Рассчитать Жизнь

Она шагнула к носилкам, наклонилась и сама, с силой, на которую не рассчитывала, рванула их на себя. Колёса скрипнули по полу. Это физическое действие, этот грубый звук заставили санитаров рефлекторно ухватиться за ручки.

Толпа расступилась от неожиданности.

Но путь к операционной преградили двое раненых бойцов — один с гипсом на ноге, опирающийся на костыль, второй с перевязанной головой — встали вплотную к дверям, заполняя собой проход.

— Куда везёшь эту тварь, сестра? — хрипло спросил тот, что с костылём. Он не угрожал, но его костыль был опущен древком поперёк двери, как шлагбаум.

Санитары замедлили шаг, колесо носилок упёрлось в порог. Раненый на носилках застонал, истекая кровью.

Времени не было ни на слова, ни на приказы. Тори, не отрывая взгляда от бойца с костылём, резко шагнула вперёд, вклинившись между ним и носилками.

— Пациент теряет сознание. Освободите проход. Немедленно! — её голос был низким и плоским, как лезвие.

Солдат не шелохнулся и тогда она навалилась всем весом тела на костыль, заставляя его руку дрогнуть и опуститься. На секунду их взгляды скрестились в сантиметре друг от друга. В его глазах она увидела понимание того, что эта женщина в запачканном халате сейчас пройдёт через него, если понадобится.

Он отступил. На полшага. Этого хватило. Тори рванула носилки и колёса перескочили через порог.

— Тащи! — крикнула она санитарам.

Пока они неслись по коридору, Тори, бежавшая рядом, отдавала приказы, не отрывая глаз от синеющих губ карланца. Счёт шёл не на минуты, а на десятки ударов сердца.

Они ворвались в предоперационную. Носилки с грохотом встали рядом со столом. Лия и Алекс уже были на местах, их пальцы летали над инструментами. Тори выпрямилась, её голос зазвучал громко, заполняя тишину белой стерильной комнаты:

— Лия, делай интубацию. Антибиотики широкого спектра. И срочно в банк крови: нужна O(I) отрицательная. Он универсальный реципиент.

Именно тогда, когда Тори мыла руки, дверь распахнулась. На пороге стояли майор Коваль и сержант. Их лица были красноречивее любых слов.

— Капитан, — голос Коваля был ледяным. — Объяснитесь, в чём дело?

— Он убийца! — нарушил субординацию сержант, резко шагнув вперёд. — Я видел, что они с нашими сделали! Его бы пристрелить, а не оперировать!

Тори увидела перед собой не Коваля-хирурга, а Коваля-офицера. Воздух наэлектризовало.

— Моё решение, майор, — сказала она чётко, продолжая предоперационную подготовку, — продиктовано статусом пациента. Угроза жизни от ранения. Необходимость неотложного хирургического вмешательства. Устав медицинской службы не делает различий по...

— Устав?! — рявкнул сержант не выдержав. — Он же карланец! Тварь!

— Тишина! — рёв Коваля прибил его голос к полу. Он смотрел только на Тори. — Вы понимаете, капитан, что, спасая его, вы рискуете?

Сердце Тори колотилось где-то в висках. Она вспомнила слова отца: «Торы не отступают».

— Я понимаю, — её голос стал тише. Она закончила обработку и протянула вперёд руки, позволив надеть на себя стерильный халат — Но я - врач. Моя задача — бороться со смертью. Не выбирать, с кем. Если я начну выбирать... — она повернулась спиной, пока на шее завязывали тесёмки, — то завтра могу возомнить себя Богом. Это скользкий путь. В конце него — не медицина, а сортировка по ценности жизни.

На её руках щёлкнули перчатки и она подойдя к двери операционной чуть приоткрыла её плечом.

— Я несу ответственность за жизнь любого пациента, а чтобы обсуждать последствия, нужно сначала его спасти. Алекс, запускай инфузию. — сказала она, встречая взгляд своего анестезиолога. — Всё остальное , майор, после операции.

Тори скользнула в помещение, повернулась к столу и взяла скальпель. Этот жест был красноречивее любых слов. Спор окончен, началась работа.

Майор Коваль, помолчав секунду, резко развернулся и вышел, уводя за собой сержанта.

