Рассчитать Жизнь

Татьяна Старикова

Рассчитать Жизнь

Глава 1 Капитан Тор

– Капитан Тор, добро пожаловать в «Цитадель». Ваша операционная – третья. Там потише.

Майор Коваль, начальник медицинской службы «Цитадели», даже не поднял на неё глаз… Из открытого окна его кабинета тянуло пылью выгоревшей степи и далёким, привычным уже гулом Приграничья, застывшего в пятилетней позиционной войне.

– Я направлена для работы со сложными ортопедическими травмами и повреждениями периферических нервов, – чётко отрапортовала Тори, глядя ему в затылок. Коваль наконец обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде жалости.

– Нервы? Вы серьёзно думаете, что у нас тут нейрохирургия? Мы вытаскиваем осколки и останавливаем кровь. Ваш первый пациент уже в пути. Пулевое, срединный нерв. Шансы сохранить функционал – ниже плинтуса. Полагаю, с этого солдата вы и начнёте вашу… реабилитационную программу.

В его голосе не было пренебрежения – лишь усталая констатация факта: ещё одно тыловое дитя приехало поиграть во фронтового хирурга.

– Разрешите идти?

– Идите, – как ей показалось, насмешливо ответил ей начальник.

Тори вышла в коридор и быстро зашагала в сторону операционной. Сразу после приезда ей удалось познакомится с госпиталем, который расположился в каркасе бывшего технического университета, у неё была отличная память и она без труда нашла нужное помещение. У операционной уже ждали её будущие коллеги, невысокая молодая женщина, за ней, чуть в стороне, мужчина. Высокий, сутуловатый, с усталыми, но невероятно спокойными глазами за очками. Он не спеша протирал линзы..

Тори внимательно посмотрела на них, улыбнулась и протянула руку.

– Доброе утро! Меня зовут Тори Тор, капитан медицинской службы, военно-полевой хирург. Специализация – реконструктивная хирургия конечностей и периферических нервов.

– Лия Форет, – женщина протянула руку и мягко пожала, – первый сержант, сестра-хозяйка операционного блока. Со мной налаженная работа у трёх предыдущих хирургов. Инструмент знаю лучше собственных пальцев. Надеюсь, вы тоже знаете, что вам нужно.

– Алекс Новак, майор, анестезиолог-реаниматолог, – произнёс мужчина тихим, глуховатым голосом, – Со мной пациенты не просыпаются посредине и не уходят в конце. Ваши пожелания по протоколу обезболивания? – Он уже смотрел на историю болезни пациента, будто начал диалог с самого важного.

– Рада отличной команде. Сержант Форет, мне понадобится микрохирургический набор, плюс набор для шва нерва 8/0. Майор Новак, протокол – тотальная внутривенная анестезия с минимальным влиянием на периферический кровоток. Нужна стабильная перфузия в конечности.

– Восемь-ноль? – Брови Лии взметнулись вверх на долю секунды. Это был высший пилотаж, хирургия ювелиров. – Последний раз его распаковывали два года назад для полковника Штерна. На втором подвале, в резервном фонде. Принесу. Пять минут.

Она развернулась и вышла по-походному, чётко и быстро.

Оставшись на секунду одна в холодном свете предоперационной, Тори глубоко вдохнула. Запах антисептика, гула генератора и тихого писка мониторов, знакомый коктейль, но здесь, в «Цитадели», он был гуще и тяжелее.

Тори подошла к раковине. Тёплая вода, щётка с жёсткой щетиной, проходящая под ногтями, по каждой фаланге, до локтей. Методично, механически, смывая не столько грязь, сколько остатки сомнений, усталость от дороги, колючие слова начальника. Эти руки он когда-то, в детстве, пытался уберечь от царапин, заворачивая в перчатки перед игрой в саду. Эти же руки она позже тренировала часами, отрабатывая швы на шелковой ленте, затем – на свиных сосудах. Она выбрала микрохирургию не только из-за сложности. Она выбрала её потому, что это была полная противоположность миру грубой силы отца, стратегических карт и приказов, ломающих судьбы. Его мир ломал. Её – собирал по крупицам. Самые сложные, самые невозможные случаи – вот где была её территория, территория, на которую он не смел ступить. Эти руки два года собирали раздробленные кости мирных жителей после аварий – этого срока хватило, чтобы страх сменился холодной, методичной уверенностью. Она уже знала, что может работать под давлением. Теперь ей предстояло сделать то же самое под аккомпанемент другой, фронтовой, симфонии.

