Рассчитать Жизнь

Она сделала глубокий вдох, ночь была её зоной ответственности и решение было за ней.

— Готовьте третью операционную к ревизии, — распорядилась она, уже набирая номер Алекса Новака. — И найдите Лию. Скажите, что капитан Тор вызывает на внеплановую ревизию брюшной полости по поводу вероятного несостоятельного анастомоза. Срочно.

В её голосе не дрогнуло ни единой нотки, это был приказ. Первый настоящий приказ, отданный ею в «Цитадели» на основании расчёта, данных и той самой профессиональной паранойи, которая отличает хорошего хирурга от великого.

Когда через полчаса в предоперационной собрались сонные, но собранные Лия и Алекс, Тори кратко изложила ситуацию.

— Оснований для экстренной операции нет, — сказал Алекс, глядя на анализы. — Можно наблюдать.

— Можно, — согласилась Тори. — Но если я права, то скоро у пациента будет разлитой перитонит, сепсис и в два раза меньше шансов. Я не хочу быть права ценой его жизни. Я хочу проверить и, если что, исправить сейчас, пока это техническая задача, а не борьба за выживание.

Лия молча кивнула, уже раскладывая инструменты. Алекс, вздохнув, потянулся к аппарату.

— Ваша вахта, капитан, — глухо бросил он. — Ваше решение.

Операция подтвердила её худшие подозрения. Небольшой, точечный дефект шва, локальное воспаление. Ничего фатального — пока. Работа заняла меньше часа: санация, повторное ушивание, дренирование.

Когда они зашивали, в окошке двери операционной мелькнуло лицо дежурного ординатора. Увидев, что происходит, он исчез. Тори уже мысленно готовилась к тому, что сейчас ворвётся разгневанный капитан Рид, но операция закончилась, пациента перевели в палату, а Рид так и не появился.

Тори вышла в коридор, чтобы передать смену. У стойки уже собирался дневной персонал. И вот тогда, из лифта, вышел он. Капитан Рид. Без халата, в камуфляже, с чашкой кофе в руке. Он выглядел так, будто просто пришёл на плановый обход, чуть раньше обычного. Его взгляд скользнул по Тори, но он не направился к ней, а подошёл к посту, кивнул дежурным и тихо, так, что слышно было только в непосредственной близости, спросил у старшей медсестры:

— Сержант, где лежит мой пациент с лапаротомией? Мне нужно проверить его.

— В третьей палате, товарищ капитан. Ночью была ревизия, всё стабильно.

— Ревизия? — Рид поднял брови с таким естественным удивлением, что Тори на секунду усомнилась: а знал ли он?

— Кто оперировал?

— Капитан Тор. По подозрению на несостоятельность шва.

— Понятно. Спасибо.

Только тогда он повернулся к Тори и подошёл не спеша. В его глазах была усталая деловитость.

Рид остановился напротив, попивая кофе и пристально глядя на неё.

— Ну?

Тори отчеканила сухими, отчётливыми фразами: симптомы, показатели, находка, устранено.

Рид кивнул, глядя куда-то мимо неё, на стену.

— Микронесостоятельность. Бывает.

Он сделал глоток.

— В следующий раз — позвоните. Не за разрешением. Чтобы я знал. Понятно?

— Понятно.

— Смена сдана. Свободны.

Для тех, кто видел Рида спокойным, Тори — усталой, но без тени конфликта, — всё стало ясно. Никакого скандала не случилось. Значит, ревизия была обоснована, и капитан Рид это принял. Слух пополз, конечно,но это был уже не слух об ошибке Рида, а о Тори Тор, которая знает своё дело и умеет держать удар.

Тори стояла ещё секунду, глядя ему вслед. Внутри была странная, почти непривычная пустота — как после того, как снимают гипс с зажившей переломанной руки. Она чувствовала новую, уже испытанную прочность, будто своей работой прорубила в стене их круга брешь ровно по своим размерам и теперь стояла в ней, и они, скрепя сердце, были вынуждены эту брешь признать. Пока — только ночью, которая была уже её территорией.

Тори вышла из корпуса, и её ударил в лицо холодный, предрассветный воздух. Он пах пылью, дизельным топливом и далёким дымом — запахом «Цитадели». Усталость накатила тяжёлой, вязкой волной после ночи, полной напряжённого ожидания и быстрых решений. Ей нужно было хотя бы пять минут тишины, не в пахнущем антисептиком коридоре, а просто под этим грязно-синим небом.

