Рассчитать Жизнь

Тори взглянула на часы. До конца её смены – чуть больше двух часов. До начала дневного обхода главного хирурга – четыре. У них было окно. Окно, чтобы не ждать, когда «сомнительно» станет «катастрофически».

– Готовьте его к УЗИ брюшной полости, – распорядилась Тори. – Сейчас. И нужен срочный анализ крови с лейкоформулой и С-реактивным белком.

Медсестра удивлённо подняла брови. Такие срочные ночные исследования по «неочевидному» пациенту – не стандартная практика. Это лишняя работа, но в голосе Тори звучала железная уверенность, та самая, что не терпит дискуссий.

Через сорок минут у неё на руках были снимки УЗИ и предварительные анализы. Картина была ещё не ясной, но тени сомнения стали чётче. В проекции анастомоза была небольшая, едва уловимая зона с нечётким контуром и жидкостью. Лейкоциты поползли вверх, СРБ – тоже. Это было оно, начавшееся осложнение. Пока – локализованное, управляемое. Через шесть часов оно могло бы стать другой историей.

Тори взяла телефон, чтобы позвонить Ковалю. Но остановилась. Звонить начальнику в шестом часу утра с предположением? Он мог счесть это истерикой. А Рид, опытный хирург, мог воспринять как личное оскорбление.

Она сделала глубокий вдох, ночь была её зоной ответственности и решение было за ней.

– Готовьте третью операционную к ревизии, – сказала она, уже набирая номер Алекса Новака. – И найдите Лию. Скажите, что капитан Тор вызывает на внеплановую ревизию брюшной полости по поводу вероятного несостоятельного анастомоза. Срочно.

В её голосе не дрогнуло ни единой нотки, это был приказ. Первый настоящий приказ, отданный ею в «Цитадели» на основании расчёта, данных и той самой профессиональной паранойи, которая отличает хорошего хирурга от великого.

Когда через полчаса в предоперационной собрались сонные, но собранные Лия и Алекс, Тори кратко изложила ситуацию.

– Оснований для экстренной операции нет, – сказал Алекс, глядя на анализы. – Можно наблюдать до утра.

– Можно, – согласилась Тори. – Но если я права, то к утру у него будет разлитой перитонит, сепсис и в два раза меньше шансов. Я не хочу быть права ценой его жизни. Я хочу проверить и, если что, исправить сейчас. Пока это техническая задача, а не борьба за выживание.

Лия молча кивнула, уже раскладывая инструменты. Алекс, вздохнув, потянулся к аппарату.

– Ваша вахта, капитан, – глухо бросил он. – Ваше решение.

Операция подтвердила её худшие подозрения. Небольшой, точечный дефект шва, локальное воспаление. Ничего фатального – пока. Работа заняла меньше часа: санация, повторное ушивание, дренирование.

Когда они зашивали, в операционную, привлечённый шумом, заглянул дежурный ординатор. Увидев, что происходит, он исчез. Тори уже мысленно готовилась к тому, что сейчас ворвётся разгневанный капитан Рид. Но операция закончилась, пациента перевели в палату, а Рид так и не появился.

Тори вышла в коридор, чтобы передать смену. У стойки уже собирался дневной персонал. И вот тогда, из лифта, вышел он. Капитан Рид. Без халата, в камуфляже, с чашкой кофе в руке. Он выглядел так, будто просто пришёл на плановый обход, чуть раньше обычного. Его взгляд скользнул по Тори, но он не направился к ней. Он подошёл к посту, кивнул дежурным и тихо, так, что слышно было только в непосредственной близости, спросил у старшей медсестры:

– Сержант, где лежит мой пациент с лапаротомией? Мне нужно проверить его перед обходом.

– В третьей палате, товарищ капитан. Ночью была ревизия, всё стабильно.

– Ревизия? – Рид поднял брови с таким естественным удивлением, что Тори на секунду усомнилась: а знал ли он?

– Кто оперировал?

– Капитан Тор. По подозрению на несостоятельность шва.

– Понятно. Спасибо.