Перед Тори лежало не тело врага, а анатомическая задача. Сложная, почти безнадёжная. Она сделала первый разрез. И мир снова сузился до белого света, скальпеля и тихого шипения коагулятора.

Ранение оказалось хуже, чем Тори думала. Пуля прошла в сантиметре от сонной артерии, порвав грудино-ключично-сосцевидную мышцу и краем зацепив трахею. Именно отсюда шло это пузырящееся, предательское дыхание. Каждый вдох через аппарат ИВЛ угрожал засосать в лёгкие скопившуюся кровь.

— Аспиратор, — её голос под маской звучал глухо, но чётко. — Лия, тампонируй. Медленно.

Она работала почти вслепую, в колодце из обрывков ткани, где каждое движение могло стать последним. Её пальцы, тонкие и цепкие, находили обрывки сосудов, перевязывали их, коагулировали. Время в операционной текло по-другому — не минутами, а миллилитрами потерянной крови, ударами сердца на мониторе, кристальными каплями пота на лбу коллег.

— Давление падает, — сухо доложил Алекс. — Пульс нитевидный, сто сорок.

— Ускоряем переливание, — не отрываясь от раны, бросила Тори. — И ещё плазмы.

Она знала, что это агония. Организм цеплялся за жизнь из последних сил, но массированная кровопотеря делала своё дело.

"Вот оно, — мелькнула у неё мысль, когда она накладывала шов на трахею. — Решение. Спасти его сейчас, на этом столе, — в её власти. Он может даже выжить. Но проживёт ли он завтра, когда проснётся в палате среди наших раненых? И выживу ли я, если он умрёт у меня на руках от послеоперационных осложнений?"

Она зашивала рану послойно, аккуратно, с каким-то почти яростным упрямством. Каждый стежок был вызовом — смерти, Ковалю, тем, кто ждал за дверью и приковывал её к этому человеку ещё сильнее.

— Всё, — наконец выпрямилась она, чувствуя, как спина онемела от напряжения. — Постоянное наблюдение.

На мониторе билась слабая, но стабильная синусоида. Он был жив.

Операционная вдруг показалась Тори чужой. Даже верная Лия двигалась механически, избегая смотреть в глаза и молчала. Только сегодня в этой тишине звенела не просто усталость, а тяжёлое, новое знание. Тори только что пересекла линию, не ту, что на карте, а ту, что проходит между «своими» и «чужими» в сердцах людей.

Следующий...

Сортировка. Новые лица. Новые раны. Те же вопросы.

«Где болит? Шевельни пальцами. Как тебя зовут?»

Бесконечный конвейер боли, где человек на пять минут превращается в диагноз, в набор повреждений и задачу.

Свет за окнами тускнел, сменяясь искусственным, жёлтым светом ламп. Время потеряло смысл. Существовали только циклы: работа – краткий провал в неподвижность – снова работа. Тело ныло, руки в перчатках стали чужими, влажными, онемевшими. В голове стоял гул, в котором иногда проскальзывал обрывок мысли: «держись подальше от окон»…

Тори стояла у сестринского столика в конце коридора, заполняя карту, спиной к большому, грязному окну, выходившему на пустырь. Пальцы онемели от усталости, цифры расплывались и вдруг раздался хлопок — резкий, сухой, как лопнувшая автомобильная шина. И сразу за ним — звон, тяжёлый, грузный, гулкий град.

Тори рефлекторно пригнулась, уронив ручку. По полу, задевая её ноги, покатились десятки осколков — толстых, мутных кусков оконного стекла.

Через секунду коридор огласили крики, кто-то упал на пол, кто-то побежал. Тори медленно выпрямилась. На том месте, где секунду назад было окно, зиял рваный чёрный проём, обрамленный зубчатыми остатками стекла. В раме торчал, дрожа, длинный осколок — метра полтора, как занесённое для удара копьё. Через проём вкатился ветер, пахнущий гарью и холодом.

К ней подбежала перепуганная медсестра.

— Что случилось? Это атака?

Тори покачала головой, её взгляд упал на пол. Среди осколков валялся булыжник размером с кулак, обёрнутый в обрывок газеты. Примитивно. Почти по-детски.

— Нет, — ответила она. — Похоже, это просто камень из катапульты безнадёги.

Она посмотрела на этот камень, потом — на то место у стены, где она обычно стояла, переводя дух. Там сейчас лежала груда стекла. Осколок-копьё указывал прямо на неё.

