Проклятие рода: Авелин

Поужинав, я больше не была способна ни на что. Сил на чтение не осталось. Я просто рухнула в постель и мгновенно уснула, зная, что завтра начнется моя настоящая колдовская учеба.

Так потекли дни.

Каждое утро я вставала с первыми лучами солнца, наскоро завтракала и спешила в лесную хижину. Я жила от встречи до встречи с колдуном, желая лишь одного — поскорее положить конец этому кошмару.

Балдрик учил меня всему: как чувствовать потоки энергии, как различать шепот трав, как варить зелья, от которых исходил то сладкий, то едкий пар. И, к моему собственному удивлению, я схватывала всё на лету.

Точнее, не совсем я.

Это помогала она — Авелин. Я постоянно ощущала её присутствие внутри. В моменты, когда я терялась или забывала нужную формулу, её память мягко подталкивала меня. Я чувствовала, как она управляет моим телом, как направляет движения рук при помешивании котла, как подсказывает верную интонацию для древних заклинаний. Мы стали одним целым — я была разумом, а она — древним инстинктом.

За эти дни мы на шаг приблизились к разгадке главной тайны. Балдрик поведал, что Камни Душ рассеяны по стране, и собрать их воедино будет нелегко.

— Один камень покоится высоко в горах, где властвуют лишь ветра, — произнес он, устремив на меня тяжелый взгляд. — Другой таится в водах источника. Третий затерян среди реликвий, давно преданных забвению. А четвертый... четвертый хранится у кого-то как величайшая драгоценность, и расстаться с ним по доброй воле владелец не пожелает.

Точного их местоположения не знал ни он, ни я. Это были лишь туманные предсказания, загадки, которые мне еще предстояло разгадать. И для того чтобы выяснить, где именно их искать, магу требовался черный обсидиан. Камень для ритуала, который, по его словам, можно было приобрести у городских ювелиров.

Поначалу мне было некогда скучать. Все мысли, всё время занимала учеба, магия и страх разоблачения. Но когда новизна ушла и потянулась рутина, на меня навалилась тоска.

Я начала безумно скучать по своему времени. По своей уютной квартире, по электричеству и горячему душу. Я скучала по маме и папе, по Даниэлю с его вечными шутками. Скучала по своим подругам, которых я втянула в эту смертельную игру и которых поклялась спасти. Мне не хватало моих обыденных дней, шума машин за окном и даже моей учебы в университете, которая раньше казалась такой утомительной.

Здесь, в шестнадцатом веке, мир был слишком тихим, слишком темным и слишком опасным.

Глава 6. Кузен

Дни сменялись неделями, и незаметно наступил октябрь. Приближался день возвращения отца Авелин — Уильяма.

Джоан не раз упоминала, что в этот раз он задержался дольше обычного. Но, наверное, это было и к лучшему: за время его отсутствия я успела освоиться в доме, привыкнуть к местному укладу и манере речи. Ведь о моей тайне знали только Джоан и старый колдун. Для всех остальных, включая Уильяма, я должна была оставаться прежней Авелин.

В один из пасмурных октябрьских вечеров во двор въехал Уильям в сопровождении тяжело груженной крытой повозки и двух всадников. Лица незнакомцев были надежно скрыты в тени глубоких капюшонов от дорожных плащей. Я лишь мельком скользнула по ним взглядом, ничуть не сомневаясь, что это обычные наемники или верные слуги, оберегавшие купца и его товары в долгой дороге.

Я стояла у окна и наблюдала, как суетятся под дождем люди, выгружая поклажу. Хозяин дома устало спешился, стряхивая холодные капли с плотного дорожного плаща. Едва завидев мужа, Джоан с радостным возгласом выбежала на крыльцо. Позабыв о манерах, она кинулась к нему в объятия, и он, рассмеявшись, крепко прижал её к себе, поцеловав в лоб.

Я почувствовала, как внутри меня встрепенулась душа Авелин. Она рвалась туда, к ним. Я не стала сопротивляться этому порыву и поспешила вниз.

Спускаясь по лестнице, я лихорадочно прокручивала в голове слова приветствия. Как мне говорить с ним? Как не показаться странной?

Когда я подошла к парадной двери, Уильям уже вошел внутрь вместе с Джоан. Слуги вносили за ними тяжелые сундуки.

