Имя назовет Мальвина

Расчихавшись от пыли, которой в этой части архива успела покрыться каждая страница, я захлопываю последнее из дел. За окнами давно стемнело и коллеги уже разошлись по домам. Оставшись последней, нажимаю нужные кнопки на пульте сигнализации и спускаюсь к машине. Ёжусь от холода, дожидаясь, пока Гелендваген прогреет мотор. Декабрь принёс в город настоящую зимнюю стужу. На окнах соседних домов уже появились разноцветные гирлянды, а где-то даже просвечивают за тонким тюлем силуэты ранних новогодних ёлок.

Прошлогодняя зима осела в памяти мутным серым пятном. После гибели Ри, я совсем разлюбила праздники. Жизнь стала безвкусной, стерильной и скучной. Поиски убийцы были хорошим стимулом, но теперь и он исчез. Я просто плыву по течению, стараясь не думать ни о будущем, ни о прошлом.

Парковочных мест у кирпичной пятиэтажки, как обычно, нет, а Камри Семенова привычно занимает своё. Костя дома. В его кухонном окне горит приглушенный шторами свет. Он не позвонил и не написал, подтвердив, что «в другой раз» это «никогда».

Не испытываю никаких мук совести, подпирая машину Семенова своей. Завтра утром даже на работу опоздаю, чтобы не лишать его удовольствия ощутить себя на моем месте. И всё же, поднявшись на наш этаж, какое-то время стою у его двери и жду, сама не знаю чего. С каждой секундой этого ожидания, замедляется сердце и опускаются плечи. Губы подрагивают и щиплет в глазах. Я молчу, не шевелюсь и слушаю тишину. Так ничего и не дождавшись, открываю свою квартиру и вхожу в тёмную пустую прихожую.

Глава 4. Опасный противник

Takedown —Tom Player

Во сне Рина стоит напротив и говорит что-то, но ни слова не разобрать, словно между нами непроницаемое стекло. Лицо у сестры обеспокоенное. Я пытаюсь читать по губам, но понятнее не становится, а отчаянная жестикуляция еще больше сбивает с толку. Кажется, сейчас Арина сорвется на крик. Может тогда я наконец сумею её услышать? Но вместо этого сон разбивает на осколки настойчивый и пронзительный телефонный звонок.

Если это Фомин, в очередной раз забывший о существовании часовых поясов, я готова напомнить ему о них в таких выражениях, после которых он не осмелиться звонить в такую рань. Шепотом выругавшись, наощупь нахожу на прикроватной тумбочке смартфон. Щурюсь, пытаясь разобрать буквы на светящемся экране, а прочитав фамилию звонящего, нечаянно разжимаю пальцы и смартфон, мастерски выполнив в воздухе мертвую петлю, падает на пол. С грохотом, сравнимым в тишине со взрывом атомной бомбы и, разумеется, дисплеем вниз – телефоны иначе не летают.

Звонит не Фомин – Гевельс, с которым мы вчера обменялись телефонами во время обеда. Этот о часовых поясах помнит, и я уже догадываюсь о причине раннего звонка.

– Слушаю.

Старательно придаю тону бодрости, хотя в том, чтобы спать в пятом часу утра нет абсолютно ничего постыдного.

– Доброе утро, Алина, – здоровается следователь. Ему не нужно изображать воодушевление – оно звенит в голосе холодным и хлестким металлом. – Реализация. Через двадцать минут встречаемся в отделе.

– Хорошо. – Сонно тру глаза свободным от телефона кулаком, но мозг уже начал крутить шестеренки, запуская мысли с удвоенной скоростью.

В том, что Гевельс решил проводить обыски на следующий же день после своего прибытия в отдел нет ничего удивительного. Новости в маленьком городе разлетаются быстро. Наверняка Куприну, