Рассчитать Жизнь

«Сестричка», – беззвучно повторили её губы.

Тори выдохнула, с силой скомкав использованные перчатки. Нет. Она не позволит этому горе-вояке или насмешкам Коваля загнать себя в угол. Её место – у операционного стола, а не на перевязке лёгких ранений. Раз уж её списали со сложного пациента, она будет полезной здесь и сейчас. Сортируя, помогая, беря на себя поток.

Она решительно вышла из бокса в помещение сортировочной. Её взгляд упал на перегруженного ординатора, пытавшегося одновременно держать жгут и искать вену у бледного, как полотно, солдата.

– Давайте я помогу, – сказала Тори, уже протягивая руку за катетером.

Ординатор, юноша с запавшими глазами, резко взглянул на неё, потом на её чистый халат.

– Не надо, капитан, – буркнул он, отворачиваясь. – Я сам справлюсь. У вас своя работа должна быть.

Она отступила, будто наткнувшись на невидимую стену. Своя работа. Какая?

Она двинулась дальше, к столу, где фельдшер наскоро шил рваную рану на голени.

– Помочь? Могу зашить.

Фельдшер, немолодой, обветренный мужчина, даже не поднял головы.

– Спасибо, не. Со своей работой управлюсь. Вас, наверное, ждут.

«Ждут». «Своя работа». Фразы, как отзвуки одного и того же приказа. Вежливые, но не оставляющие сомнений отказы. Её помощь здесь не просто не нужна – её не ждали. Она была чужой в этом отлаженном, жестоком механизме, винтиком, который не подходил к чужим шестерёнкам.

Ощущение нарастало – холодное, тошнотворное. Это было не случайностью. Это было правилом. Её маршрут в операционную, где «потише», вызов на лёгкого раненого, а теперь эти вежливые отказы – всё это были звенья одной цепи.

Она развернулась и твёрдыми шагами направилась к кабинету майора Коваля. Она шла за разъяснением, что, чёрт побери, здесь считается «её работой».

Дверь в его кабинет была приоткрыта. Коваль сидел за столом, заваленным бумагами, и пил густой, тёмный чай из железной кружки. Он посмотрел на неё поверх края кружки, и в его взгляде не было удивления. Было утомлённое ожидание.

– Разрешите войти? – сказала Тори, останавливаясь на пороге. Голос её звучал ровно, без тени просьбы. – Мой пациент прооперирован и переведён. Я вышла в сортировку, чтобы предложить помощь. Мне трижды отказали, сославшись на то, что у меня «должна быть своя работа». Какую работу я должна делать в перерывах между вызовами на «лёгкие случаи»? Или здесь принято, чтобы хирурги простаивали, пока в двух шагах люди истекают кровью?

Коваль медленно поставил кружку. Он откинулся на спинку стула, и его усталое лицо вдруг показалось ей не насмешливым, а… печальным и бесконечно уставшим от этой игры.

– Садитесь, капитан, – сказал он неожиданно мягко, указывая на стул. – Вы всё неправильно поняли. Но это неизбежно.

Тори осталась стоять. «Неизбежно» прозвучало как приговор.

– Это не против вас лично, – продолжил Коваль, устало потирая переносицу. – Хотя ваш напор… он раздражает. Как раздражает всё новое и неиспорченное здесь. Но дело не в этом. «Цитадель» не доверяет незнакомым инструментам. Даже самым острым. Особенно самым острым. Потому что острый инструмент может порезать того, кто им неумело пользуется. Или сломаться о нашу реальность. И то, и другое здесь – лишние проблемы.

– Я не инструмент, я хирург, – холодно парировала Тори. – И моё место за столом, а не в стороне.

– Ваше место, капитан Тор, – Коваль отчеканил каждое слово, – там, где его определит начальник хирургического отделения. Или… вышестоящее командование.

В его голосе появилась нотка, которая заставила Тори насторожиться. Что-то личное, почти горькое.

– Знаете, – он отпил глоток чая, глядя куда-то мимо неё, – у меня тоже есть дочь. Ей семнадцать. Она мечтает стать ветеринаром. И если бы она однажды сбежала на передовую, в самый ад, притворившись кем-то другим… Я бы сделал всё, чтобы её оттуда выдернуть. Всё. Даже если бы для этого пришлось запереть её в самом безопасном месте и давать только самую безнадёжную, самую неопасную работу… Чтобы она сама сломалась и уехала.

