Имя назовет Мальвина

– Пожалуйста, Паш. – Голос садится, но я не сдаюсь и, видя что коллега готов уступить, наглею еще больше: – И подпиши мне разрешение на работу с Тихомировым.

– Ты же понимаешь, что я не могу? – тихо спрашивает он, а я замечаю, как дрогнули пальцы, заправляющие в станок готовую обложку.

Формально действительно не может. С тех пор, как я стала одной из потерпевших, не могу вмешиваться в расследование. Влезу – могу всё испортить – нарушить хрупкий баланс состязательности сторон защиты и обвинения.

– Понимаю. – На секунду снимаю маску и не прячу отчаяние, год назад застывшее во взгляде. – Но, если бы меня попросили о подобном, я сделала бы это не раздумывая.

Должности, звания, погоны – безусловно важные вещи. Они нарастают на правоохранителей, как кольца коры на древесном стволе, заставляя душу под ними черстветь с каждым годом напряженной работы. Иногда душа прячется так глубоко, что до нее становится никак не достучаться.

– Как знаешь, Малина, – нехотя отмахивается он. – Допрос я тебе по сети скину. А ты мне отправь копию запроса на детализацию и электронную почту для ответа. Допуск к Тихомирову я тебе сделаю, но ты в свою очередь сделай, пожалуйста, так, чтобы я потом об этом не пожалел, ладно?

Киваю, не в силах найти слова для искренней благодарности за то, что душа Тетерина оказалась совсем близко и достучаться до неё почти не составило труда. Пашка выполняет обещание и уже через несколько минут я читаю допрос Тихомирова, написанный сухим канцелярским языком.

Валентин действительно всё признаёт. Рассказывает, как втерся Ринке в доверие, как обманом заманил к себе, как вколол миорелаксант, и как потом убил неподалеку от своего дома. Он слово в слово повторяет ту же историю, которую рассказывал мне: что убивать больше не хотел, что Саша – случайная жертва, что я должна была стать последней. Тихомирова обвиняют в двух оконченных убийствах и одном покушении – хватит для того, чтобы надолго уехать в места лишения свободы. Но почему мне всё ещё этого недостаточно?

Домой уезжаю в начале восьмого, чувствуя себя абсолютно измотанной. Рабочий день начался рано, поэтому единственное, чего мне хочется – добраться до постели и вырубиться. Даже новая возможность в очередной раз подпереть своим Гелендвагеном машину Семенова почти не радует – сил совсем не осталось. Я как телефон, у которого от заряда осталась пара процентов. По лестнице плетусь, с трудом переставляя ноги. Шаг. Еще шаг. Хорошо, что живу не на пятом этаже, иначе всерьез рассматривала бы возможность уснуть прямо на лестнице.

Добравшись, наконец, до квартиры, нащупываю в сумке связку ключей и почти не обращаю внимания, когда открывается соседняя дверь:

– Ты хотела поговорить, Мальвина, – без приветствий заявляет Костя, шагнув на лестничную клетку.

Замираю с ключом, который уже воткнула в замочную скважину. Смотрю на Семенова пристально и оценивающе, пытаясь понять, как этот мужчина за такой короткий срок умудрился влезть ко мне в душу. Кажется, мне не помешало бы несколько лишних слоёв древесной коры – броня для защиты от его обаяния. Светлая футболка кажется белой, но я помню, что она бледно-голубая, как его глаза. Помню мягкость ткани наощупь. И ощущение от его поцелуев тоже помню, хотя правильней было бы забыть. Семенов кажется серьезным, но я-то знаю, как быстро может измениться его настроение и как легко серьезность сменяется улыбкой – такой заразительной, вызывающей желание улыбнуться в ответ.

Костя научил меня плакать, а не улыбаться – это к лучшему. Улыбаться ему мне незачем. Я ведь, оказывается, умудрилась переспать с мужчиной, о котором совсем ничего не знаю. С оборотнем в погонах. Черт, это клише ещё хуже. Да и о чём нам говорить, если для того, чтобы проявить в Семенове желание подойти ко мне понадобился обыск у Куприна?

– Перехотела, – успеваю буркнуть я, прежде чем быстро открыть входную дверь и исчезнуть за ней.

С грохотом дергаю щеколду и прижимаюсь к двери спиной, решив, что не стану открывать, если Семенов постучит – он умеет быть крайне настойчивым, когда хочет. В легкие пробрался запах осени – стылый и свежий, а несуществующие часы в голове отбивают ритм громче обычного. В эти мгновения напряженного ожидания почти не дышу.

Но никто не стучит, а щелчок замка соседней двери оповещает меня о том, что Костя ушел. Значит говорить нам и правда не о чем.

Глава 6. Озеро разочарования

Ready to Fight – Roby Fayer & Tom Gefen

Сплю как убитая. А наутро жалею, что перекрыла Семенову выезд. Не уверена, что всё ещё хочу мстить. Была бы не против, если бы Костя уехал на работу раньше меня и не маячил перед глазами. Поэтому, заметив из окна, что завелся мотор Камри, торопливо накидываю пальто и обуваюсь, чтобы убрать Гелендваген до скандала. Но едва оказываюсь на лестничной клетке, открывается соседняя дверь.

– Доброе утро, – здоровается Семенов. Сонный, он на ходу застегивает куртку, словно тоже торопился. – Уделишь мне минуту, Мальвина?

Стараюсь не смотреть на Костю, потому что, когда он вот так улыбается, сдаться слишком легко – ему об этом тайном оружии прекрасно известно. Вчера я решила: никаких разговоров пока всё не выясню, потому что, во-первых, могу снова обвинить Семенова в том, в чём он потом окажется не виноват, а во-вторых, если он окажется виноват, ни о каких доверительных беседах не может идти речи. Поэтому, поворачивая в замке ключ, мстительно произношу:

– В другой раз.

Надеюсь, он тоже понимает, что «в другой раз» это «никогда». А я бегу по лестнице с такой скоростью, что рискую переломать ноги. К тому времени, как Гелендваген срывается с места, Костя только выходит из подъезда. Когда-нибудь я всё же исполню свой план мести, но не сегодня – день и без того будет непростым.

Вместо привычных утренних совещаний Крылова у нас с Данилом теперь беседы с Гевельсом. Вместо перспективы на месяц – обсуждение планов на день. Вместо возможности подумать о своём пока руковод распекает Скворцова за нерасторопность – необходимость сохранять концентрацию, выслушивая рассуждения Максима:

– Ждём ответы из банков по переводам Богачева. Нужно найти в архиве дело об убийстве, к которому мог быть причастен Чернышевский, и проследить связь. Сегодня служба рассекретит еще одну папку с переговорами. Хочу, чтобы ты, Алина, их почитала.

– Хорошо. У меня еще допрос Куприна запланирован, – напоминаю я, хотя и понимаю, что Василий, если и явится в следственный отдел, разговаривать со мной не станет.

– Кто его защищает? – любопытствует Данил, постукивая по стопке документов карандашом.

Я кривлюсь, вынужденная признать:

– Князева.

– Остальные не лучше, – понимающе хмыкает Осипов. – У Богачева Лазарев, у Чернышевского – Волков. Эти двое на обыски не успели, но мозг тоже выносят профессионально, можешь мне поверить.

А я и не сомневаюсь. О них такие слухи ходят, что дошли даже до меня. И в том, что адвокаты сплотились и работают вместе я уверена. При этом Гевельс точно не доверяет нам с Данилом, а я, в свою очередь, ни с кем не делюсь подозрениями насчет Семенова. Что у Осипова в голове, вообще судить не берусь и возвращаясь в кабинет, продолжаю терзаться сомнениями.

– Держи, Малина, я тебе кофе налил. – Захар, сжалившись надо мной ставит кружку на край стола, а сам устраивается рядом. – У тебя всё нормально?

– Спасибо, Скворчонок, но если за этот великодушный жест ты теперь будешь лезть ко мне с вопросами, то можно не надо? – Я скептически качаю головой и выдергиваю из-под обтянутой форменными брюками пятой точки коллеги стопку материалов, чтобы не помялись. – И не сиди на столе – Тетерин дежурит, он точно тебе за выезд на труп спасибо не скажет.

Следователи люди прагматичные. В этом мире осталось очень мало вещей, в которые они верят, но примета о том, что сидеть на столе – к трупу является исключением из всех правил. Поэтому Захар торопливо вскакивает со столешницы. Возвращаться за свое рабочее место он всё равно не торопится. Еще и интересуется лукаво-заискивающим тоном:

– Слушай, Малина, а правду про тебя и Семенова говорят?

