась только тогда, когда поймала на себе её пристальный, выжидающий взгляд. Она стояла рядом и смотрела на меня, не двигаясь.

«Черт, она же не знает, кто я на самом деле, — обожгло меня. — Нужно соответствовать эпохе».

Я быстро выпрямилась, слегка прочистила горло и постаралась придать голосу ту самую старинную манеру речи, которую слышала сегодня весь день от Джоан. Получалось, наверное, коряво, но я очень старалась не выдать себя.

— Благодарю тебя, Марта, — произнесла я, стараясь звучать сдержанно и важно. — Ты свободна. Можешь идти.

Женщина удивленно приподняла брови, но с места не сдвинулась:

— Вам не помочь, госпожа? Спину потереть? Волосы промыть?

Я посмотрела на неё, потом на наполненную ванну. Я прекрасно понимала, что для знатной дамы того времени мыться в одиночестве — это, наверное, нонсенс и дурной тон. Но я была человеком двадцать первого века. Раздеться догола перед посторонней женщиной и позволить ей мыть меня, как ребенка? Нет уж, увольте.

К тому же, глядя на раскрасневшееся, блестящее от пота лицо Марты, мне стало её искренне жаль. Она и так натаскала столько воды, а потом ей предстоит всё это вычерпывать ведрами и выносить обратно.

Я твердо покачнула головой:

— Нет. Иди. Я сама со всем справлюсь. Я позову тебя, когда будет нужно.

Марта ничего не ответила, лишь покорно склонила голову в знак согласия и бесшумно вышла за дверь, оставив меня одну.

Когда тяжелая дверь за служанкой закрылась, я принялась расшнуровывать платье. Это оказалось настоящим испытанием. Ткань была тяжелой, плотной, а шнуровка — тугой и запутанной. Я уже сто раз пожалела, что не попросила Марту помочь мне хотя бы с этим, но упрямая гордость не позволяла позвать её обратно.

С горем пополам стянув с себя эту бархатную броню, я осталась совершенно нагой перед небольшим зеркалом в тяжелой раме.

Я подняла руки к голове, чтобы распустить волосы, которые до этого были собраны в очень тугую, красиво уложенную косу. Стоило мне освободить их, как тяжелые пряди роскошным водопадом рассыпались по плечам и спине. Я замерла, пораженная тем, какими же они оказались длинными и густыми — эти волны доходили почти до самых бёдер. У меня тоже были красивые, длинные волосы, — но не настолько. Мои доходили лишь до поясницы, а у неё они поистине шикарные.

Я получше присмотрелась к своему отражению. Точнее, к отражению истинной хозяйки этого тела. Мы были удивительно, пугающе похожи. Словно две капли воды. Мой взгляд скользнул по фигуре, в точности, повторяющей мою собственную. Тот же рост, примерно метр шестьдесят восемь. «Надо же, ростом мы тоже почти одинаковые», — мысленно отметила я. Силуэт в зеркале был стройным, с изящной узкой талией, но отнюдь не излишне худощавым: красивая высокая грудь, округлые бёдра — тело Авелин обладало прекрасными, женственными формами.

«Невероятно... — подумала я, медленно проводя рукой по талии. — Как я могла родиться её копией спустя пятьсот лет? То ли в нашем роду все женщины были на одно лицо, то ли это уникальная связь именно между нами двумя».

Единственное, что выдавало разницу веков, — это гладкость кожи. Нет, Авелин была чистой и ухоженной, это было видно сразу. Но я, дитя двадцать первого века, привыкла к идеальной гладкости, к лазерной эпиляции и бритвам. Здесь же такой роскоши не было. На ногах и руках виднелся легкий, естественный пушок. Было заметно, что она пыталась избавляться от волос доступными ей способами, но до современных стандартов было далеко.

Я отвернулась от зеркала и, наконец, погрузилась в горячую воду.

Тепло мгновенно окутало тело, расслабляя зажатые мышцы. Я откинула голову на деревянный бортик, прикрыла глаза и глубоко вздохнула.