Только тогда он повернулся к Тори и подошёл не спеша. В его глазах была усталая деловитость.

Рид остановился напротив, попивая кофе и пристально глядя на неё.

– Ну?

Тори отчеканила сухими, отчётливыми фразами: симптомы, показатели, находка, устранено.

Рид кивнул, глядя куда-то мимо неё, на стену.

– Микронесостоятельность. Бывает.

Пауза. Он сделал глоток.

– В следующий раз – позвоните. Не за разрешением. Чтобы я знал. Понятно?

– Понятно.

– Смена сдана. Свободны.

Для тех, кто видел Рида спокойным, Тори – усталой, но без тени конфликта, – всё стало ясно. Никакого скандала не случилось. Значит, ревизия была обоснована, и капитан Рид это принял. Слух пополз, конечно. Но это был уже не слух об ошибке Рида. Это был слух о Тори Тор, которая знает своё дело и умеет держать удар.

Тори стояла ещё секунду, глядя ему вслед. В горле не было кома обиды, в груди – ледяного гнева. Была странная, почти непривычная пустота – как после того, как снимают гипс с зажившей переломанной руки. Она не чувствовала боли. Она чувствовала новую, уже испытанную прочность. Никто не сказал «молодец». Но это и было тем самым местом, которого она так добивалась. Не то, чтобы её впустили в их круг. Скорее, она своей работой прорубила в стене их круга брешь ровно по своим размерам и теперь стояла в ней, и они, скрепя сердце, были вынуждены эту брешь признать. Пока – только ночью, которая была уже её территорией.

Тори вышла из корпуса, и её ударил в лицо холодный, предрассветный воздух. Он пах пылью, дизельным топливом и далёким дымом – запахом «Цитадели». Усталость накатила тяжёлой, вязкой волной после ночи, полной напряжённого ожидания и быстрых решений. Ей нужно было хотя бы пять минут тишины, не в пахнущем антисептиком коридоре, а просто под этим грязно-синим небом.

Она закуталась в лёгкую ветровку и сделала первый шаг, прислушиваясь к редким утренним звукам: где-то завёлся грузовик, скрипнула дверь, пролетела ворона.

Рёв пришёл сверху. Он не нарастал – он разорвал утреннюю тишину резким звуком, от которого сжалось сердце и задрожали стёкла в окнах. Тори инстинктивно пригнулась, взгляд рванулся вверх.

Над крышами «Цитадели», вынырнув из-за тучи, нёсся истребитель. Низко, слишком низко для мирного неба. Он был угольно-чёрным, без опознавательных знаков, и его контур был чужд и враждебен. Это не был их самолёт.

Мысль «воздушная тревога!» даже не успела оформиться. Всё произошло за какие-то три секунды.

Из тени у стены корпуса метнулась тень. Он. Снайпер. Его движение было не больным и осторожным, а взрывным, точным и невероятно быстрым. На долю секунды, пока он вырывался из тени, свет упал на его лицо – и Тори увидела не привычную отстранённую маску, а предельную, животную концентрацию. Не страх за себя – а мгновенный, безжалостный расчёт угла, расстояния и укрытия. И в этом расчёте она была уже учтена как критически важный элемент, подлежащий сохранению. Он не бежал к ней – он оказался рядом в два прыжка.

Его движение было молниеносным и точным. Его левая, здоровая рука стремительно обхватила её выше локтя, а всё его тело, мощное и собранное, развернулось, став живым барьером. От него пахло не антисептиком, не порохом из сводок, а крепким кустарным мылом и чем-то неуловимо горным – холодным камнем и хвоей. Этот запах, грубый и абсолютно чужой, врезался в её сознание острее, чем грохот самолёта. Он не дал ей упасть.

– Вниз! Руки! – его голос, тихий и хриплый, прозвучал у самого уха, как чёткая, безэмоциональная команда.

Он увлекая Тори за собой, присел на корточки, оставаясь перед ней, его спина – напряжённый щит. Его левая рука, всё ещё державшая её за предплечье, не сжимала, а фиксировала, предотвращая любое неловкое падение. Его взгляд был прикован к исчезающему силуэту, тело собрано, как пружина.