Она закуталась в лёгкую ветровку и сделала первый шаг, прислушиваясь к редким утренним звукам: где-то завёлся грузовик, скрипнула дверь, пролетела ворона.

Рёв пришёл сверху. Он не нарастал — он разорвал утреннюю тишину резким звуком, от которого сжалось сердце и задрожали стёкла в окнах. Тори инстинктивно пригнулась, взгляд рванулся вверх.

Над крышами «Цитадели», вынырнув из-за тучи, нёсся истребитель. Слишком низко для мирного неба. Он был угольно-чёрным, без опознавательных знаков, и его контур был чужд и враждебен. Это был не их самолёт.

Мысль «воздушная тревога!» даже не успела оформиться. Всё произошло за какие-то три секунды.

Из тени у стены корпуса метнулась тень. Он. Снайпер. Его движение было взрывным, точным и невероятно быстрым. На долю секунды свет упал на его лицо — и Тори увидела не привычную отстранённую маску, а предельную, концентрацию. Не страх за себя — а мгновенный, безжалостный расчёт угла, расстояния и укрытия. И в этом расчёте она была уже учтена как критически важный элемент, подлежащий сохранению. Он оказался рядом в два прыжка.

Его движение было молниеносным и точным. Левая, здоровая рука стремительно обхватила её выше локтя, а всё его тело, мощное и собранное, развернулось, став живым барьером. От него пахло крепким кустарным мылом и чем-то неуловимо горным — холодным камнем и хвоей. Этот запах, грубый и абсолютно чужой, врезался в её сознание острее, чем грохот самолёта.

— Вниз! Руки! — его голос, тихий и хриплый, прозвучал у самого уха, как чёткая, безэмоциональная команда.

Он увлекая Тори за собой, присел на корточки, закрывая её широкой спиной. Левая рука, всё ещё державшая Тори за предплечье, не сжимала, а фиксировала, предотвращая любое неловкое падение, а взгляд был прикован к исчезающему силуэту.

Самолёт пронёсся над ними, его грохот отозвался эхом, и скрылся. Атаки не было. Вернулась звенящая тишина.

Только тогда он отпустил её руку, медленно выпрямился, сначала оглядев небо, потом — её. Чёрные глаза оценивающе скользнули по её рукам и позе.

— Целы? — спросил он одним словом и пока его глаза скользили по её рукам, проверяя, Тори поймала в них нечто мимолётное, прежде чем они снова стали непроницаемо-чёрными. Фокусировку. Ту самую, с которой он изучал схему в атласе. Только сейчас объектом изучения была она, как живое существо, которое только что могло перестать существовать. И это его не устраивало.

Тори, всё ещё опираясь на бордюр, кивнула, переводя дух.

— Да. Спасибо.

Он кивнул, уже отводя взгляд, снова анализируя небо.

— Низко прошёл. Без подвесов. Смотрел. — Его диагноз ситуации. — На открытом пространстве после смены — не лучшая позиция. Особенно для хирурга.

Он сказал это, глядя на горизонт, куда скрылся самолёт. Но в его голосе, в этом «особенно для хирурга», пробилась тень чего-то личного, почти раздражённой заботы — как если бы он говорил о единственном в полку экземпляре сверхточного дальномера, который кто-то поставил под дождь. И про самолёт сказал это без упрёка. Как констатацию уязвимости в обороне. Потом, бросив последний взгляд на горизонт, развернулся и бесшумно скрылся в дверях корпуса.

Тори осталась стоять, чувствуя, где его пальцы фиксировали её руку. Она поняла, что он спасал не человека, а обеспечивал сохранность ключевого инструмента, прикрыл пару рук, способных накладывать швы 8/0. И в логике «Цитадели» это было куда весомее любой галантности.

Тори вздохнула и пошла к соседнему, уже не ощущая прежней усталости. Война показала ей своё лицо с неба, но в ответ она получила неожиданное, молчаливое подтверждение: её место здесь — не ошибка. Это — факт, который начинают учитывать даже самые закрытые и циничные обитатели этой крепости.

Час спустя, стоя под скудными струями душа в своём углу офицерского общежития, она наконец позволила мыслям разойтись. Вода, отмеряемая таймером, была тёплой — роскошь, за которую «Цитадель» платила собственной электростанцией, работавшей на трофейном карланском соляре. Сквозь шум воды и вечный гул генератора пробивался голос из репродуктора в коридоре. Диктор «Голоса Альянса», женщина с усталым, надтреснутым тембром, читала сводку, словно бухгалтерский отчёт:

«…За прошедшие сутки в Северном Приграничье силы Карланской Республики предприняли две неудачные попытки прорыва в районе высоты «Вердом». Потери противника оцениваются в три единицы бронетехники и до двух взводов живой силы. Наши потери — минимальны. В столице, в Белом Дворце Совета, продолжаются консультации с представителями Международного Комитета по деэскалации. Напоминаем, что режим чрезвычайного положения в прифронтовой полосе продлён на неопределённый срок. Далее — прогноз погоды. В Приграничье ожидается низкая облачность, ветер…»

Тори выключила воду. Резкая тишина после гула напомнила ей ту, что наступала в операционной после последнего шва. Она вытерлась грубым казённым полотенцем, пахнущим хлоркой. «Северное Приграничье… Высота «Вердом»…» Это были абстракции с карт в штабе её отца. Теперь она знала их истинную цену. Они измерялись в литрах крови, в метрах разорванных нервов, в днях, проведённых её пациентами в окопах, которые здесь называли «позициями». Этот конфликт не имел громкого, пафосного имени вроде «Войны за Независимость». Его называли просто «Пограничная Смута» или, официально, «Карланский кризис».

Пять лет назад Карланская Республика, то ли диктатура, то ли «управляемая демократия» с богатыми недрами и амбициями региональной державы, предъявила права на Приграничье — изрезанный холмами и ущельями регион, который столетие служил буфером между Карланом и конгломератом более мелких государств, позже объединившихся в Альянс Свободных Земель. Повод нашёлся исторический, пограничные инциденты — как всегда. Дипломатия трещала по швам, пока первый артиллерийский залп не положил конец дебатам.

Теперь Приграничье было чудовищной мясорубкой, где линии фронта месяцами не сдвигались ни на метр, а цена за каждый холм исчислялась десятками жизней. «Цитадель», развёрнутая в стенах брошенного Технического института, была одним из самых крупных хирургических госпиталей Альянса в этом секторе. Местом, куда свозили «сложных» пациентов после первичной обработки, где боролись не просто за жизнь, а за будущее солдата, как человека — за возможность ходить, держать ложку, чувствовать прикосновение. Место, куда её, Тори Тор, дочь генерал-полковника Лотара Тора, чьи приказы перебрасывали целые дивизии на этом самом Северном Приграничье, так отчаянно не хотели пускать.

Она начала свою службу здесь через публичный, сокрушительный скандал, который в штабных кругах потом до сих пор обсуждают шёпотом.

Отец, конечно, отказался визировать её рапорт «по собственному желанию», назвав его «истерикой образованной девицы». Она не спорила. Тори знала, что по четвергам у начальника Главного военно-медицинского управления, генерала Артовела — старого друга её деда — был приём по личным вопросам для офицеров. Прием для «особых ситуаций».

Она надела парадную форму. Начистила до зеркального блеска пуговицы. И встала в очередь в коридоре Объединённого штаба в Альтштадте среди капитанов и майоров с другими «особыми ситуациями».

Когда её вызвали, она вошла, чётко отрапортовала и, не садясь, изложила суть.

- Капитан медицинской службы Тор. Прошу санкционировать мой перевод в действующую армию, в распоряжение полевого госпиталя на участке «Цитадель». Моя специальность — сосудистая хирургия — там критически необходима. Моё непосредственное командование в лице командующего Северным Приграничьем, генерал-полковника Тора, считает эту просьбу непатриотичной и отказывает в визе, ставя личные представления о допустимом риске для меня выше служебной необходимости фронта.

В кабинете повисла тишина, настолько густая, что в ней зазвенело в ушах. Генерал, седой, с лицом, изрезанным шрамами ещё с Портовой войны, медленно откинулся в кресле. Его взгляд, острый, как скальпель, изучал её.

- Ваш отец?