Ледяная волна прокатилась по спине Тори. Она поняла. Он знал.

– Вы говорите загадками, майор, – выдавила она, но голос уже потерял прежнюю твёрдость.

Коваль наконец посмотрел на неё прямо. В его глазах не было триумфа. Была усталая ответственность.

– Не делайте вид. Мы оба знаем, о ком речь. Генерал-полковник Тор. Человек, чьи приказы меняют дислокацию армий. Человек, который просил – нет, приказал – обеспечить безопасность своей дочери и… желательно, полное профессиональное разочарование, чтобы она вернулась.

Он позволил словам повиснуть в воздухе. Тори чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нет, хуже. Как будто у неё из-под пальцев выскользнул только что наложенный идеальный шов, и всё, за что она боролась, рассыпалось в кровавую кашу. Её побег, её вызов, её попытка доказать что-то себе и миру – всё это оказалось детской игрой, за которой наблюдал взрослый. Её отец протянул свою длинную тень даже сюда, в операционную «Цитадели», и теперь эта тень накрывала собой все её четыре с половиной часа у микроскопа, её «восемь-ноль», превращая их в беспомощный жест, в каприз дочери.

– Так что ваше «лёгкое ранение», капитан, – не издёвка. Это буфер. Ваша изоляция – не бойкот. Это щит. Нежный, хрупкий и абсолютно прозрачный, который держат над вами. И все здесь, кто старше сержанта, это понимают. Они отказывают вам не потому, что вы женщина или новичок. Они отказывают вам, потому что вы генеральская дочь на опасной прогулке. И никто не хочет отвечать перед вашим отцом, если с вами что-то случится на их смене. Или – что ещё хуже – если из-за вашего вмешательства что-то случится с их пациентом.

Тори стояла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Унижение было теперь стократным. Оно шло не от некомпетентности, а от протекции. Самой ненавистной для неё формы неуважения.

– Я не просила этой… защиты, – прошептала она.

– Но вы её получили, – безжалостно закончил Коваль. – По праву рождения. Так что ваша война, капитан Тор, начинается не с пулевых ранений. Она начинается здесь. Вам нужно доказать всем, что вы не хрупкая вещь, которую нужно упаковать в вату. Что вы – часть этой машины, а не её аварийный люк. И пока вы этого не сделаете… да, вас будут беречь. От работы, от риска, от доверия. Как самое ненадёжное и ценное звено в этой цепи. Вы поняли приказ?

Он смотрел на неё, ожидая. В его глазах читалось почти сочувствие. Он понимал её злость. Но его приказ – и отцовский, и человеческий – был железным.

Тори медленно выпрямилась.

– Поняла, – сказала она чётко. – Приказ – быть обузой. Пока я сама не сниму с себя этот статус.

– Именно, – кивнул Коваль. – Удачи. Вам она понадобится куда больше, чем там, – он махнул рукой в сторону окон, за которыми гудел госпиталь.

Теперь у неё была чудовищная, унизительная, но кристальная ясность. Тори вышла из кабинета Коваля, и дверь тихо захлопнулась за ней, словно запечатав прошлую, наивную версию себя по имени Тори Тор. В коридоре пахло хлоркой и сыростью. «Генеральская дочь на опасной прогулке». Слова жгли, как кислота, но уже не прожигали насквозь, а выжигали внутри пустоту, которую тут же начала заполнять холодная, методичная ярость.

Она шла, но её взгляд был направлен не внутрь, а вперёд, сквозь стены, в самое сердце госпитального механизма. Коваль думал, что поставил её на место. Он ошибался. Он всего лишь объяснил ей карту минного поля. И если её путь к операционному столу днём был заминирован приказами её отца, значит, нужно найти другое время.

Её шаги, вначале тяжёлые, стали быстрее и твёрже. Она не просто поняла приказ «быть обузой». Она приняла вызов – найти способ перестать ею быть вопреки всем, включая собственного отца. И первая цель на этой новой карте лежала не в операционной. Она лежала в палате реанимации, где спал её первый, настоящий пациент – тот, на ком не было клейма «лёгкого случая», тот, кто стал её единственным, пока ещё хрупким, профессиональным оправданием в этой крепости.

У стойки сестринского поста, заваленной бумагами и термосами, собралось несколько ординаторов и фельдшеров. Они не видели её, увлечённые напряжённым, приглушённым спором.