Вопрос заставляет помрачнеть еще больше. Не уверена даже, что хочу знать подробности слухов о нас с Костей. Был бы голос Арины всё ещё в моей голове, сестра бы подметила, что именно несоответствие сплетен действительности злит меня больше всего. Настолько, что хочется швырнуть в Захара кофейной кружкой.

– Кажется, осматривать труп Тетерину всё же придётся, – произношу я угрожающим тоном. – Благо, ехать для этого никуда не понадобится.

– Ясно, – понятливо кивает Скворцов и, пятясь к двери, констатирует: – Значит, правду.

После этого он ретируется из кабинета, но метко брошенный вслед карандаш успевает попасть по его затылку. Знала ведь, что сплетни расползутся по отделу быстрее вылетающего из хлопушки конфетти, так чего теперь удивляться? Остается только надеяться, что я успею разобраться в том, на чьей Семенов стороне до того, как слухи дойдут до Гевельса и он автоматически запишет меня в список подлежащих сбиванию кеглей.

К моменту появления в отделе Куприна настроение лучше не становится. Василий ведет себя так же вальяжно, как и при обыске: смотрит надменно и свысока, словно я задолжала ему миллион. Он мог бы посоревноваться с Князевой в величине вымышленной короны на голове – та, что носит он, не прошла бы в дверь, если бы была настоящей.

Поведение Анисы под стать Василию – коктейль из заносчивости и колкостей. Словно не присутствовала она недавно на моей кухне и не её сыну я завещала крысу в день, который легко мог стать для меня последним. Допрос превращается в фарс: на каждый вопрос Князева с кривоватой ухмылочкой чеканит:

– Мой подзащитный отказывается отвечать, пользуясь статьей пятьдесят первой Конституции.

Я предполагала, что так и будет, но задать вопросы должна, как и записывать ответы, мысленно благодаря того, кто придумал комбинацию клавиш «контрол» плюс «V»3. Это тот самый случай, когда «V – значит вендетта». Наш с Князевой диалог похож на игру в пинг-понг, за которой Василий наблюдает с довольным видом – покачивает ногой в блестящей итальянской туфле.

– Что именно было сожжено вами в кухонной раковине в день обыска?

– Пятьдесят первая.

– По какой причине был очищен список входящих и исходящих звонков?

– Пятьдесят первая.

– Какие отношения связывают вас с Богачевым и Куприным?

– Пятьдесят первая.

Ни одна из нас не произносит вслух, но думаем мы об одном: на этот раз я не могу попросить Семенова о помощи. Даже если бы попросила: взвешивая интересы следствия и интересы Куприна, Костя с большой долей вероятности выберет второе. А раз Анисе он этом известно, значит и Василия она, скорее всего, защищает по его просьбе.

Бессмысленный допрос заканчивается. И лишь когда Куприн, в сопровождении Князевой, выходит из кабинета, я замечаю, что он прихрамывает на левую ногу. Не сильно – похоже на растянутую мышцу или ушиб. В день обыска я была слишком увлечена, чтобы обратить на эту особенность внимание, а теперь размышляю: может ли травма Василия иметь отношение к делу? Не отыскав на этот вопрос однозначного ответа, я заглядываю к Тетерину:

– Паш, результаты детализации еще не готовы?

– У них какой-то сбой в системе, подождешь до вечера? – отвлекается он от допроса. – Крайний срок – завтра утром.

Выбора всё равно нет. Я забираю у Гевельса обещанные расшифровки телефонных переговоров и читаю на протяжении нескольких часов. Сотрудники службы рассекретили сразу целый том, но даже разложенные по хронологии диалоги напоминают запутанный клубок. Часть бесед происходила лично, а часть – в мессенджерах. Оставшиеся обрывки я пытаюсь связать между собой, но получается с трудом.

Часто текст напоминает шифр: «квадрат – три, круг – семь. Время – пять, состояние – ноль» или «пять, минус один, осталось четыре. Войти через сектор три, последний вход. На часах – двенадцать. Один плюс». Кажется, не только Куприн фанат книг про разведчиков.