Увидев меня, Уильям просиял. Его лицо озарила широкая, искренняя улыбка, и он раскрыл объятия:

— Авелин!

Это был статный, властный мужчина, но в голосе его звучала неподдельная доброта. Темно-рыжие волосы, ухоженная борода, прямой благородный нос... Но главное — глаза.

Голубые, с холодным, почти стальным отливом. Точно такие же, как у меня. Как у истинной Авелин. В это мгновение я осознала, от кого именно наш род унаследовал эти черты. Мы были его живым отражением.

Я невольно подалась вперед. Это было удивительное чувство: я действовала сама, но физически ощущала, как внутри разливается чужая, безграничная нежность. Истинная Авелин боготворила своего отца.

Я бросилась к нему, и он крепко, по-отцовски стиснул меня в объятиях.

— Дитя мое... — выдохнул он. — Как же тосковало мое сердце!

— С благополучным возвращением, отец, — прошептала я, уткнувшись лицом в его тяжелый плащ, пахнущий дождем и сырой кожей. — Я тоже скучала.

Он бережно поцеловал меня в макушку, чуть отстранился и, заглянув в глаза, спросил с трепетной нежностью:

— А как наша маленькая Клара? В добром ли здравии малышка?

Джоан, сияя от счастья, с улыбкой ответила за меня:

— Наша крошка мирно спит. Но, клянусь, стоит ей проснуться и увидеть тебя, её радости не будет предела. Если, разумеется, она не позабыла родного деда за время твоих долгих странствий!

Мы весело рассмеялись. Уильям сжал мои плечи тяжелыми ладонями и с лукавством во взгляде произнес:

— Я привез вам дары, мои дорогие. Тончайший шелк и фламандский бархат. Надеюсь, они порадуют ваш взор.

Я радостно ахнула, прижав ладони к груди. Не знаю почему, но я была искренне счастлива: где-то в глубине души я всегда обожала сюрпризы, и эта детская восторженность всё ещё живо откликалась во мне, несмотря на все пережитые тревоги.

Но тут нашу радость прервали.

Вслед за слугами в открытые двери вошел высокий молодой человек лет двадцати пяти. Темные кудрявые волосы, слегка растрепанные ветром, правильные, чуть хищные черты лица и удивительные глаза — светло-карие, почти янтарные. На его губах играла завораживающая, уверенная улыбка, а взгляд был невероятно цепким.

Я замерла.

Джоан, увидев гостя, изумленно воскликнула и просияла еще ярче:

— О, Кристофер! И ты здесь? Какая радость! Ты тоже прибыл с Уильямом?

Внутри у меня всё тревожно сжалось.

«Кристофер? Кто он такой?»

Джоан не успела рассказать мне обо всех близких. Лишь о слугах, соседях и о тех людях вроде Томаса Дарси, которых мне следовало избегать. Она часами перечисляла имена, чтобы я не выдала себя неосторожным словом. Но имя «Кристофер» прозвучало впервые. Почему она о нем умолчала?

Молодой человек тепло, совсем как родную мать, обнял Джоан. Затем он повернулся ко мне. Его янтарные глаза встретились с моими, и в них мелькнуло что-то непонятное — то ли жгучий интерес, то ли давняя, затаенная обида.

Он подошел ближе и, слегка раскинув руки для приветствия, с легкой усмешкой произнес:

— Здравствуй, Авелин. Кажется, ты не слишком рада меня видеть?

Я оцепенела.

Меня поразил не столько сам вопрос, сколько то, как он прозвучал. Его речь... Она разительно отличалась. Манера говорить у Уильяма и Джоан была размеренной, наполненной старинными оборотами, слегка певучей. У Кристофера же произношение оказалось чистым, четким, отрывистым. Почти таким же современным, как у меня. Без лишних витиеватостей.

На мгновение я растерялась. Это был невероятно опасный момент. Я не знала, кем он ей приходился и как они общались с истинной Авелин в прошлом. Но благоразумие взяло верх над паникой. Я тоже шагнула навстречу и, стараясь держаться естественно, ответила:

— Здравствуй, Кристофер. Отчего же? Я очень рада тебя видеть.

Отстранившись, он взял мою руку, на мгновение задержал её в своей ладони и сжал чуть сильнее, чем того требовали приличия. В этом жесте не было угрозы — скорее скрытый вопрос или намек на давнюю тайную связь, о которой я не имела ни малейшего понятия.