– Третью ночь подряд на четвёртом блоке, – сквозь зубы процедил коренастый лейтенант-фельдшер, растирая переносицу. – Эффективность падает ниже допустимого. Ошибка неизбежна.

– Подтверждаю, – кивнул старший ординатор, капитан с уставшим лицом. – У меня вчера на сортировке чуть не перепутали историю болезни. Система сбоит. Нужна ротация.

– График – неадекватен, – резюмировал третий, тыча пальцем в злополучный листок. – Кто составлял – тот в реалиях не находится. Нужно докладывать начальнику отделения. Это вопрос дисциплины и безопасности пациентов.

На столе лежал листок с расчерченными клетками – то самое расписание ночных дежурств. Оно было исчёркано пометками, вопросами и гневными подчёркиваниями. Проблема висела в воздухе, густая и не решённая, как мина замедленного действия.

Тори остановилась в шаге от них и какое-то время прислушивалась к разговору. Её взгляд скользнул по напряжённым, невыспавшимся лицам, потом упал на график. Мысль созрела мгновенно, чистая и безупречная в своей военной логике. Это был классический тактический манёвр: если противник занимает все ключевые высоты и блокирует тебя на периферии, нужно атаковать там, где его оборона ослаблена, а ценность территории недооценена. Если днём её «берегут», отстраняют, не дают работать… Ночь здесь принадлежала тем, кто нёс вахту, когда командование спало. Это была terra incognita «Цитадели», её теневая, измотанная половина. Идеальный плацдарм для десанта.

Она сделала шаг вперёд. Разговор смолк. Все обернулись на неё – на новенькую, на объект секретных инструкций.

– Разрешите вникнуть в ситуацию? – сказала Тори. Её голос прозвучал ровно, по-деловому. Она не стала ждать ответа, протянула руку и взяла со стола красный маркер. – У меня есть предложение по решению вопроса.

Повернувшись к графику, она провела одну жирную, уверенную вертикальную линию через все вечерние и ночные смены на неделю вперёд. В образовавшейся колонке она вывела размашисто, печатными, почти дерзкими буквами: «ТОР. Дежурный хирург…» Буквы «ТОР» легли на бумагу не как имя, а как знамя, водружённое на только что завоёванном клочке территории. Потом обернулась к группе.

– Я принимаю на себя все ночные дежурства в течение следующей недели. Вам будет обеспечена ротация и отдых. Мои условия: полная оперативная самостоятельность в моём блоке и невмешательство в методику работы. Днём – действует ваш регламент. Согласны?

Повисла тишина, нарушаемая только отдалённым гулом госпиталя. Они смотрели не с жалостью, а с оценкой. Коллеги взвешивали риски. Новичок. Женщина. Но – хирург, только что выполнившая сложнейшую операцию. И её предложение решало их проблему одним махом, по принципу «чистота – залог здоровья подразделения».

Старший ординатор первый кивнул, коротко и по-деловому. В его глазах она прочитала не уважение, а быстрый расчёт: «Возьмёт на себя самый ад. Если справится – нам легче. Если надорвётся – её проблемы, и график вернётся к старому. Риск – нулевой».

– Предложение принимается, капитан Тор. График будет скорректирован. Вы понимаете, что это значит? Де-факто вы становитесь начальником ночной смены на своём участке. Все ЧП – на вашем отчёте. Докладывать майору Ковалю будете по результатам недели.

– Доложите ему сейчас, – парировала Тори, кладя маркер на стол. Её тон не допускал дискуссий. – Что вопрос с ночными дежурствами решён окончательно.

Она прошла мимо них, не замедляя шага, как офицер, отдавший приказ и не ожидающий его обсуждения. Впервые с момента приезда углы её губ дрогнули в подобии холодной, беззвучной улыбки. Она только что не просто взяла на себя работу. Она совершила акт хирургического вмешательства в тело самой «Цитадели», вырезав для себя кусок суверенитета. Теперь у неё был свой плацдарм, свои часы, своя зона ответственности. Её ночь. И первая цель на этой территории лежала за дверью палаты интенсивной терапии.

За её спиной не было гулких обсуждений – лишь короткий, профессиональный обмен репликами:

– Ну что ж… Распределите смены согласно новому графику.

– Есть.

Дверь в палату была не просто дверью, а шлюзом в другое пространство. Здесь царила приглушённая тишина, нарушаемая только монотонным пиком аппаратов и тихим шипением кислорода. Воздух был холодным, стерильным, без запаха жизни, только чистотой и смертью.