Вернулась Лия, неся в стерильных упаковках заветные наборы. Она молча кивнула Алексу, который уже занимал свой пост у изголовья будущего операционного стола – его «нестерильное» царство. Новак был уже в своём обычном халате, надетом поверх камуфляжа – его подготовка была иной – он проверял исправность мониторов, раскладывая катетеры и шприцы на передвижном столике. Пациента ещё не было, но его дух уже витал здесь – в гуле аппаратуры, в контрасте между её скрупулёзной чистотой и его деловой, «грязной» готовностью.

Тори чувствовала, как за её спиной Лия, уже вытерев руки, бесшумно раскрывает стерильный пакет с халатом.

И тут в тишине предоперационной раздался резкий звонок.

– Везут, – коротко бросила Лия, уже просовывая руки в рукава. Её пальцы, ловкие и быстрые, тянулись к перчаткам в стерильной упаковке.

Тори резко выключила воду, приняла от санитара свой халат. Резинка перчаток щёлкнула у неё по запястьям почти синхронно со щелчком у Лии. Теперь они были обе превращены в стерильные машины – две фигуры в синем, с обнажёнными до локтей, идеально чистыми руками.

Последний взгляд на снимки…

Мониторы ждали. Инструменты на столике Лии лежали в геометрически точном порядке.

– Тотальная внутривенная. С контролем нервной проводимости для вашей работы, – тихо констатировал Новак, уже набирая препараты в шприцы. Его пальцы двигались автоматически, без суеты. – Перфузию будем держать. Но смотрите на капиллярный возврат сами.

Алекс, закончив подготовку аппарата, отошёл в свой угол. Он не мылся сейчас – его зона была здесь, у изголовья, за экранами. Он скрестил руки на груди и замер в ожидании.

В тишине предоперационной раздался резкий звонок.

Скрип колес, приглушённые голоса за дверью. Пациента катили к ним.– Готовы? – спросила Тори, обращаясь в пустоту между ними.– Всегда, – глухо отозвался Алекс, поправляя очки.– Инструмент ждёт, – сказала Лия, становясь у своего столика, и в её голосе впервые прозвучала не механическая готовность, а вызов. Покажи, на что способна.

Двери операционной распахнулись, впуская носилки с бледным, отрешённым мужчиной и густой, тяжёлый воздух ожидания.

Санитары бережно, с выверенной сноровкой, перекатили тело на операционный стол. Алекс мгновенно подступил, его пальцы уже летали, подключая датчики, поправляя манжету. Мониторы ожили, зарисовав зелёные, оранжевые и красные кривые – цифровая душа, поставленная на публичное обозрение.

Тори подошла не к ране – сначала к человеку.Он лежал, уставившись в ослепительный круг хирургической лампы. Его глаза были не пустыми, как показалось сначала. Они были сосредоточенными.

– Я доктор Тор, – голос Тори прозвучал тихо, но чётко, перебивая равномерный писк аппаратов. – Сейчас мы начнём.

Его взгляд медленно, с трудом, словно преодолевая громадную дистанцию, сместился с потолка на её лицо. В серых, почти бесцветных глазах не было ни страха, ни надежды.

– Шансы, что рука останется есть? – спросил пациент.

– Есть, – ответила Тори, не сгибаясь. – Но работа ювелирная. Мне нужно, чтобы вы не спали ещё долго. И потом – чтобы терпели.

Он медленно моргнул. Длинная, тяжёлая пара век, отсекающая внешний мир.

– Хорошо, – произнёс он.Алекс, стоя у изголовья, мельком взглянул на пациента, и Тори поймала этот взгляд – не оценку, а что-то вроде предупреждения. «Он уже на краю», говорили ей глаза Новака, «терпения может не хватить ненадолго».

– Начинаем, – сказала Тори, и её голос приобрёл тот самый металлический отзвук, который заглушал всё, кроме задачи.

Первый час был грубой работой землекопа. Лия подавала инструменты. Первый разрез. Расширение раны. И вот она открылась во всей своей ужасающей «логике».Это была не просто рана. Это была формула, нанесённая свинцом и сталью. Пуля, рассчитанная на максимальное поражение, встретила кость и разворотила её, создав мириады осколков, каждый из которых стал вторичным снарядом. Она видела, как пострадали сосуды, как был порван, словно гнилая верёвка, срединный нерв – тот самый, что даёт жизнь пальцам, чувство осязания, тончайший контроль.

– Остеотом, – сказала Тори, и началась кропотливая расчистка поля боя. Первый осколок, зацепившийся за мышцу. Второй, вонзившийся в межкостную мембрану. Третий… Десятый… Каждый требовал своего подхода: где-то – точный рычаг, где-то – деликатное выворачивание пинцетом. Потом – промывание, лигатура мелких сосудов, которые упрямо сочились, стоило лишь отвлечься. Её мир сузился до раны, до этих нескольких квадратных сантиметров разрушения.

Алекс периодически бубнил показатели: «Давление падает», «Перфузия на грани». Она кивала, не отрываясь, уже вводя иглу для временной фиксации костных отломков. Рука должна была обрести каркас, прежде чем можно было бы думать о чём-то более тонком.

Второй и третий часы слились в одно монотонное, нечеловеческое напряжение. Под лупой микроскопа мир преобразился. То, что было раной, стало лунным пейзажем из кратеров и обрывков тканей. Нерв висел двумя безнадёжными, размочаленными культями. Между ними – пропасть в несколько миллиметров, которая в масштабе микроскопа казалась бездной.

– Пинцет микровосяной, – тихо сказала она Лие, и инструмент лёг в протянутую ладонь. Его бранши тоньше ресницы.Дыхание замедлилось само собой. Сердцебиение, обычно отдававшееся в висках, ушло куда-то на периферию сознания. Остались только две иглы-невидимки, нить 8/0, что тоньше паутины и эти два конца разорванной «электрической магистрали» тела.

Первый шов – чтобы совместить оболочки. Пальцы, замершие в неестественной, но отработанной до автоматизма позе, не дрогнули. Но внутри всё замерло от напряжения. Второй шов. Третий.

– Контроль, – тихо попросила она Алекса.Он подал сигнал на стимулятор. На мониторе нервной проводимости – плоская линия. Ничего.

– Дистальнее, – скомандовала Тори, и её голос прозвучал хрипло от долгого молчания.Второй раз. На экране – слабый, едва заметный всплеск. В операционной никто не выдохнул с облегчением, но Тори почувствовала, как у Лии чуть расслабились плечи. Есть контакт. Сигнал прошёл.

– Продолжаем, – сказала Тори, и снова погрузилась в беззвучный мир, где слышен лишь тихий щелчок держателя иглы и собственное кровообращение в ушах.

Четвёртый час. Усталость стала материальной. Она чувствовала её жжением в мышцах шеи, затёкшей спиной, упрямой дрожью в икрах, которую приходилось подавлять силой воли. Мир за пределами микроскопа расплывался. Существовали только голоса.

– Капиллярный возврат ухудшается, – как сквозь вату, донёсся голос Алекса.

– Добавь коллоидов, – отозвалась она, даже не задумываясь. Мозг, отключённый от всего лишнего, продолжал выдавать решения. – И проверь газы.

Каждый следующий шов требовал всё больше усилий. Концентрация начинала давать трещины. В глазах от яркого света микроскопа поплыли цветные круги. Тори на секунду оторвалась, зажмурилась, сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику под стерильным халатом.

– Всё в порядке? – спросила Лия, и в её голосе не было тревоги, только констатация.– В порядке, – Тори снова наклонилась к окулярам. Осталось два шва. Последний рывок.

Битва за миллиметры нервной ткани закончилась через четыре с половиной часа. Последний, тоньше паутины, шов был наложен. Тори откинулась от микроскопа, и мир с грохотом обрушился на неё – гудение аппаратуры, скрип её собственного стула, давящая тишина, повисшая в операционной. Она медленно, словно скрипя всеми суставами, выпрямилась. Лия уже протягивала ей материал для ушивания раны – работа попроще, почти отдых после ювелирного кошмара. Когда рана была ушита, рука зафиксирована в специальной шине, Тори позволила себе наконец выдохнуть. Каждая мышца в её теле ныла и кричала от статического напряжения.

Пациента Алекс лично сопроводил с каталкой в реанимационную палату.

Тори стояла у раковины, смывая с рук невидимую, но ощутимую плёнку адреналина, пота и чужой крови. Вода была почти болезненно горячей. Она смотрела на свои пальцы – они чуть дрожали от перенапряжения мелких мышц. Но внутри, сквозь усталость, пела тихая, сдержанная победа. Она это сделала. Все анатомические структуры восстановлены. Теперь всё зависело от воли пациента и коварства биологии.