- Да, генерал Тор. Но это не отменяет моего статуса, как офицера-специалиста и моего права на данное заявление.

- Вы понимаете, что это форма доноса? На собственного отца и командующего фронтом?

- Я понимаю, что это рапорт о невозможности исполнения служебного долга из-за неправомерного препятствия со стороны вышестоящего командира. По статье 41 Устава.

Он смотрел на неё ещё минуту. Потом взял рапорт, лежавший на столе с резолюцией отца «Отказать. Вернуть в распоряжение штабного госпиталя», и положил его в папку.

- Ждите решения. Вы свободны, капитан.

Решение пришло через сорок восемь часов. Не приказ, а телеграмма за тремя подписями. Её перевод в «Цитадель» был утверждён. С грифом «БЕЗ ПРАВА ОТЗЫВА ДО ОКОНЧАНИЯ КОНТРАКТА». Последняя фраза была стальным капканом, специально вписанным, чтобы генерал Тор не смог её выдернуть обратно при первом удобном случае.

Отца она увидела лишь раз — перед самым отъездом.

«Ты сожгла мосты, дочка. Не только между нами. Ты в присутствии Артовела назвала меня саботажником. Эту бумагу…» — он ткнул пальцем в копию телеграммы, — «…эту бумагу мне прислали с пометкой „к сведению“. Из Альтштадта. Из кабинета начальника Генштаба. Из-за неё на прошлой неделе сорвалось назначение моего лучшего офицера. Ты, одним своим „героическим порывом“, похоронила чужую карьеру. Надеюсь, твоя игра в полевого хирурга стоит этой цены».

Он не дождался ответа, развернулся и вышел.

Последними словами в опустевшем кабинете были её, тихо сказанные в пространство, уже лишённое надежды на диалог:

«Я и не рассчитывала, что ты поймёшь».

С тех пор она не звонила ему. «Цитадель» стала не просто назначением. Она стала крепостью, за стенами которой Тори отсиживалась от последствий собственной, беспрецедентной диверсии в самом сердце системы, породившей её. И каждый взгляд, каждый шёпот за спиной напоминал: здесь её терпят. Но пути назад нет.

Она оделась в чистое бельё и камуфляжную форму без погон. Взгляд упал на карту, приколотую к стене над столом — подарок одного из санитаров, бывшего учителя географии. На ней было схематично изображено Приграничье: синие стрелки Альянса, красные клинья Карлана, пунктир старой, никому не нужной теперь границы. Их госпиталь был отмечен крошечным чёрным квадратиком далеко в синем тылу. Но тыл здесь был понятием условным. Тот чёрный истребитель сегодня утром доказал это.

Тори присела на койку. Усталость накрывала снова, но теперь она была иной — тяжёлой, как броня.

Её отец, из своего кабинета в Белом Дворце, видел эту войну как шахматную доску. Капитан Рид и майор Коваль — как конвейер бесконечных страданий, который надо обслуживать.

Тот снайпер — как поле баллистических расчётов и одну точку прицеливания.

А она начинала видеть её по-своему. Как бесконечный поток разрушенной плоти, которую можно и нужно чинить. Не ради абстрактных «интересов Альянса» или «величия Карлана». А ради того, чтобы человек, чьи нервы она сшила сегодня, смог завтра почувствовать, как дует ветер.

Тори наконец легла, за окном, в серо-свинцовом небе Приграничья, на мгновение вспыхнула и погасла далёкая зарница — то ли гроза, то ли артобстрел где-то на линии фронта. Она закрыла глаза. Её руки, лежащие на одеяле, были спокойны и готовы. Вечером — снова дежурство. И где-то в этом же лабиринте из бетона и боли, под тем же грязно-свинцовым небом, спал — или не спал — тот, чья спина на три секунды стала для ней крепостью. Она не знала его имени, не запомнила. Она знала только, что он — снайпер. И что теперь она в долгу — за подтверждение её ценности в самой чудовищной из возможных валют этого места: в холодной, расчётливой логике боевой эффективности.

Глава 2 Линия разреза

Следующая ночная смена началась с рева мотора и криков у въезда.

Санитарный транспорт выгружал раненых. И первым из кузова, на залитых кровью носилках, вынесли его.