Совет снайпера перестал быть метафорой. Он стал фактом, вонзившимся в реальность вместе с этим камнем. Угроза обрела форму, вес и траекторию.

Когда она стояла, прислонившись к косяку двери в стерилизационную, пытаясь заставить мозг скомандовать ногам идти дальше, её взгляд упал на дверь в приёмную.

Дрожь, на этот раз не от усталости, а от того самого страха, пробежала по спине. Оставаться здесь, на этом островке тишины, стало невыносимо. Казалось, тишина ждала следующего камня, следующего хлопка.

Мозг, отравленный адреналином, выдал единственный логичный в её мире выход, если нельзя спрятаться от угрозы – нужно заткнуть ей глотку работой. Тори грубо оттолкнулась от стены и почти побежала по коридору обратно, навстречу гулу сортировки – туда, где её страх растворялся в монотонном рёве конвейера спасения и гибели.

Там, среди мельтешения халатов и носилок, стоял Вэнс. Его форма была в грязи и разводах, лицо — серое от усталости, но он, заметив её, подмигнул. Одно быстрое, почти мальчишеское движение. И крикнул, перекрывая шум, но не громко, а так, чтобы услышала только она:

— Эй, капитан! Где наша не пропадала, а?

И он исчез, растворившись в потоке, унося на носилках очередное тело.

Тори осталась стоять. И парадокс — после этого дурацкого подмигивания в груди, сжатой ледяным комом усталости, что-то дрогнуло и отпустило. Стало физически легче. Не перестала болеть спина, не ушла тяжесть с век, но внутри, где сжался холодный, твёрдый ком страха, появилась крошечная трещинка. Сквозь неё пробился воздух. Простой, человеческий, непахнущий кровью и антисептиком.

Она не улыбнулась, не было сил, но уголки её губ непроизвольно дрогнули.

Смена закончилась так же внезапно, как и началась — поток у ворот сортировки наконец иссяк, превратившись в редкие, одиночные машины. Тело Тори тут же напомнило о себе вселенской усталостью. Каждый шаг от операционного блока к выходу давался с усилием, будто она шла по вязкой глине.

Она вышла не через главные двери, а через чёрный ход — в узкий, дворик между корпусами, где курили в перерывах санитары. Тори прислонилась к шершавой кирпичной стене, закрыла глаза и просто дышала, пытаясь не думать ни о чём, но за веками тут же вставали кадры дня — окровавленные бинты, бледные лица, белый свет ламп.

Тихий звук — металл о камень. Она открыла глаза.

В паре метров от неё, в тени выступающей вентиляционной шахты, стоял Вэнс. Он тоже прислонился к стене, запрокинув голову, и его профиль в сумерках чуть белел на фоне серого камня. В его руке белел знакомый жестяной цилиндр. Он отпил, сгорбившись, будто эта простая тяжесть была последней каплей.

Услышав её шаг, он повернул голову, не меняя позы.

— Капитан, — голос его был хриплым от дыма и молчания.

— Вэнс, — откликнулась Тори, и её собственный голос прозвучал непривычно.

Он подошёл и молча протянул ёмкость. Движение было неторопливым, с ноткой невысказанной заботы. Она сделала шаг навстречу и приняла её. Чай внутри был тёплым и сладким. Тори отпила большой глоток. Сладость обожгла пустой желудок, но странным образом успокоила что-то внутри.

— Спасибо, — сказала она и вернула цилиндр обратно в протянутую руку. Он взял, снова пригубил, глядя куда-то в пространство над крышами, где уже зажигались первые, тусклые звёзды, невидимые из-за светомаскировки.

— У тебя… как там? — спросила Тори.

Вэнс медленно выдохнул, и пар от дыхания смешался с паром от термоса.

— Будет хуже, — сказал он просто, без драмы. — Чувствуется. Не единично идёт, а… потоком. Готовят что-то… — Он не договорил, махнул рукой, словно отгоняя мошкару. — Твои сегодняшние… двое не доехали. Ещё в машине. Я только что из гаража, отмывался.

Он сказал это ровно, но Тори поняла и ничего не сказала. Что можно сказать? Молчание повисло между ними, но оно не было неловким, оно было общим. Они стояли у одной стены, дышали одним воздухом, несли один и тот же груз, только на разных этапах конвейера.