– Неплохо, – сухо констатировала Лия, протирая свой инструментальный столик. В её голосе не было восторга, но и прежней ледяной отстранённости тоже. Было короткое, деловое признание: с задачей справилась. – Для первой операции в «Цитадели». Четыре с половиной часа… это быстро для такого разгрома.

– Спасибо, – кивнула Тори, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой, тёплой и неумолимой волной. Ей хотелось только снять халат и закрыть глаза на 5 минут, чтобы эти четыре с половиной часа наконец отпустили.

Этим планам не суждено было сбыться.

Дверь в предоперационную распахнулась впуская взъерошенного ординатора из сортировочного отделения.

– Капитан Тор? Вас срочно в сортировку! – его голос сорвался на хрипоту. – Майор Коваль передал: раз у вас «ювелирная работа» закончилась, займитесь потоком. В третьем боксе ждёт лёгкий, пулевое плечо, мягкие ткани. С ним быстрее всего.

Тори почувствовала, как по спине, от копчика до затылка, пробежала холодная, острая игла обиды. Её, только что закончившую операцию высочайшей сложности, снова бесцеремонно сдёргивали со сцены и ставили к конвейеру. «Раз уж поигралась со своим нервом, теперь займись настоящей работой» – слышалась за словами ординатора плохо скрытая насмешка самого Коваля. Её мастерство, её победа – всё это в их глазах было просто капризом, затянувшейся репетицией перед «настоящим делом».

Она медленно вытерла руки, сняла перчатки. Хруст резины прозвучал как выстрел. Потом резким, почти рвущим движением натянула свежий халат. Ткань пахла крахмалом и в этом жесте было всё её раздражение.– Иду, – отрезала она, но в голосе Тори, чуть хриплом от долгого молчания, снова зазвучала та самая, отточенная сталь, что резала нервные волокна.

Сортировочное отделение «Цитадели» было похоже на ад организованный по строгому армейскому уставу. Здесь не было хаоса – здесь царил упорядоченный, методичный кошмар. Воздух не просто гудел – он вибрировал от низкого гула десятков голосов, прерывистых стонов, лязга колёс носилок о бетонный пол, отрывистых команд. Запахи ударили в нос слоями: сверху – резкая, едкая волна антисептика и йода; под ней – тяжёлый, медный запах свежей крови; а в основе – густой, кисловато-сладкий дух пота и грязи.

Тори замерла на пороге, на минутку ослеплённая. После стерильной, сфокусированной тишины операционной этот вал звуков, запахов и движения обрушился на неё как физическая пощёчина. Она видела как по стенам, в два ряда, сидели и лежали люди в рваном камуфляже. У одного зажата окровавленная повязка на голове, другой безучастно смотрел в стену, обхватив трясущимися руками живот. Из-за ширмы доносился сухой, лающий кашель – признак лёгочного ранения.

Воздух резало не просто запахами, а концентрацией отчаяния: тут пахло пороховой гарью, прилипшей к ткани, железом крови, едким потом, сбитым в комья глиной из окопов и едва перебивающим всё это хлоркой.

Тори стиснула зубы так, что заболела челюсть, и заставила себя двинуться вглубь, к третьему боксу. Она пробиралась, буквально отталкивая от себя этот тошнотворный гул, как пловец – воду. Её плечо задело за носилки; санитар, несущий их, даже не обернулся – он шёл с остекленевшим, отработанным до автоматизма взглядом. Вокруг был не беспорядок, а конвейер. Конвейер, который не останавливался. Коридор был расчерчен на зоны как карта: у стены – «ходячие» с перевязанными конечностями, посредине – «лежачие, стабильные» на носилках, у дверей в операционные – «срочные». И везде – методичный, не прекращающийся ни на секунду гул: приглушённые команды, кряхтение санитаров, сдвигающих носилки, шипение кислородных баллонов, прерывистый стон, который тут же глушили обезболивающим.

Третий бокс был крошечным, отгороженным лишь пластиковой шторкой в синих разводах. Здесь пахло концентрированно – потом, порохом и железом. Тори взялась за шторку. На секунду ей показалось, что она возвращается в свою тихую операционную, где всё под контролем. Она резко дёрнула.

И остановилась.

На скрипучей койке сидел мужчина. Он не лежал, а именно сидел, прислонившись спиной к стене, будто намеренно возводя последний бастион между собой и хаосом снаружи. Первое, что бросилось в глаза – несоответствие, сбивающая с толку мощь, поставленная на паузу. Широкие плечи, тяжёлая кость запястий, торчавших из рукавов камуфляжной куртки. Он напоминал горную глыбу, грубо отколотую и приваленную к этой хлипкой стене. Его сила была очевидна, но сейчас – бесполезна и обращена внутрь.

И лицо. Оно будто бы не принадлежало этому мощному телу. Не грубое, изрезанное застывшими следами постоянного напряжения. Скулы, выступавшие словно скальные выступы, твёрдая, упрямая линия челюсти, сжатой сейчас в тугой узел. Короткие, жёсткие волосы, тёмные, с резкой, почти искусственной проседью на висках, которая не старила, а лишь подчёркивала выдержку, выжженную в самом металле души.

Но главное – глаза. Они были тёмными. Глубокими, почти чёрными, как засмолённая ночь в горном ущелье. В них не было ни вспышки боли, ни отблеска страха. Был феноменальный, поглощающий всё свет покой. Взгляд человека, который привык часами вглядываться в дрожащий маревом горизонт, и теперь эта привычка к бесконечно удалённому фокусу обратилась внутрь. Казалось, он смотрит не на неё и не на стену, а сквозь них – на какую-то внутреннюю, только ему видимую точку прицеливания. Прямо сейчас он проводил ревизию собственного повреждения с методичной, отстранённой точностью баллистического расчёта.

Правое плечо было туго перетянуто уже пропитавшимся кровью жгутом и неловким полевым бинтом.

– Доктор Тор, – представилась Тори, подходя, чтобы осмотреть повязку. Её профессиональный взгляд скользнул от лица к ране, но образ врезался в память. Таких лиц в тыловых госпиталях не бывало. Это было лицо с той стороны фронта – не географического, а экзистенциального.

Пока её пальцы разматывали пропитанный кровью бинт, её взгляд машинально отметил детали. Руки. Даже расслабленные, они лежали с особой, готовой к действию чёткостью – не на коленях, а на бёдрах, ладонями вниз, как будто даже сейчас опирались на невидимую ложе винтовки. Пальцы – длинные, с цепкими, несколько упрощёнными на кончиках подушечками. И главное – полное, идеальное отсутствие малейшей дрожи. Даже сейчас, при боли и кровопотере. Это были не просто руки. Это были инструменты калибровки и убийства. И по характерным мозолям на определённых местах ладоней и пальцев, по тому, как он инстинктивно, почти не замечая того, сложил левую кисть в полукольцо, будто обхватывая приклад, Тори с абсолютной ясностью поняла: перед ней снайпер. Его оружие – это продолжение этих рук, а эти руки – продолжение воли.

– Сквозное? – спросил он первым. Голос был низким, хрипловатым, как скрип заржавленной петли, и в нём звучала не надежда, а требование к точности. Простой вопрос, заданный как пароль, как запрос данных.

Тори, уже снимая бинт привычными, быстрыми движениями, кивнула. Рана оказалась аккуратной, «правильной» – пуля прошла навылет, не задев кость и крупные сосуды. Идеальное пулевое.

– Да, сквозное. Повезло. Дельтовидная повреждена, но кость и главный нервный пучок целы. Заживёт быстро…

Он не выдохнул с облегчением, лишь оценивающе моргнул, принимая данные, как машина принимает обновлённые координаты.

– Не быстро, – поправил он тихо, глядя куда-то в пространство за её плечом, будто вычисляя невидимые переменные. – Промах стоил мне позиции.

Тори остановилась, зажимая в пинцете тампон с антисептиком. Она смотрела на него. Он говорил не о боли, не о здоровье, не о себе как о человеке, а о сбое в работе. Его тело было для него сложной, высокоточной системой, и сейчас он констатировал её временную неисправность, оценивая ущерб исключительно в категориях тактической эффективности.

– Ваша задача сейчас , – сказала она, и её голос приобрёл отчётливую, почти хирургическую твёрдость, врезающуюся в его отстранённость – дать этой ране зажить. Чтобы инструмент снова был в порядке.

Его взгляд – эти глубокие, бездонные «снайперские» глаза – медленно, с ощутимым усилием, словно преодолевая гравитацию собственного сосредоточения, вернулся к её лицу. Он изучал её теперь не как препятствие или часть интерьера, а как новую, не учтённую переменную в своём уравнении. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое.

– Инструмент, – повторил он наконец, без интонации. Его взгляд на секунду упал на её руки – быстрые, точные, уже готовящие шовный материал. И это прозвучало не как обида, а как страшное, лишённое самосожаления признание родства. Согласие воина с тем, что он – прежде всего, функция. Орудие, которое дало осечку. Как и она, в этот момент, была орудием ремонта.

Она сделала первый укол анестетика, затем второй. Он даже не дрогнул. Не моргнул. Контроль был абсолютным, как у человека, привыкшего годами подавлять любые внешние проявления, чтобы не выдать свою позицию. Его чёрные глаза, не отрываясь, смотрели в потолок, но Тори почему-то чувствовала тяжесть этого взгляда на своих пальцах, на каждом сантиметре нити, будто он фиксировал не процесс, а баллистическую траекторию её действий.

Ей почудилось, что он не просто видит каждый её шаг, а проверяет его на соответствие некому внутреннему, безупречному протоколу. Как на поле боя проверяют сверяют углы прицеливания и боковое смещение. Его внимание было похоже на луч лазерного дальномера – неощутимое, но фиксирующее малейшее отклонение от идеальной прямой. Ей почудилось, что он не просто видит каждый её шаг, а проверяет его… Он оценивал её работу по тем же критериям, по которым оценивал свою: чистота исполнения, экономия движения, результат. Только её мишенью была плоть, а его – жизнь.

Тори взяла иглодержатель. Внезапно, оглушительный шум сортировки – крики, лязг носилок, приказы – отступил, приглушился. Здесь, за шторкой, под её пальцами была не просто рана. Это был первый контакт. Первое, пока ещё крошечное и окровавленное, пересечение их миров. Его мир был миром расчётов, одной пули и спасённых жизней. Её – миром скальпеля, нити тоньше паутины и сражения за каждый миллиметр живой плоти. Оба – хирурги в самом широком смысле. Только оперировали они по-разному: один – рассекая расстояние, другая – сшивая разорванное.

Тори сделала последний, аккуратный узел, подрезала нить. Рана была чисто обработана, перевязана. Работа была безупречной.

– Всё, – она отодвинулась, снимая перчатки. – Швы сниму через десять дней. Старайтесь не напрягать руку, антибиотики вам пропишут в палате.

Он медленно, будто проверяя новый, не до конца откалиброванный механизм, согнул и разогнул локоть. Боль скривила его губы, но он лишь коротко кивнул – оценка «исправно/неисправно» была вынесена.

Затем его взгляд – эти глубокие, всё оценивающие глаза – скользнул по её лицу, по петлицам капитана на халате, и остановился где-то на уровне её плеча. В его взгляде не было благодарности. Было нечто другое: усталая снисходительность, привычное отмахивание от чего-то несерьёзного.

Он крякнул, с усилием поднимаясь с койки. Постоял секунду, привыкая к головокружению, и бросил через плечо, уже отворачиваясь к выходу:

– Ладно… Спасибо, сестричка. Шов ровный.

Слово «сестричка» прозвучало как прицельный, тихий выстрел с глушителем. Оно отозвалось в ней ледяным эхом. «Сестричка». Так в академии снисходительно обращались к девушкам-курсантам. Так, она была уверена, обращался её отец к младшему медицинскому составу на своих инспекциях. Это было слово из того мира, от которого она сбежала, – мир иерархии, пренебрежения и намеренного обесценивания. И теперь его, заражённое той же ядовитой снисходительностью, швырнул ей тот, чью плоть она только что держала в руках, чью боль заглушила, чью функцию стремилась восстановить. Это была не благодарность. Это была метка. Клеймо. Приговор её статусу здесь, в этом месте, где, как она уже начинала понимать, шли свои, куда более жестокие бои за признание.

Тори застыла. В горле встал ком, от возмущения, которое сжало её сердце ледяной перчаткой. Она видела, как его широкая спина скрылась за пластиковой шторкой, растворившись в гуле сортировки.

Она медленно выдохнула, разжимая незаметно сжавшиеся кулаки. Лия, Новак, Коваль, а теперь и этот… Вся «Цитадель» казалась единым организмом, отвергающим её, словно инородное тело.