Я замерла, не зная, как реагировать далее. Джоан, внимательно наблюдавшая за нами, мгновенно уловила мою растерянность. Она тут же подошла и мягко, но настойчиво взяла меня под руку:

— Идем, Авелин, нужно велеть накрыть на стол. Они устали с дороги и, должно быть, очень голодны.

Я выдавила вежливую улыбку отцу и гостю, высвободила руку из ладони Кристофера и покорно пошла вслед за Джоан.

Едва мы завернули за угол, в темный коридор, ведущий к кухне, я с облегчением выдохнула.

— Джоан, кто это? — требовательным шепотом спросила я.

Она резко остановилась и прижала палец к губам:

— Тише, Авелин!

— Ты застала меня совершенно врасплох. Кто такой этот Кристофер?

Джоан виновато прижала ладони к груди:

— Прости, дитя, я совершенно упустила его из виду. Мне следовало предупредить тебя, но я и помыслить не могла, что он явится вот так, не прислав ни единого письма. Он давно не навещал нас. В последний раз приезжал на похороны Эдмунда — пробыл лишь несколько часов и уехал. С тех пор мы его не видели.

Она придвинулась вплотную и торопливо зашептала, стараясь успеть рассказать мне всё самое важное за считанные мгновения:

— Это Кристофер Эшфорд — сын Джорджа, кузена Уильяма. Они с отцом ведут дела сообща.

— Значит, он троюродный брат Авелин?

— Да. Вот уже лет шесть или семь, как отца Кристофера поразил тяжелый недуг. Он лишился возможности ходить. С тех пор Кристофер стал его глазами и руками. С юных лет он сопровождает Уильяма в торговых поездках, бывает в разных странах.

Она посмотрела на меня с особым значением:

— Авелин с Кристофером знакомы с колыбели. Выросли вместе. Ладили, признаться, не всегда — постоянно препирались и спорили. Но при этом всегда держались друг за друга, были неразлучны. Однако перед его отъездом в Лондон, незадолго до смерти Эдмунда, между ними произошла какая-то размолвка. Должно быть, именно поэтому он и не задержался на его похоронах. Я пыталась расспросить Авелин, но она наотрез отказалась об этом говорить.

— Выходит, они были кем-то вроде заклятых друзей? — горько усмехнулась я.

— Именно так, — кивнула Джоан. — Так что веди себя с ним свободно. Они всегда подшучивали друг над другом и обменивались колкостями.

Я быстро упорядочила мысли.

— Сколько ему лет?

— Двадцать четыре, он на два года старше Авелин.

— Семья? — коротко спросила я, чтобы быть во всеоружии. — На случай, если в разговоре он упомянет кого-то из близких?

— У него есть мать Сьюзен, отец Джордж, и старший брат Кристиан. Это всё, что тебе пока нужно знать. Его старший брат в торговых делах не участвует, он человек... совсем иного склада.

Я кивнула. Всё ясно. Троюродный брат из Лондона, компаньон отца, друг детства, с которым можно и нужно дерзить. Это существенно упрощало задачу.

— Идем, не будем заставлять их ждать, — поторопила меня Джоан.

Мы поспешили на кухню. Марта уже всё приготовила: над кувшином поднимался пар от горячего пряного настоя, а в корзине дожидалась свежая выпечка и сладости. Джоан велела служанке накрывать на стол, сама подхватила один из подносов, и мы направились обратно к мужчинам.

Уильям уже успел сменить тяжелый дорожный плащ на удобный домашний дублет. Мужчины сидели в глубоких креслах у самого очага, протягивая озябшие руки к огню.

Едва мы переступили порог, Кристофер, заметив тяжелую ношу в руках Джоан, тотчас поднялся с места и галантно перехватил поднос.

Джоан благодарно улыбнулась, оглядывая его с головы до ног:

— Благодарю тебя, Кристофер. Ты стал еще выше, стал шире в плечах. Я ведь не видела тебя почти два года. Как же ты возмужал!

Он поставил поднос на стол и, бросив на меня лукавый косой взгляд, насмешливо отозвался:

— Да, тетушка, изменился. В отличие от Авелин. Она всё та же: хмурая и вечно недовольная. Смотрит так, словно уксуса выпила.

Джоан, пряча улыбку, укоризненно покачала головой и отошла к мужу, чтобы взбить подушку за его спиной.

Как только она отвернулась, Кристофер скорчил гримасу, передразнивая мою деланную строгость — сущий мальчишка!

Совершенно забыв о манерах благонравной вдовы, я вздернула подбородок и одарила его самым ледяным, надменным взглядом, на который только была способна, всем своим видом демонстрируя, что его колкости меня ничуть не задевают.

В ответ он широко и искренне рассмеялся — моя реакция его явно порадовала.

Отвернувшись, я подошла к столу, чтобы помочь с угощением: стала неспешно перекладывать свежую выпечку из корзины на серебряные блюда. Кристофер подошел совсем близко, чтобы разлить исходящий паром пряный настой из кувшина по тяжелым кубкам.

Наполняя их, он то и дело бросал на меня короткие, изучающие взгляды. Я кожей чувствовала это пристальное внимание, но упрямо не поднимала глаз, делая вид, что полностью поглощена своим занятием.

Наконец, вновь опустив взгляд к кубкам и всё с тем же невозмутимым видом склонившись над подносом, он произнес тихим, глубоким голосом, предназначенным лишь для моих ушей:

— Я рад, что при старших ты не стала выказывать былую обиду. Но меня удручает твое хладнокровие. В твоих глазах я вижу лишь лед. Впрочем... обещаю, отныне я это исправлю.

С этими словами он уверенно подхватил поднос с горячими кубками и, словно ничего не произошло, направился к очагу, чтобы преподнести напитки Уильяму и Джоан.

Я замерла и медленно обернулась, глядя ему вслед. Его слова эхом отдавались в голове. Я не понимала их истинного смысла, но теперь мне стало кристально ясно одно: в прошлом между истинной Авелин и Кристофером действительно произошла какая-то серьезная размолвка, о которой он прекрасно помнил.

Подавив смятение, я вернула на лицо безмятежную улыбку, взяла блюдо со сладостями и присоединилась к остальным.

Вскоре у очага потекла неспешная, теплая беседа. Уильям, грея озябшие руки о тяжелый кубок, начал рассказывать о своем долгом путешествии: где он бывал, с какими купцами вел торг, какие редкости видел. Кристофер изредка вставлял меткие замечания, шутил, и его легкий, чистый лондонский говор странным образом гармонировал с басистым, размеренным голосом отца.

В какой-то момент проснулась Клара. Марта принесла её вниз, и малышка, увидев деда, сразу потянулась к нему на руки, добавив вечеру еще больше тепла.

Я чувствовала небывалую легкость и радость. С приездом Уильяма и этого несносного Кристофера мрачный особняк словно ожил. Впервые за всё это время, наполненное первобытным страхом и зубрежкой заклинаний, мне не было одиноко. Мне было... уютно. По-настоящему, по-семейному.

Вскоре Уильям тяжело поднялся с места. Было очевидно, что долгая дорога отняла у него последние силы.

— Вы уж простите меня, мои дорогие, — с тяжелым вздохом произнес он, потирая ноющую спину, — но мне пора на покой. Сон одолевает, сил больше нет.

Джоан тут же поднялась следом, бережно взяла его под руку, с тревогой заглядывая в лицо:

— Конечно, мой милый, конечно. Но прежде чем лечь, тебе стоит омыться горячей водой, чтобы смыть дорожную усталость. Марта уже всё приготовила.

У самых дверей она обернулась к нам и добавила:

— Авелин, когда Кристофер тоже решит отойти ко сну, вели Марте убрать со стола. А пока... посидите, побеседуйте, если есть желание. Доброй ночи.

Что-то ласково приговаривая мужу, она увела его из залы, и вскоре их шаги стихли на деревянной лестнице.

Мы с Кристофером остались наедине. Клара к тому времени уже снова крепко спала в своей колыбели наверху, и после ухода старших в комнате повисла густая, напряженная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием дров.

Я не решалась нарушить молчание, совершенно не представляя, о чем говорить с человеком, который считался моим другом детства, а на деле был для меня почти незнакомцем.

Вскоре эту тишину прервал сам Кристофер.

— Авелин...

Его голос, еще недавно столь уверенный и насмешливый, теперь звучал глухо. В нем не осталось и следа той колкости, с которой он дразнил меня за ужином — теперь в его словах сквозило лишь искреннее сожаление.

Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени в очаге.