Выделяю нужные и более-менее понятные куски. Клею стикеры-закладки. Рисую схемы, на которых линии-стрелочки соединяют краткие тезисы. Из них получается только то, что Куприн, Богачев и Чернышевский общаются между собой, но это общение мало напоминает дружеское. Отношения трех мужчин больше похожи на деловые, да и те напряженные. Словно остались у них общие дела, но какие именно – неясно. При этом с Василием говорит только Чернышевский, а Богачев – демонстративно игнорирует. О разбоях и грабежах в городе им известно, но прямых упоминаний об этом нет, разве что шифры, но в них я так и не разобралась.

Ближе к восьми вечера мозг распухает от этих шифрограмм. Если прочту еще хотя бы страницу – он сдетонирует и голова, взорвавшись, распадется на кусочки. Гевельс с Данилом заняты изучением дел о разбоях – сегодня из отдела полиции целых два ящика привезли. Оба рассеянно машут из-за стола и снова углубляются в обсуждение. Расценив это как знак, что моя помощь не требуется, отправляюсь домой.

Жаль, что мысли невозможно выгрузить из головы и оставить на работе – в ящике стола или запертом на ключ сейфе. Они догоняют и следуют за мной, несмотря на развиваемую Гелендвагеном скорость. Максим поторопился с обысками, меня ослепили эмоции, а у Осипова слишком мягкий характер для того, чтобы сказать хоть слово против. Из-за этого мы оказались на несколько шагов позади противников. Обыграть их теперь будет непросто.

Погруженная в эти раздумья, я в очередной раз перекрываю выезд Костиной Камри (других мест на парковке всё равно нет) и поднимаюсь домой, но у самой квартиры попадаю в крепкие объятия – слишком знакомые для того, чтобы вырываться из них достаточно рьяно.

– Попалась, Мальвина, – констатирует Семенов.

Подхватив на руки, он легко перебрасывает меня через плечо и зачем-то тащит вверх по ступенькам.

– Что значит попалась? – переспрашиваю я, вернув дар речи. – Мне надо домой, а не наверх! Я хочу есть и спать!

На удар сумочкой по спине похититель никак не реагирует, но ситуацию проясняет, хоть и ненамного:

– Вернешься и поешь. И поспишь. Потом.

– Когда потом?

– После того, как мы поговорим.

Ну еще бы. Глупо было рассчитывать, что Семенов смирится моим побегом. Два отказа подряд не могли не задеть хрупкое мужское эго. Но ведь он первым сбежал, разве нет? Вместо того, чтобы спросить об этом, я спрашиваю о другом:

– А что мешало поговорить внизу?

– Прослушка и наружка4. – Поднявшись на пятый этаж, Костя аккуратно опускает меня на подъездную плитку и ехидно интересуется: – Неужели, тебе об этом не доложили?

Молча качаю головой, осмысливая то, что Семенов только что сказал. Прослушивающие устройства в квартире и наружное наблюдение кому попало не устанавливают. Значит Гевельс всерьез взялся за начальника тяжких оперов. Тем временем, Костя подталкивает меня к лестнице на крышу:

– Поднимайся, Мальвина.

– Мы могли бы поговорить у меня, – с сомнением произношу я, успев смириться с тем, что разговор так или иначе все равно состоится.

На двери крыши висит амбарный замок и табличка о том, что ключ от него можно найти у старшего по дому.

– Не могли бы, – качает головой Костя. – Потому что я не уверен в том, что тебя тоже не слушают.

Бли-и-ин. Гевельс не стал бы. Или стал? Признавая необходимость, я поднимаюсь по лестнице, попутно интересуясь:

– А о своей прослушке ты откуда узнал? И с каких пор ты стал старшим по дому?

– Ни с каких. Просто вырос здесь и у меня есть ключ, – объясняет он, открывая скрипучую дверь. – А о прослушке ребята из службы рассказали. Есть у меня там пара надежных знакомых.

Семенов щелкает выключателем, развеивая полумрак. Так, дожив до двадцати восьми лет, я впервые оказываюсь на крыше пятиэтажки – пыльной, но, как ни странно, чистой и незахламлённой. Даже паутины между деревянными перекрытиями нет. В центре огромного помещения дверь, чтобы выйти под звездное небо, но зимой там небезопасно.

– Это ты слил мой обыск? – в лоб спрашиваю я, когда Семенов закрывает дверь и оказывается от меня на расстоянии пары шагов.

Самое время перенять инициативу и всё выяснить. И по тому, как Костя закатывает глаза, ответ становится понятен до того, как он с раздражением произносит:

– Не твой, а этого краевого Герпеса. Слово Геморрой подошло бы ему больше, но я не готов жертвовать рифмой.