В палате было три койки. На дальней, под самым окном, лежал её первый пациент – мужчина с забинтованной в сложную шину рукой, подключённый к системе мониторинга. На средней койке спал, судя по хриплому дыханию, кто-то с травмой грудной клетки.

А на койке у двери, спиной к стене, в той же неестественно бдительной позе, сидел он. Снайпер. Его правая рука теперь тоже была в аккуратной повязке, но он не спал. Его тёмные, поглощающие свет глаза были открыты и смотрели прямо на неё, когда она вошла. Взгляд был тем же – оценивающим, лишённым личного участия.

Тори едва кивнула ему, не позволяя себе ни малейшей эмоции после его «сестрички». Она направилась к своему прооперированному пациенту. Её мир сузился до него, до графиков на мониторах, до пульса на запястье под её пальцами, до цвета кожи на кончиках пальцев загипсованной руки.

Она работала молча, с сосредоточенностью ювелира. Проверяла дренажи, поправляла капельницу, бегло, но внимательно изучала записи медсестры. Каждое её движение было экономным, точным, лишённым суеты. Она не «ухаживала», а контролировала состояние сложнейшей системы после проведённого вмешательства. Каждый устойчивый пик на кардиомониторе, каждый градус нормальной температуры были для неё не просто показателями – они были беззвучными аргументами в той невидимой войне, которую ей теперь предстояло вести. Вот он, её первый и пока единственный неоспоримый довод против насмешек Коваля и снисходительного «сестричка». Живой, дышащий, с целым нервом в раздробленной руке.

И всё это время она чувствовала на себе взгляд. Не назойливый, не любопытный. Наблюдающий. Как он, должно быть, наблюдал за целью перед выстрелом, только сейчас объектом наблюдения была она.

Когда она осторожно, миллиметр за миллиметром, проверяла чувствительность кожи на кончиках пальцев пациента специальной иглой, из дальнего угла раздался его тихий, ровный голос.

– Нерв сшивали?

Вопрос прозвучал не как праздное любопытство, а как запрос технических характеристик.

Тори не оторвалась от работы, но ответила так же ровно, по-деловому:

– Срединный нерв. Восемь швов.

– Восемь… – он повторил про себя, будто осмысливая масштаб работы. – Шанс на возвращение чувствительности?

– Если всё срастётся и пациент вытерпит реабилитацию – до семидесяти процентов. Это хороший шанс.

Она почувствовала, как он замолкает, переваривая эту информацию. Семьдесят процентов. Для снайпера это не статистика. Это КПД. Это цифра, которую можно вписать в уравнение эффективности. В тишине палаты, прерываемой только писком аппаратов, она почти физически ощутила, как в его сознании щёлкает невидимый переключатель, переводя её из категории «тыловой персонал» в категорию «стратегический актив

Когда она закончила и вымыла руки у раковины в углу палаты, он всё ещё сидел и смотрел. Теперь его взгляд был иным. В нём не было прежней снисходительности. Было переосмысление. Он видел не «сестричку», которая зашила царапину. Он видел хирурга, который вёл многочасовую битву за орган, сравнимый по сложности с оптическим прицелом. За ту самую тонкую связь между волей и действием.

Тори вытерла руки и повернулась к выходу. Проходя мимо его койки, их взгляды на мгновение встретились.

– Отдыхайте, – сказала она тихо, но чётко. – Это не предложение, а медицинское показание.

Она вышла, оставив его в тишине палаты, где теперь висел невысказанный вопрос о том, кто же на самом деле эта женщина в офицерских погонах, и что она ещё сможет починить.

Первые две ночные смены прошли на удивление спокойно. «Цитадель» ночью была другим существом: не ревущим от боли, а тяжело дышащим, погружённым в лечебный сон. В послеоперационном отделении, за которым теперь была закреплена Тори, стояла тишина, нарушаемая редкими стонами спящих и мерным писком аппаратуры. Дежурные медсёстры, привыкшие к ночному ритму, делали плановые обходы, меняли капельницы, вполголоса перебрасывались парой фраз. Здесь не было места суете и панике – только монотонная, важная работа по поддержанию жизни.

Именно это и дало Тори то, в чём она отчаянно нуждалась: время. Время, чтобы осмотреться, вникнуть в логистику госпиталя, изучить запасы, понять негласные правила. И, самое главное, чтобы учиться заново.