— Я... не стал заговаривать об этом сразу по приезде, не желая омрачать радость встречи, — тихо начал он. — Но я должен сказать это, пусть и с запозданием. Мне бесконечно жаль Эдмунда.

При звуке имени погибшего мужа я невольно сжалась. Внутри больно кольнуло — отозвалась скорбь истинной Авелин.

Кристофер продолжил, всё так же не отрывая взгляда от огня:

— Он был достойным человеком и искренне любил тебя. Прости, что меня не было рядом в те черные дни. Состояние отца тогда резко ухудшилось, и я не мог надолго оставить его и мать. Все заботы легли на мои плечи, пришлось в одиночку управлять и поместьем, и делами. Ты ведь знаешь Кристиана. От него помощи ждать не приходилось. Быть может, ты решила, что я поспешно уехал и не вернулся из-за той нашей размолвки... Признаюсь, какое-то время я действительно таил обиду, но гнев быстро угас. И всё же приехать я так и не смог. Эта вина до сих пор тяжким грузом лежит на моей душе. Если сможешь... прости меня.

Его неожиданная откровенность застала меня врасплох. Я растерялась, не зная, что ответить и как вообще реагировать на эту исповедь. Но, видя его неподдельное раскаяние, я понимала: нет смысла ворошить прошлое и таить былую обиду. Впрочем, я твердо дала себе слово: при первой же возможности нужно будет расспросить об этой ссоре саму Авелин.

Я сделала глубокий вдох и, не поднимаясь с кресла, слегка подалась вперед.

— Взгляни на меня, Кристофер.

Я дождалась, пока он оторвет тяжелый взгляд от пляшущего огня и повернет ко мне лицо. В неровном свете пламени его черты казались резче, а в глазах читалась искренняя, затаенная боль.

— Оставь эту вину в прошлом, — тихо, но твердо произнесла я. — Ни я, ни Эдмунд не хотели бы, чтобы ты нес этот тяжелый груз. Твой долг был перед отцом, и это главное. А наши ссоры... смерть учит нас тому, как мимолетны и ничтожны все былые обиды. Я давно простила тебя. И я рада, что ты вернулся.

Губ Кристофера коснулась грустная, нежная улыбка. В какой-то миг мне показалось, что в его янтарных глазах блеснули слезы, но он совладал с собой. Чуть подавшись навстречу, он произнес:

— Ты действительно простила меня, Ави? За то, что меня не было рядом? За то, что я оставил тебя совсем одну в час такой скорби? Ты не представляешь, как я мучился всё это время. До самого приезда сюда я без конца терзался мыслями о том, как посмотрю в глаза тебе, тетушке Джоан и Уильяму. Даже когда мы с твоим отцом договорились о совместном путешествии, и он спросил, не хочу ли я навестить вас, я долго колебался. Всё думал, как ты встретишь меня... как примешь спустя столько времени.

— Тебе больше не нужно терзаться сомнениями, Кристофер, — мой голос прозвучал ровно и мягко, рассеивая повисшее в комнате напряжение. — Я говорю тебе это совершенно искренне: всё прощено и забыто. И ты прости, если я задела тебя тогда своими словами.

Кристофер с облегчением шумно выдохнул и, тепло улыбнувшись, произнес:

— Благодарю тебя, Авелин. И я не держу на тебя зла.

Затем, немного помедлив, он добавил:

— Тебе, должно быть, нелегко пришлось? Одной, с младенцем на руках... Клара — чудесное дитя. И не обращай внимания на мои глупые шутки за ужином, малышка — твое живое отражение.

Я грустно, едва заметно усмехнулась.

— Да... Она — моё утешение.

Кристофер помолчал, внимательно вглядываясь в мое лицо, а затем произнес то, чего я так опасалась:

— Знаешь, ты изменилась, Авелин. Те живые огоньки, что прежде плясали в твоих глазах, ныне угасли.

На мгновение я затаила дыхание.

Конечно, выражение моего лица, неуловимые жесты и мимика — всё это принадлежало мне, девушке иного времени, а не той дерзкой леди из шестнадцатого столетия. Но я знала: лучшим щитом сейчас послужит горе.

Я зябко повела плечами, плотнее кутаясь в шаль:

— Жизнь меняет нас, Кристофер. Каждый день, каждая утрата оставляет свой след. Я больше не та беззаботная девушка, с которой ты ссорился в детстве. Ныне на моих плечах лежат заботы молодой вдовы.