Самолёт пронёсся над ними, его грохот отозвался эхом, и скрылся. Атаки не было. Тишина вернулась, звенящая.

Только тогда его хватка ослабла. Он отпустил её руку, медленно выпрямился, сначала оглядев небо, потом – её. Его чёрные глаза оценивающе скользнули по её рукам, по её позе.

– Целы? – спросил он одним словом. Не «вы целы?». «Целы?» Как об инструменте. Но пока его глаза скользили по её рукам, проверяя, Тори поймала в них нечто мимолётное, прежде чем они снова стали непроницаемо-чёрными. Не беспокойство – снайперы не знают такого слова. Нечто иное: фокусировку. Ту самую, с которой он изучал схему в атласе. Только сейчас объектом изучения была она – целиком, не как набор функциональных рук, а как живое существо, которое только что могло перестать существовать. И это его не устраивало.

Тори, всё ещё опираясь на бордюр, кивнула, переводя дух. Её руки были в порядке. Испуг – да. Но руки – целы. Он это сразу понял по её движению.

– Да. Спасибо.

Он кивнул, уже отводя взгляд, снова анализируя небо.

– Низко прошёл. Без подвесов. Смотрел. – Его диагноз ситуации. – На открытом пространстве после смены – не лучшая позиция. Особенно для хирурга.

Он сказал это, глядя на горизонт, куда скрылся самолёт. Но в его голосе, в этом «особенно для хирурга», прозвучала не просто констатация факта. Пробилась тень чего-то личного, почти раздражённой заботы – как если бы он говорил о единственном в полку экземпляре сверхточного дальномера, который кто-то поставил под дождь. И про самолёт сказал это без упрёка. Как констатацию уязвимости в обороне. Потом, бросив последний взгляд на горизонт, развернулся и бесшумно скрылся в дверях корпуса.

Тори осталась стоять, чувствуя, где его пальцы фиксировали её руку. Не было синяка, не было боли. Была точность. Он спасал не человека, а обеспечивал сохранность ключевого инструмента, прикрыл пару рук, способных накладывать швы 8/0. И в логике «Цитадели» это было куда весомее любой галантности. Дрожь от испуга сменилась другим чувством – ясностью. Границы сдвинулись. Он, оружие, счёл нужным защитить её как инструмент. Но в памяти упрямо всплывало иное: не железная хватка, а теплота его тела, на миг ставшего ей щитом. Не команда «Вниз!», а тот короткий, вырвавшийся из-под контроля инстинкта взгляд, в котором промелькнуло нечто не поддающееся расчёту. Она стала стратегически важной единицей. И, возможно, чем-то ещё – пока необъяснимым сбоем в безупречной логике человеческого оружия, которое только что проявило не предписанную уставом, а свою собственную, внутреннюю волю к её сохранению.

Тори вздохнула и пошла к соседнему, уже не ощущая прежней усталости. Война показала ей своё лицо с неба, но в ответ она получила неожиданное, молчаливое подтверждение: её место здесь – не ошибка. Это – факт, который начинают учитывать даже самые закрытые и циничные обитатели этой крепости.

Час спустя, стоя под скудными струями душа в своём углу офицерского общежития, она наконец позволила мыслям разойтись. Вода, отмеряемая таймером, была едва тёплой – роскошь, за которую «Цитадель» платила собственной электростанцией, работавшей на трофейном карланском соляре. Сквозь шум воды и вечный гул генератора пробивался голос из репродуктора в коридоре. Диктор «Голоса Альянса», женщина с усталым, надтреснутым тембром, читала сводку, словно бухгалтерский отчёт:

«…За прошедшие сутки в Северном Приграничье силы Карланской Республики предприняли две неудачные попытки прорыва в районе высоты «Вердом». Потери противника оцениваются в три единицы бронетехники и до двух взводов живой силы. Наши потери – минимальны. В столице, в Белом Дворце Совета, продолжаются консультации с представителями Международного Комитета по Деэскалации. Напоминаем, что режим чрезвычайного положения в прифронтовой полосе продлён на неопределённый срок. Далее – прогноз погоды. В Приграничье ожидается низкая облачность, ветер…»

Тори выключила воду. Резкая тишина после гула напомнила ей ту, что наступала в операционной после последнего шва. Она вытерлась грубым казённым полотенцем, пахнущим хлоркой. «Северное Приграничье… Высота «Вердом»…» Это были абстракции с карт в штабе её отца. Теперь она знала их истинную цену. Они измерялись в литрах крови, в метрах разорванных нервов, в днях, проведённых её пациентами в окопах, которые здесь называли «позициями». Этот конфликт не имел громкого, пафосного имени вроде «Войны за Независимость». Его называли просто «Пограничная Смута» или, официально, «Карланский кризис».

Пять лет назад Карланская Республика, то ли диктатура, то ли «управляемая демократия» с богатыми недрами и амбициями региональной державы, предъявила права на Приграничье – изрезанный холмами и ущельями регион, который столетие служил буфером между Карланом и конгломератом более мелких государств, позже объединившихся в Альянс Свободных Земель. Повод нашёлся исторический, пограничные инциденты – как всегда. Дипломатия трещала по швам, пока первый артиллерийский залп не положил конец дебатам.

Теперь Приграничье было чудовищной мясорубкой, где линии фронта месяцами не сдвигались ни на метр, а цена за каждый холм исчислялась тысячами жизней. «Цитадель», развёрнутая в стенах брошенного Технического института, была одним из самых крупных хирургических госпиталей Альянса в этом секторе. Не передовой МПП, куда привозили с поля боя, а местом, куда свозили «сложных» после первичной обработки. Место, где боролись не просто за жизнь, а за будущее солдата как человека – за возможность ходить, держать ложку, чувствовать прикосновение. Место, куда её, Тори Тор, дочь генерал-полковника Лотара Тора, чьи приказы перебрасывали целые дивизии на этом самом Северном Приграничье, так отчаянно не хотели пускать.

Куда она прорвалась не приказом по инстанциям, а через публичный, сокрушительный скандал, который в штабных кругах потом до сих пор обсуждают шёпотом.

Отец, конечно, отказался визировать её рапорт «по собственному желанию». Назвав его «истерикой образованной девицы». Она не спорила. Тори знала, что по четвергам у начальника Главного военно-медицинского управления, генерала Арто Велана – старого друга её погибшего деда – был приём по личным вопросам для офицеров. Не для жалоб. Для «особых ситуаций».

Она надела парадную форму. Начистила до зеркального блеска пуговицы. И встала в очередь в коридоре Объединённого штаба в Альтштадте среди капитанов и майоров с другими «особыми ситуациями».

Когда её вызвали, она вошла, чётко отрапортовала и, не садясь, изложила суть. Не как дочь. Как офицер-хирург.

– Капитан медицинской службы Тор. Прошу санкционировать мой перевод в действующую армию, в распоряжение полевого госпиталя на участке «Цитадель». Моя специальность – сосудистая хирургия – там критически необходима. Моё непосредственное командование в лице командующего Северным Приграничьем, генерал-полковника Тора, считает мою просьбу непатриотичной и отказывает в визе, ставя личные представления о допустимом риске для меня выше служебной необходимости фронта.

В кабинете повисла тишина, настолько густая, что в ней зазвенело в ушах. Велан, седой, с лицом, изрезанным шрамами ещё с той, Портовой войны, медленно откинулся в кресле. Его взгляд, острый, как скальпель, изучал её.

– Ваш отец?

– Да, генерал. Что не отменяет моего статуса как офицера-специалиста и моего права на данное заявление.

– Вы понимаете, что это форма доноса? На собственного отца и командующего фронтом?

– Я понимаю, что это рапорт о невозможности исполнения служебного долга из-за неправомерного препятствия со стороны вышестоящего командира. По статье 41 Устава.