Тори, вышедшая на шум, замерла на пороге. Даже с расстояния в десять метров картина была ясна и ужасна: открытая, развороченная осколком травма груди и живота.

«Торакоабдоминальное»,— холодно констатировал мозг.

Медсёстры уже бежали с капельницами, но она знала — стандартные протоколы здесь не работают. Этого пациента нужно было прямо с носилок — на стол. Счёт шёл не на минуты, а на удары сердца.

Её внутренний хронометр, заведённый на тысячи смен, щёлкнул. «Золотой час» для этого бойца истёк сорок минут назад, где-то в поле, а сейчас у него максимум было «золотые десять минут», и каждая из них таяла на глазах.

Перед ней встал острый выбор и времени обдумывать его не было.

Взорваться действием сейчас, одной, пока Коваль спит?

Амбиции и азарт хирурга, видящего бездну, толкали её вперёд. Она уже сделала шаг, мысленно раскладывая этапы будущей операции: быстрая лапаротомия, поиск источника в брюшной полости, потом...

Ноги сами замедлили шаг. Её внутренний сценарий разваливался, не успев начаться. Один хирург, две полости, массивное кровотечение. Это было анатомически невозможно, она физически не успела бы добраться до грудной клетки, пока не будет взят под контроль источник кровотечения в брюшной полости.

Она рывком выхватила телефон из кармана халата, не отводя взгляда от дверей, куда только что скрылись носилки с тяжелораненым бойцом.

Тори выдохнула, отбросив гордость в сторону, как использованный бинт. Пальцы, холодные и точные, сами набрали короткий номер. Она приложила трубку к уху, и едва на том конце раздался сонный, но мгновенно насторожившийся хрип, выпалила, без «здравствуйте», без «извините»:

— Майор, Тор. Сортировка. Тяжёлый торакоабдоминальный, — её голос был плоским, без воздуха, — Не успею одна. Нужна вторая бригада. Немедленно.

На проводе возникла короткая пауза и в этой тишине за сотню метров было отчётливо слышно, как щёлкнул замок двери, а потом — тяжёлые, быстрые шаги по бетонному полу.

— Пациент на столе? — голос Коваля был уже другим: чистым, сжатым, лишённым и тени сна.

— Да. Ждем в первом оперблоке.

— Пять минут. Готовь пациента.

Связь прервалась. Тори опустила телефон. Разговор занял меньше десяти секунд. Всё было сказано. Теперь — работа.

Операция длилась семь часов. Семь часов беззвучного, кроме редких скупых команд, симбиоза. Коваль атаковал грудную клетку, она вела своё сражение в брюшной полости. Это был не последовательный процесс, а два параллельных боя за жизнь, которые они проживали, разделённые стерильной простынёй, но связанные общим ритмом дыхания аппарата ИВЛ и тиканьем часов.

Когда на её стороне наконец показался относительно сухой участок, а Коваль рычащим шёпотом сообщил: «Лёгкое ушил, перикард дренировал. Стабилизирую», — Тори подняла глаза через перегородку.

— Резекция сделана. Селезёнка не держит, убираю. Печень тампонирую. Температура пациента падает, тридцать четыре и восемь.

Её голос звучал хрипло, констатируя факты. Коваль, не отрываясь от раны, ответил тут же:

— Понял. Ускоряемся. Зашиваем обе полости швами под будущую ревизию. Наша задача — остановить теплоотдачу и эвакуировать.

Это было не приказание, а стратегическое подтверждение. Они были двумя командирами на одном поле боя, координирующими финальный манёвр.

Когда последние, грубые, но герметичные швы легли на брюшную стенку и грудную клетку, а дренажи заняли свои места, в операционной воцарилась тишина, густая, как физическая субстанция. Ночь давно сменилась утром и за окном царил безликий полдень.

Коваль заставил себя выпрямиться, позвонки хрустнули. Он посмотрел на Тори поверх маски. В его взгляде была констатация факта равной выдержки.

— Считаем инструменты?

Лия тут же подтвердила: «Всё сошлось, майор».

— Хорошо. Иди, капитан. Я оформляю протокол и эвакуацию. Вертолёт в шестнадцать ноль-ноль по расписанию.