На одно короткое, блаженное мгновение мне показалось, что я дома. Что я лежу в своей удобной акриловой ванне, в своей квартире, с пушистой пеной и ароматическими свечами. Что всё, что произошло сегодня, — лишь дурной, затянувшийся кошмар. Что стоит мне открыть глаза, и я увижу белый кафель и сверкающий хромированный кран...

Я открыла глаза.

Надо мной нависал потемневший от времени, грубый деревянный потолок с массивными балками. В углу мерцала оплывшая свеча.

Реальность обрушилась на меня с новой силой. Ком в горле, который я упрямо сдерживала весь день, вдруг стал невыносимым. Губы предательски задрожали.

Я больше не могла быть сильной. Я не могла больше играть роль невозмутимой ведьмы.

Слезы хлынули из глаз сами собой. Я подтянула колени к груди, обхватила их мокрыми руками, уткнулась в них лбом и зарыдала. Глухо, навзрыд, выпуская всю накопившуюся боль, липкий страх и отчаяние.

Я ненавидела себя такой. Слабой. Беспомощной. За свои двадцать лет я привыкла всегда держать всё под контролем. Я была старшим ребенком в семье, примером для подражания. Я всегда находила выход из любой ситуации и никогда не падала духом.

У меня была идеальная жизнь. Я с отличием окончила школу, поступила в университет на архитектора. У меня была замечательная семья: папа — инженер, мама — врач, они никогда ни в чем нам с братом не отказывали. Мой младший брат, семнадцатилетний Даниэль, учился в колледже... Мы жили счастливо и спокойно.

А мои девочки... Мои подруги.

Перед глазами поплыли картинки из прошлого. Я вспомнила, как мы познакомились. Мы переехали в новый район, я пошла в новую школу и чувствовала себя такой чужой и одинокой... И тогда появились они.

Кэтрин была моей одноклассницей. София, Лили и Саманта учились на год младше нас, им сейчас всего по девятнадцать. Мы так быстро сдружились. Стали неразлучны. Годы шли, мы взрослели, менялись, но наша дружба оставалась неизменной. Мы были настоящей семьей.

А сейчас?

Из-за меня, из-за моего дурацкого любопытства, из-за этой проклятой книги они лежат там, на холодном полу, как бездушные куклы. Я не знаю, нашли ли их уже. Не знаю, что с ними будет. И не знаю, смогу ли я их спасти.

Эта мысль разрывала меня на части. Я сидела в остывающей воде, в чужом теле, в чужом веке, и плакала так горько, как никогда в жизни.

Я просидела так, наверное, еще минут тридцать, тупо глядя в одну точку, пока вода не остыла окончательно, покрывая кожу колючими мурашками.

«Хватит, — приказала я себе. — Слезами делу не поможешь».

Я зачерпнула прохладную воду ладонями, умыла лицо, смывая следы слез, и наконец отмыла с себя въевшуюся дорожную грязь. Выбравшись из деревянной ванны, я растерлась жестким полотенцем до красноты.

Подойдя к массивному шкафу, я наугад вытащила просторное, легкое платье — кажется, домашнее. Надев его, я принялась сушить волосы полотенцем.

В это время в дверь деликатно постучали.

— Войдите, — окликнула я.

Это была Марта. Увидев, что я уже закончила и стою одетая, она почтительно склонила голову:

— Велите убрать воду, госпожа?

Я кивнула:

— Да, Марта. Пожалуйста. И... спасибо тебе большое.

Служанка тепло улыбнулась мне и подошла к тяжелой деревянной ванне. Я инстинктивно дернулась к ней, чтобы помочь — ну не могла я спокойно смотреть, как женщина надрывается! Но Марта резко выпрямилась, округлив глаза:

— Что вы, госпожа! Не надо! Отдохните, я сама управлюсь.

Я замерла. Черт, я снова чуть не выдала себя. Я ведь понятия не имела, как вела себя настоящая Авелин. Была ли она строгой хозяйкой или доброй? Помогала ли слугам или даже не замечала их?