Злость взрывается в груди мгновенно – жгучая и едкая, как кислота. Она застилает глаза непрошенными картинками. На первой Куприн сжигает улики, на второй – удаляет список вызовов телефона, на третьей – ехидно ухмыляется, зная, что я ничего не найду. Быстро моргаю, чтобы исчезло видение высокомерной Князевой, чье присутствие испортило обыск еще больше. Хочется придушить Семенова – организатора и спонсора моего провала. Он ведь мог хотя бы для приличия сделать вид, что не виноват, но не стал утруждаться.

– Это был мой обыск, Костя! Мой! А ты предупредил потенциального подозреваемого! Блин, да как ты вообще об этом узнал?

Ярость совершенно его не трогает, а отскакивает, как капли осеннего дождя от ткани зонта. Семенов пожимает обтянутыми футболкой плечами – для того, чтобы утащить меня сюда, пришлось действовать быстро и одеться он, очевидно, не успел. От Кости привычно пахнет осенью и уверенностью в том, что всё, что было сделано – сделано правильно. Это злит еще сильней, а он спокойно пожимает плечами:

– Легко было догадаться, Мальвина. Ты слишком громко собираешься. Да и остальные следователи были онлайн в месенджерах с четырех утра. О рядовом выезде на дежурный осмотр мне бы доложили. Раз не доложили – значит реализация. Если реализация касается вашего отдела и не касается моего, значит краевая. Вуаля.

Бли-и-и-ин. Надо же мне было уронить телефон! И хотя Семенов только что косвенно признал вину, выяснилось, что обыск в какой-то мере слила я. Круг замкнулся. Хмурюсь и до боли закусываю щеку изнутри. Спрашиваю уже спокойнее:

– Зачем ты это сделал?

Он ведь точно не стал бы так подставляться ради обычного информатора. Значит Куприн – не просто информатор. Гевельс прав – Костя связан с преступными делами Василия. Семенов делает шаг ближе и отвечает вопросом на вопрос:

– Ты хочешь добиться справедливости или, как Герпес, втупую, не разбираясь в обстоятельствах, привлечь МИГ?

В какой-то мере это тоже ответ. Как минимум – признание, на чьей он стороне. На этот раз наши стороны разные. Поэтому я тоже отвечаю вопросом на вопрос:

– Ты тоже в этом замешан?

– Пока ты не ответишь на мой вопрос, я не отвечу на твой, – хмурится Костя.

Диалог, который был так нужен нам обоим идет совершенно не по сценарию. Я ведь за эти дни столько раз мысленно проговорила всё, что хотела сказать Семенову и планировала совсем не это. Уверена, он тоже не ради этого меня сюда притащил. Мы ведь не так давно умели договариваться и понимать друг друга. Даже доверять умели, а сейчас не получается. От огорчения из груди вырывается вздох.

– Разочарована? – понимающе хмыкает Костя.

Разочарование – как лужа. Наступишь и от ощущение сырого дискомфорта потом весь день не отделаться. Так же, когда кто-то не оправдывает ожиданий – скверно и неприятно.

– Наверное, – произношу я тихо.

Мы теперь – две параллельные линии, которые близко-близко, но никогда не пересекутся. Каким-то чудом нам удалось коснуться друг друга, но теперь суждено снова разойтись, желательно навсегда. Так будет правильней. Семенов отводит взгляд в сторону:

– Ты говорила, что ни о чем не станешь жалеть.

На самом деле, я ни о чем не жалею, даже зная всё то, что Костя сам только что подтвердил. Но теперь кажется, жалеет он. Ри ошиблась в нём. Я ошиблась в нём. Отворачиваюсь – так проще говорить ранящие слова:

– Дело не в сожалении! А в том, что в этой новой игре, которую задумал Гевельс, мы играем друг против друга! Мне казалось, что я тебя знаю, Костя, что мы похожи…

Он хмыкает:

– Разве? Ты очень красноречиво намекнула на наши различия. Как минимум – в финансовом положении.

Резко оборачиваюсь. Хочется видеть выражение лица Семенова, чтобы понять, не шутит ли он. Правду говорят, что женщины и мужчины с разных планет. Ни на что я не намекала. Просто предложила оплатить ремонт машины – загладить свою вину. Так каждый поступил бы на моем месте. Но Семенов предпочел истолковать моё предложение по-своему.