Она сидела за стойкой поста, заваленной картами, но перед ней лежали книги. Толстые, потрёпанные атласы по военно-полевой хирургии, руководства по неотложной помощи при минно-взрывных травмах, исследования по септическим осложнениям в полевых условиях. Тот самый массив знаний, который в тыловом госпитале казался абстрактной теорией, а здесь, в «Цитадели», обретал жуткую, насущную конкретику.

Тори была перфекционистом. Её учили делать всё идеально: идеальный шов, идеальное сопоставление отломков, идеальная асептика. Но приёмное отделение днём показало ей иную правду: здесь не было времени на идеал. Здесь была жизнь, балансирующая на грани, где счёт шёл на секунды, а решения принимались на основе молниеносной, почти животной оценки: «жив-мёртв», «оперировать-ампутировать», «спасать-отправлять дальше». Эта скорость, эта жестокая эффективность пугала и одновременно завораживала её. Ей нужно было ускориться. Перестроить свой идеальный, но медленный внутренний метроном под бешеный ритм фронтового конвейера.

Она углубилась в чтение, делая пометки на полях, сравнивая схемы из книг с тем, что видела своими глазами на операционном столе. Мир сузился до круга света от настольной лампы и строк про первичную хирургическую обработку огнестрельных ран.

Тишину нарушили медленные шаги, тяжёлые, подавляемые, как у крупного хищника, вынужденного ступать по бетону. Она подняла взгляд.

В дверном проёме, заполнив его собой почти целиком, опираясь здоровой левой рукой о косяк, стоял он. Снайпер. В полумраке коридора он казался ещё массивнее, не тенью, а сгустком тьмы, принявшим человеческую форму – широкоплечую, с лицом, которое даже в покое хранило память о тысячах часов немыслимого напряжения. Его чёрные глаза, скользнули по стопке книг, потом остановились на ней, зафиксировав, как цели на прицельной сетке.

– Дежурство и спать нельзя? – спросил он. Голос был низким, хриплым от неиспользования, как скрежет камня о камень. В нём не было прежней колючей снисходительности. Была просто констатация. Ночь стирала социальные маски, оставляя лишь суть: он – хищник с нарушенным ритмом, она – дежурный в его временной берлоге.

– Нет, – коротко ответила Тори, откладывая ручку. – Учусь.

Он сделал ещё шаг вперёд, и слабый свет лампы упал на одну половину его лица, выхватив резкую, почти варварскую линию скулы, тень от короткого, жёсткого носа, упрямый, сжатый рот. Его взгляд упал на раскрытый атлас. На странице была подробнейшая, цветная схема – топография сосудисто-нервных пучков верхней конечности с вариантами пулевых ранений и тактикой доступа. Прямо как карта местности. Он замер. Его внимание, всегда рассеянное и обращённое внутрь, на мгновение сфокусировалось на изображении с такой интенсивностью, что казалось, вот-вот прожжёт бумагу. Это была его территория. Территория катастрофы.

– Что это? – спросил он тише, и в этом шёпоте была не неуверенность, а концентрация, как у человека, прислушивающегося к едва уловимому шуму в темноте.

– Инструкция, – так же тихо ответила Тори. Она медленно повернула книгу к нему. – Как не промахнуться внутри человеческого тела. Где проходят «дороги» – нервы и сосуды. Куда может попасть «пуля» – осколок. И как её «извлечь», не повредив главное.

Он молча изучал схему, его мощная, покрытая сетью старых шрамов и свежих царапин рука непроизвольно сжалась в кулак, пальцы пошевелились, будто нащупывая невидимый спусковой крючок или чертя траекторию на невидимой карте. В его глазах, этих чёрных, бездонных колодцах, что-то щёлкнуло – узнавание.

– Расчёт, – произнёс он на выдохе, и это слово прозвучало с оттенком почти религиозного откровения. Он увидел, что её работа – это не магия. Это был холодный, бесстрастный расчёт, ничуть не менее сложный, чем баллистика. Только её мишень была не вражеский солдат, а смерть, её пуля – скальпель, её результат – не труп, а шанс.

– Да, – подтвердила Тори, следя за его реакцией. – Точный расчёт. Только мои переменные – давление, анатомические аномалии, время ишемии, сила воспаления. Уравнение со сотней неизвестных. И один неверный коэффициент – и решение не сходится. Пациент теряет конечность. Или жизнь.

Он поднял на неё взгляд. В глубокой, поглощающей тьме его глаз теперь горела не снисходительность, а азартная искра понимания, жёсткий, оценивающий интерес хищника, который учуял в другом звере родственную, опасную силу. Интерес специалиста к чужому, но родственному методу.

– И вы всё это… считаете в голове? За секунды.– Стараюсь, – честно сказала Тори. – Пока не всегда получается достаточно быстро. Поэтому и учусь. По этим картам.

Он ещё раз взглянул на атлас, кивнул, коротко и резко, словно ставя жирную точку в каком-то внутреннем, давнем споре с самим собой. Его массивная челюсть напряглась, проступив под кожей.– Умно, – бросил он это единственное слово, как приговор, как высшую отметку в его личном протоколе, и, развернувшись с удивительной для его габаритов лёгкостью, так же медленно и бесшумно, как появился, скрылся в полутьме коридора, растворившись в ней, словно он и был её неотъемлемой частью.

Тори смотрела ему вслед. Простой, почти грубый комплимент «умно» прозвучал для неё как акт признания. Он увидел в ней не «сестричку», а стратега. Она вернулась к книгам, но теперь читала их иначе. Не просто как учебники, а как полевые руководства к предстоящим битвам. Каждая схема, каждый алгоритм теперь были частью её арсенала. А тихая ночная вахта стала её полигоном, где она, страница за страницей, перестраивала себя из «тылового перфекциониста» в хирурга «Цитадели», для которого точность и скорость должны были стать одним целым. Особенно её преследовали те несколько страниц в старой монографии по военно-полевой хирургии, где сухим канцелярским языком описывались методы извлечения неразорвавшихся боеприпасов (UXO) из тканей. Схемы, алгоритмы действий, списки специального инструмента. Инструкция по разминированию человека. Она закрыла книгу, но изображения – схематические рисунки разрезов рядом с силуэтами гранат и мин – остались под веками, всплывая в моменты тишины. Теперь, читая как стратег, она воспринимала их не как кошмар, а как главу самого мрачного, но необходимого протокола.

На исходе третьей ночи, когда предрассветная синева уже начинала вытеснять желтизну ламп из окон коридора, Тори совершала последний плановый обход. В палате, где лежали двое бойцов после лапаротомий, было тихо. Один спал, кряхтя во сне. Второй, молодой парень с заострившимся за несколько дней лицом, лежал с открытыми глазами.

– Как самочувствие? – тихо спросила Тори, подходя к его койке.

– Терпимо, капитан, – буркнул он, но в его голосе не было облегчения, лишь усталая покорность. – Колет, понятное дело.

Тори кивнула, её взгляд уже скользил по монитору. Давление – на нижней границы нормы. Пульс – учащённый, чуть аритмичный. Не критично, но… настораживающе. Она положила руку ему на лоб. Кожа была горячей и чуть влажной.

– Температуру мерили?

– Днём была 37 и 8, – отозвалась дежурная медсестра, заглядывая в график. – В пределах послеоперационного.

«В пределах», – мысленно повторила Тори. Да, для первого-второго дня – возможно. Но её внутренний «перфекционист», подкреплённой вчерашним чтением глав про послеоперационные осложнения, забил тревогу. Слишком вялая динамика. Температура должна была если не падать, то не ползти вверх. А пульс… Он говорил не просто о боли. Он мог говорить о начале интоксикации.

– Давайте посмотрим на шов, – сказала она уже более твёрдым тоном.

Осмотр не выявил ничего явно ужасающего: шов чистый, отёк в пределах нормы, гноя нет. Но живот при пальпации был напряжённее, чем должен быть. Не «острый живот», но та самая «сомнительная» ригидность, которая описана в учебниках как ранний, коварный признак внутреннего воспаления.

– Кто оперировал? – спросила Тори у медсестры.

– Капитан Рид, днём позавчера. Ранение тонкого кишечника, ушил.

Рид… один из старых, опытных хирургов «Цитадели». Его работа была, без сомнения, технически безупречна. Но бактерии не читали учебники по хирургии. Небольшая микроскопическая несостоятельность шва, локальный перитонит, начинающийся абсцесс – всё это могло развиваться тихо, почти незаметно, чтобы потом, через день, обрушиться сепсисом и потребовать экстренной релапаротомии в самом худшем состоянии.