— А твой… тот, первый, с рукой? — неожиданно спросил Вэнс, всё так же глядя в темноту.

Тори вздрогнула. Она почти забыла в водовороте дня.

— Улетел на вертолёте в тыл.

— Значит, выиграл лотерею, — Вэнс хрипло крякнул, в его голосе мелькнула тень чёрного, солдатского юмора. — Хуже, когда в нашей лотерее проигрывают. Никакого тыла, одна «Цитадель» да канава у дороги.

Он снова отпил, потом поставил термос на землю, достал из кармана смятую пачку сигарет, мотнул ей в знак предложения. Тори покачала головой. Он закурил сам, и тлеющая точка в темноте стала ритмично то вспыхивать, то тускнеть.

— Я сегодня одного парнишку нёс, — вдруг сказал он, голос стал тише, будто говоря не ей, а тлеющей сигарете. — Лет двадцати, наверное. Лицо — совсем ребёнок. И он всё спрашивал: «Я жить буду? Доктор, я жить буду?»

Вэнс затянулся, кончик сигареты вспыхнул.

— А у меня уже кровь через носилки капала. Прямо на сапоги. И я ему говорю: «Конечно, будешь. У нас тут есть капитан-хирург — из клочка тряпки человека соберёт». Врал, конечно. Но он поверил. Улыбнулся даже.

Вэнс замолчал, сигарета дрожала в пальцах.

— А потом я его сдал в сортировку, и он… всё смотрел на меня. Будто я ему не помощь обещал, а чудо.

Вэнс замолчал и тлеющая точка задрожала в его пальцах.

— Знаешь, — тихо сказала Тори, и голос её прозвучал непривычно исповедально в этой темноте, — я тоже… нарушила правило. Святое. Сроки. Пациент был выписан под моей подписью на восьмой день. Через восемь, Вэнс. С риском, что шов на фасции разойдётся от первой же отдачи или рывка. Я… просто подписала бумаги и отпустила его.

Она ждала осуждения, недоумения, вопросов. Вэнс лишь медленно выдохнул дым.

— Кого? — спросил он одним словом, потому что в логике «Цитадели» важнее всего был статус.

— Тот снайпер. С плечом. Тот, что…

— Кей Сайфер, — перебил её Вэнс. Окурок в его пальцах замер. — Твою ж мать. Так это он у тебя был? Легенда.

— Легенда? — Тори не поняла. Вэнс сделал паузу, затянулся.— Ну да. Призрак. С Первой Граничной ещё воюет. Четыре года, Тори. Четыре. И за всё это время — ни одной царапины серьёзной. А тут — в руку. Не в ногу, не в бок. В руку.

Он затянулся, выдохнул дым струйкой.

— Он к тебе приполз — потому что ты могла починить его главный инструмент. Так что да, ты у него в авторитете. Допустил.

— Допустил? Он меня «сестричкой» обозвал!

Вэнс пожал плечом.

— Для него все, кто не цель — «сестрички», «братишки». Фон. Он с людьми... не общается.

Пауза. Затяжка.

— Слухи ходят... Говорят, в самом начале его городок накрыло. Вся семья. Он не за Альянс воюет. Он просто сводит счёты. Пока не кончатся... или его не прикончат.

Наступила тишина. Тори представила это. Одинокий механизм возмездия, который она держала в руках, зашивала и… отпустила обратно в эту бесконечную ночь. Её «нарушение» — выписка через восемь дней — теперь казалось частью какого-то страшного ритуала.

— Так что не терзайся, капитан, — голос Вэнса вернул её к реальности. Он бросил окурок, раздавил. — Ты не нарушила правило. Ты выполнила задачу, вернула системе один из самых опасных её инструментов. Война тебе за это только спасибо скажет. Ну, то есть не скажет, но… ты поняла.

Да, она поняла. Всю свою предыдущую жизнь она мыслила категориями «спасти человека». Здесь, в «Цитадели», категории были иные: «вернуть в строй эффективную единицу», «сохранить стратегический инструмент» и Кей Сайфер был похоже высшим проявлением этой логики.

— Я ещё вражеского солдата прооперировала…, — проговорила Тори в темноту, словно продолжая тяжёлую мысль вслух.