Повисло неловкое молчание. Кристоферу явно стало не по себе — казалось, он устыдился того, что неосторожным словом потревожил мои раны.

Он резко поднялся с кресла:

— Что ж. Прости меня. Напрасно я завел этот разговор в столь поздний час. — Он устало провел рукой по волосам. — Мне пора. Тебе надлежит отдохнуть.

Я тоже встала, чтобы проводить его:

— Всё в порядке. Я стараюсь жить ради Клары. И мне стало легче оттого, что родные теперь рядом.

Кристофер шагнул ко мне. Положив свои большие, теплые ладони мне на плечи, он слегка, ободряюще сжал их. Заглянув прямо в глаза, он с мягкой, почти кроткой улыбкой произнес:

— Я искренне рад этому. Помни: ты не одна. Мы все с тобой.

Я кивнула в ответ, чувствуя благодарность за эти простые, но такие важные слова.

Отстранившись, он сделал шаг назад:

— Добрых снов, Авелин.

— Спокойной ночи, Кристофер.

Он развернулся и быстрым шагом покинул гостиную, растворившись в тенях коридора.

Я осталась совершенно одна посреди просторной комнаты. Осмотрелась. На столе всё еще громоздились кубки и остатки выпечки. По правилам мне следовало лишь отдать распоряжение и оставить всё как есть, чтобы прислуга убрала стол. Но привычка — вторая натура.

Я решительно собрала посуду на тяжелый деревянный поднос и понесла его на кухню.

Там, при свете огарка свечи, дремала Марта, преданно ожидая, пока все господа отойдут ко сну. Увидев меня с подносом, уставленным посудой, она вскочила, едва не опрокинув табурет, и в ужасе распахнула глаза:

— Госпожа! Что вы делаете?! — воскликнула она, бросаясь ко мне. — Зачем же вы сами? Вы бы только позвали, я бы мигом всё убрала!

Я улыбнулась её искреннему испугу:

— Ничего страшного, Марта, мне совсем не трудно. Тебе ведь всё равно придется это мыть, так я решила избавить тебя от лишней беготни.

Служанка смотрела на меня со смесью изумления и робости, словно я вдруг сделала что-то немыслимое, но всё же с благоговением перехватила поднос.

— Да благословит вас Господь, госпожа, — прошептала она.

Затем, развернувшись, я направилась в свою спальню и быстро погрузилась в сон.

***

Прошла неделя.

Мне нужно было во что бы то ни стало вновь попасть к Балдрику — перерыв в занятиях непростительно затянулся. С приездом Уильяма и Кристофера мой привычный уклад рухнул. Я больше не могла просто исчезнуть в лесу на полдня.

Мы с Джоан долго и мучительно размышляли над тем, как мне тайно отлучаться к наставнику, пока мужчины находятся в поместье. И тут меня озарило. Я повернулась к Джоан и задала не дававший мне покоя вопрос:

— Джоан, а как же истинная Авелин? Как ей удавалось ходить к Балдрику в прошлом так, чтобы отец ни о чем не догадался?

Джоан грустно улыбнулась:

— Уильям ничего не подозревал. В то время мы легко убедили его, что Авелин увлеклась свойствами целебных трав и постигает искусство врачевания. Дар пробудился в ней, когда она уже была обручена. Но из нашего дома она тайно ходила к Балдрику всего лишь год. Я тогда сама разыскала его, чтобы он стал её наставником и научил управлять этой силой.

Она тихо вздохнула, предаваясь воспоминаниям:

— Авелин не желала хранить тайны от будущего мужа. Она во всем призналась Эдмунду еще до венчания. И он... он любил её без памяти. Он видел её истинную суть, а не суеверия и предрассудки невежественного дяди, и принял её такой, какая она есть.

Джоан понизила голос, её лицо стало серьезным:

— После свадьбы они поселились в собственном доме, став полноправными хозяевами своей судьбы. Оттуда совершать поездки к Балдрику было куда проще и безопаснее — ведь Эдмунд всё знал и оберегал её. Никто не смел за ней следить. Но когда Эдмунда не стало, и она вернулась под наш кров... Именно тогда Дарси начал свою безжалостную охоту. Страх полностью завладел ею. Она прекратила визиты к наставнику и забросила обучение, лишь бы не навлечь беду на Клару и на всех нас. Вот почему Уильям по сей день пребывает в неведении.