Он смотрел на неё ещё минуту. Потом взял её рапорт, лежавший на столе с резолюцией отца «Отказать. Вернуть в распоряжение штабного госпиталя», и положил его в папку.

– Ждите решения. Вне очереди. Вы свободны, капитан.

Решение пришло через сорок восемь часов. Не приказ, а телеграмма за тремя подписями. Её перевод в «Цитадель» был утверждён. С грифом «БЕЗ ПРАВА ОТЗЫВА ДО ОКОНЧАНИЯ КОНТРАКТА». Последняя фраза была стальным капканом, специально вписанным, чтобы генерал Тор не смог её выдернуть обратно при первом удобном случае.

Отца она увидела лишь раз – перед самым отъездом.

«Ты сожгла мосты, дочка. Не только между нами. Ты в присутствии Велана назвала меня саботажником. Эту бумагу…» – он ткнул пальцем в копию телеграммы, – «…эту бумагу мне прислали с пометкой „к сведению“. Из Альтштадта. Из кабинета начальника Генштаба. Из-за неё на прошлой неделе сорвалось назначение моего лучшего офицера. Ему теперь дорога в генералы закрыта. Ты, одним своим „героическим порывом“, похоронила чужую карьеру. Надеюсь, твоя игра в полевого хирурга стоит этой цены».

Он не дождался ответа. Развернулся и ушёл.

Последними словами в опустевшем кабинете были её, тихо сказанные в пространство, уже лишённое надежды на диалог:

«Я и не рассчитывала, что ты поймёшь».

С тех пор она не звонила. Не писала. «Цитадель» стала не просто назначением. Она стала крепостью, за стенами которой Тори отсиживалась от последствий собственной, беспрецедентной диверсии в самом сердце системы, породившей её. И каждый взгляд, каждый шёпот за спиной напоминал: здесь её терпят. Но там, откуда она пришла, её предали анафеме. И пути назад нет.

Она оделась в чистое бельё и камуфляжную форму без погон. Взгляд упал на карту, приколотую к стене над столом – подарок одного из санитаров, бывшего учителя географии. На ней было схематично изображено Приграничье: синие стрелки Альянса, красные клинья Карлана, пунктир старой, никому не нужной теперь границы. Их госпиталь был отмечен крошечным чёрным квадратиком далеко в синем тылу. Но тыл здесь был понятием условным. Тот чёрный истребитель сегодня утром доказал это.

Тори присела на койку. Усталость накрывала снова, но теперь она была иной – тяжёлой, как броня. Её отец, из своего кабинета в Белом Дворце, видел эту войну как шахматную доску. Капитан Рид и майор Коваль – как конвейер бесконечных страданий, который надо обслуживать. Тот снайпер – как поле баллистических расчётов и одну точку прицеливания. А она начинала видеть её по-своему. Как бесконечный поток разрушенной плоти, которую можно и нужно чинить. Не ради абстрактных «интересов Альянса» или «величия Карлана». А ради того, чтобы человек, чьи нервы она сшила сегодня, смог завтра почувствовать, как дует ветер. Её война была здесь.

В тишине операционной под микроскопом, в гуле ночного отделения, в хриплых сводках по радио, которые говорили о потерях, но никогда – о том, как потом эти потери собирают по кусочкам. Она легла, за окном, в серо-свинцовом небе Приграничья, на мгновение вспыхнула и погасла далёкая зарница – то ли гроза, то ли артобстрел где-то на линии фронта. Тори закрыла глаза. Её руки, лежащие на одеяле, были спокойны и готовы. Вечером – снова дежурство. И где-то в этом же лабиринте из бетона и боли, под тем же грязно-свинцовым небом, спал – или не спал – тот, чья спина на три секунды стала для ней крепостью. Она не знала его имени, не запомнила. Она знала только, что он – снайпер. И что теперь она в долгу. Не за спасённую жизнь – за подтверждение её ценности в самой чудовищной из возможных валют этого места: в холодной, расчётливой логике боевой эффективности.

Глава 2 Линия разреза

Следующая ночная смена началась с рева мотора и криков у въезда.

Санитарны