Вэнс замер с термосом на полпути ко рту, но медленно опустил его.

— Я знаю, все знают... Ну и? — спросил он без всякой интонации. — Врачам что, теперь выбирать, кого резать?

— И он умер в итоге. Тромбоэмболия.

Вэнс пожал одним плечом, сделал глоток.

— Бывает. С кем не бывает?

— Бывает со всеми, но теперь все смотрят на меня так, будто я не просто ошиблась, будто я предатель, который ещё и не справился. Потратила ресурсы зря. — В её голосе прозвучала горечь, которая копилась всё это время.

Вэнс вздохнул, поставил термос на землю, снова полез за сигаретой и закурил.

— Послушай, капитан, — сказал он, выдыхая струйку дыма. — Ты — хирург. Ты сделала свою работу. Как умеешь. Он — солдат, делал свою. И умер. Как солдаты умирают. Всё по правилам. Какая разница, с какой он был стороны, если ты его уже взяла на стол? Ты что, могла его специально зарезать?

— Нет, конечно! — Тори даже вздрогнула от такой прямолинейности.

— Вот и всё. — Вэнс махнул рукой. — Значит, не твоя вина. Случайность. Так что не забивай голову.

Он встал, отряхнулся.

— Проводить?

Тори покачала головой, но теперь её мысли были далеко. «Случайность...». Всё в её работе было выверено, предсказуемо. Случайность — это то, чего она не терпела. Она должна была знать. Увидеть своими глазами, где та самая точка, в которой её безупречная работа превратилась в провал.

— Нет, — сказала она твёрже. — Я пойду одна.

Вэнс кивнул, повернулся и растворился в темноте, оставив её одну у стены с неразрешимым внутренним вопросом, который теперь требовал материального подтверждения.

Тори пошла не в казарму, а в подвал движимая профессиональным зудом. Той самой внутренней потребностью, которая заставляет хирурга пересматривать записи операции снова и снова, искать тот единственный миллиметр, который мог всё изменить.

Морг «Цитадели» дышал холодом и формалином. Тори стояла у стола не как свидетель, а как соискатель. Она потребовала у майора Векслера присутствовать на вскрытии, для аутопсии собственной работы, чтобы её глаза нашли разрыв между замыслом и результатом.

Векслер, человек-протокол, кивнул — молчаливое согласие коллеги, граничащее с профессиональным любопытством. Его глаза чуть сощурились, мол, «посмотрим, что ты натворила».

Он вскрывал методично, без эмоций, комментируя для истории и для неё. Тори слушала, но её взгляд сканировал не только свежие швы её работы. Он изучал всё тело. Карту всей войны на этой молодой коже.

Шрам на колене — похоже, осколочный, застарелый. След от ожога на предплечье. И вот… то, что заставило её дыхание на мгновение остановиться — старый, аккуратный, почти хирургический рубец на левом предплечье, чуть ниже локтя. Он не походил на хаотичный след поля боя, был слишком линейным, слишком чистым, как после плановой операции.

И как раз в том месте, о котором рассказывали на лекции по полевой анатомии и скрытому носительству.

Её пальцы в перчатках сами потянулись, опередив мысль. Она коснулась рубца через тонкую латексную перчатку.

— Майор, можно внимательнее здесь?

Векслер поднял бровь.

— Старый шрам, — констатировал Векслер, уже отводя руку. — Не имеет отношения.

Тори не отвечала. Её взгляд прилип к слишком аккуратному рубцу. Рубец, который она видела раньше. Не на трупах — на живых. Во время того курса, на той лекции... Инструктор с таким же бесстрастным лицом, как у Векслера, показывал слайды: «Современные носители информации требуют не подкожного, а фасциального или мышечного кармана. Доступ — по линии Лангера, шов после извлечения почти неотличим от старого травматического рубца. Ищите несоответствие» .

И здесь оно было.

— Имеет, — её голос прозвучал глухо даже для неё самой. Она протянула руку, пинцет дрогнул в пальцах от усталости. — Это не шрам. Это — дверь. И мне нужен ключ.

Векслер покачал головой:

— Идентификационный чип?

— Я видела, как их вживляют, — отрезала Тори, не в силах и не желая объяснять, где и когда. — ID-чип — это подкожная капсула размером с рисовое зерно. Это… — она провела пальцем по линии рубца, — …глубже. Мышца или фасция. И рубец длиннее. Для чего-то большего, чем имя и номер.