Тори не ответила. Просто кивнула и вышла в коридор, где тусклый дежурный свет после многочасовой искусственной ярости ламп показался неестественным, почти враждебным. Она сорвала с себя халат и прислонилась лбом к холодному стеклу. В груди не было гордости, только пустота, знакомая всем, кто выигрывает сражение, понимая, что война за этого человека только началась. Они дали ему шанс — грубый, временный, сшитый на живую нитку. Теперь этот шанс должен был улететь на вертолёте в тыл.

После перевода пациента Тори перебралась в реанимацию, устроилась на стуле у стойки медсестёр и уставилась на мониторы. Её мир сжался до зелёной кривой ЭКГ, цифр артериального давления и тихого шипения аппарата ИВЛ. Она пила горький, остывший кофе, заставляя себя бодрствовать, вылавливая малейшие изменения и дежурила у границы, которую они с Ковалем отвоевали у смерти.

Пришла новая смена, но она не двигалась с места, отлучилась лишь на несколько минут, чтобы умыться ледяной водой. К ней подошёл Коваль, он уже переоделся в чистый халат, но под глазами у него лежали тёмные тени.

— Тор, ты выжата как лимон. Иди спать. Это приказ. — В его голосе не было места для дискуссий.

— Вертолёт в шестнадцать. Я подожду, — ответила она, даже не оборачиваясь, её взгляд приклеен к монитору.

— Его доведёт реаниматолог. А ты мне нужна с ясной головой, а не в отключке. Последний раз говорю: на койку или я тебя туда отправлю под конвоем.

Тори медленно повернула голову. Она хотела спорить, но в его взгляде стояла та же усталая, железная непреклонность, которую она видела в операционной. Он был прав. Она была уже не врачом, а истощённым стражем, чья бдительность вот-вот даст сбой. Тори снова проверила мониторы. Кривые были стабильны, цифры не вызывали опасений. Пациент цеплялся за жизнь, кажется, цеплялся достаточно крепко.

Она беззвучно кивнула, поднялась со стула, мир на секунду поплыл. Коваль сделал шаг вперёд и проводил её до двери оценивающим взглядом хирурга, ставящего диагноз: «крайнее истощение».

— Шестнадцать ноль-ноль. Если его состояние позволит, отправим. Отчёт об эвакуации будет на моём столе завтра утром. Ты своё уже отстояла.

Тори вышла, не ответив. Его слова «ты своё уже отстояла» упали в тишину за её спиной и жгли изнутри, как спирт на открытой ссадине. Это была правда, больше она сейчас ничего не могла.

В этот момент, когда она брела по коридору, путь ей перегородил снайпер. Он подошёл легко и бесшумно, власть над телом возвращалась к нему. Его оценивающий взгляд, скользнул по её лицу, задержался на дрожащих от перенапряжения пальцах.

— Капитан, — его голос вернул её к реальности.

Она медленно подняла глаза. Мужчина преградил путь, не приближаясь, но заполнив собой коридор.

— Я видел бойцов.

Тори остановилась, веки налились свинцом. Она ждала.

— Мне надо обратно. Снимите швы.

В его голосе был ультиматум, выданный на языке, который он понимал: целеполагание, помеха, устранение помехи.

— Нельзя, — её собственный голос прозвучал тише, чем она хотела. Тори сделала шаг вперёд, заставляя его отступить на сантиметр. — Десять дней. Иначе фасция не срастётся.

— Фасция, — он повторил, как ругательство. — У меня там ребята без прикрытия.

— Если шов разойдётся в окопе, вас не зашьют. Сепсис. Мёртвый снайпер — худшее прикрытие, — раздражение Тори наконец нашло точку приложения. — Станете обузой.

Он замолчал. Её тактика достигла цели. «Обуза» — это он понимал.

— Десять, — наконец выдавил он, и это прозвучало как плевок.

— Десять, — подтвердила Тори, не отводя взгляда. — Это не прихоть. Это — технический регламент.

Челюсть мужчины чуть дрогнула, он резко кивнул, развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова, хотя его молчание было тяжелее любой ругани.

Она смотрела вслед удаляющейся по коридору фигуре, и её поражала не его наглость, а сама суть его требований. Этот человек рвался обратно в ад. Товарищи на линии огня были реальнее, чем любые медицинские протоколы и он был готов заплатить будущим здоровьем за возможность прикрыть их спины сегодня.