– Дурак. – Я сглатываю неприятный ком в горле.

Костя усмехается, но невесело. Проводит ладонью по волосам, убирая упавшую на лоб челку, но она упрямо возвращается на место. Произносит устало:

– Правда что ли? Кто ещё? Как ещё ты меня не обзывала?

Ему нужно ещё? Да пожалуйста! Сейчас, когда я расстроена и раздражена, меня не стоит о таком долго упрашивать:

– Ещё оборотень в погонах!

– Что?! – Семенов застывает так, словно я только что его ударила и недовольно щурится.

Уверена, он услышал, а переспрашивая даёт шанс забрать сказанное назад. Или промолчать. Только я не хочу. Лужа разочарования внутри разрастается в целое озеро. Бездонное. С тёмной стылой водой. Она застилает глаза, топит, и я не сдерживаю эмоций:

– Ри перестала говорить со мной. Она исчезла из-за тебя! – Обвиняя, я повышаю голос, почти до крика. Указательным пальцем тычу Семенову в грудь. – Зачем ты сказал про «сейчас и всегда»? Это ведь не я жалею. Ты жалеешь!

– Я сказал то, то чувствовал. И ни о чем не жалею. – Тон Кости становится ледяным. Он коротко и резко выдыхает. Кажется, его хваленая сдержанность тоже вот-вот даст сбой, но он быстро берет себя в руки: – Это не поможет, Мальвина. Ты можешь винить меня или Куприна, но её это не вернет. Виноват только Тихомиров и он понесет наказание.

Зажмуриваюсь на мгновение, до цветных мушек перед глазами. Семенов ничего не понимает. Да и как понять, если я сама в том сумбуре, который творится в голове, разобраться не могу. В моем голосе хрипящей виолончелью звучит обреченность:

– Я знаю. И я смирилась.

– Не смирилась. Винить других, это не смирение. Это – торг.

Если мы продолжим этот разговор, я наговорю такого, о чем потом стану жалеть. Уже наговорила. И уже жалею. Рядом с Костей рациональность и здравомыслие куда-то испаряются, остаются только эмоции – искрящие, как оголенные провода. В его присутствии я совсем себя не контролирую. Веду себя как идиотка. Хватит.

Когда я, не ответив ничего, ухожу, Семенов не удерживает – разговора, который был нам так нужен, всё равно не получилось. Сбегая вниз по ступенькам, понимаю, что есть и спать больше не хочется. Зато до боли в груди хочется расплакаться.

Глава 7. Бабы и галстуки

Everyone Who Falls In Love – Cian Ducrot

Номер Семенова никак не сохранен в списке контактов, но в этом нет необходимости – мой мозг и без того зачем-то выучил его наизусть. Именно он – последний входящий в детализации вызовов Василия Куприна, но к тому времени, как документы оказываются в моей электронной почте, я уже и сама это знаю. Чего я не знаю – так это зачем удаляю этот номер в фоторедакторе, прежде чем предъявить документ Гевельсу.

– Получается, с утра ему никто не звонил, – констатирует следователь, хмурясь.

Я наивно хлопаю ресницами:

– Может, кто-то пришел и сказал ему лично?

– Нет, – отрезает Максим. – Наружка бы сообщила.

Невозмутимо прохаживаюсь по кабинету, раздумывая, как правильней сформулировать вопрос. Подбираю слова, словно бусины, на нитку – такую тонкую, что может порваться в любой момент, превратив меня из следователя в одну из подозреваемых. Хоть я и не имею отношения к МИГ, но только что без видимых причин сфальсифицировала одно из доказательств. Решившись, любопытствую:

– Следят за всеми тремя?

– Да. – Гевельс кивает и я успеваю подумать, что он расскажет о наблюдении за Костей, но Максим уклончиво добавляет: – И за некоторыми из приближенных.

Хочется выпалить: «а за мной?», но эта бусина точно разорвет нить, поэтому я молчу. Помимо желания расплакаться, разговор с Семеновым оставил послевкусие неуверенности и уязвимости. Костя был настолько убежден в собственной правоте, что теперь я сомневаюсь в своей. «Ты хочешь добиться справедливости или не разбираясь в обстоятельствах привлечь МИГ?» – до сих пор звучит в голове голосом начальника тяжких оперов, и я теперь сама не знаю чего хочу, а пора бы определиться.