Она взяла скальпель, чтобы показать. Векслер молча кивнул, отступив на полшага — давай, удиви.

Её разрез был ювелирным, точно по старому рубцу. Не было крови — лишь плотная, фиброзная ткань. И под ней… гладкая, синтетическая капсула. Размером с ноготь мизинца. Она извлекла её пинцетом. Объект был чист и явно не биологического происхождения.

В полной тишине морга он мягко упал в металлический лоток.

Векслер присвистнул.

— Что это, чёрт возьми?

— Носитель данных, — тихо сказала Тори, её догадка, рождённая на стыке памяти и инстинкта, обретала пугающую форму. — Это для информации, которую нужно сохранить даже после гибели. Этот человек не был простым солдатом.

Она не спросив разрешения, понесла лоток в соседнюю лабораторию, где стоял сканер для электроники. Векслер шёл за ней, его профессиональное безразличие дало трещину.

Процесс занял двадцать вечных минут. Когда на экране поплыли не строки текста, а сетки координат, условные знаки в виде треугольников (мины) и крестов (проволочные заграждения), Тори почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она оперлась о стол.

— Карты минирования, — пробормотал Векслер, его глаза за стёклами очков сузились. — Сектора… Боже, это же участки будущего наступления. Те самые «зелёные зоны» на наших картах.

Он посмотрел на Тори не как на провинившегося капитана, а как на странное, необъяснимое явление.

— Вы… вы это предвидели?

— Нет, — голос её был хриплым от сдержанных эмоций. — Я хотела найти, где ошиблась. Почему он умер. Я искала свою неудачу. — Она посмотрела на чип, лежащий на столе. Крошечный кристалл, стоивший человеку жизни, а ей — репутации. — А нашла… его миссию. Даже мёртвый, он её выполнил. Только не для своих, а для нас…

Она замолчала, понимая, что её собственная неудача стала ключом к чужим секретам.

Векслер уже хватал телефон, чтобы звонить коменданту Грону. Тори не слушала их разговор. Она смотрела на свои руки, которые только что извлекли не ошибку, а стратегическую информацию.

Она не ошиблась в операции. Она ошиблась в понимании цели, когда думала, цель — человек. Оказалось, цель — данные, которые человек нёс в себе. Война просто использовала её скальпель и её упрямство, как ещё один инструмент в цепочке.

Через час к ней в ординаторскую, где она заполняла карты, зашёл Коваль.

— Чип отправлен в штаб фронта. Предварительная проверка показывает, что данные выглядят достоверно. Если они подтвердятся… — он сделал паузу, — вы только что спасли больше жизней, чем за все предыдущие смены вместе взятые. Странным образом. Через смерть.

— Это не я спасла. Это… совпадение. Слепая удача.

— На войне, капитан, слепой удачи не бывает. Бывает неочевидная логистика. Вы оказались нужным звеном в нужное время. Не как милосердный хирург. Как… транспортное средство для информации. — Он повернулся к выходу. — Поздравляю. Вы только что получили повышение в понимании того, как здесь всё устроено. Только не забывайте — понимание здесь часто дороже умения. И опаснее.

Дверь закрылась. Тори подошла к умывальнику и долго, до боли, тёрла руки, хотя они были чисты. Она смотрела в зеркало. Отражение смотрело на неё глазами человека, который только понял, что спасение жизни может быть побочным продуктом, а главная ценность заключена в чём-то ином.

На следующий день шепоток в «Цитадели» изменился. Осуждающие взгляды стали сложнее: в них появилась тень невольного уважения. О ней говорили:

— Слышал, у того карланца… внутри карта была. Секретная.

— Говорят, она знала. Чутьём.

— Не знала. Но… сделала всё, чтобы он «доехал». До вскрытия. Странная она. Везучая. Или проклятая.

Тори слышала эти перешёптывания, ловила на себе взгляды. Раньше они задевали, а теперь она анализировала их. «Везучая. Или проклятая». Оба определения были полезны, они создавали дистанцию и были разновидностью защиты. Она больше не была просто «генеральской дочкой» или «предателем».

К ней подошёл тот самый сержант, который вчера предлагал пристрелить её пациента, а не оперировать.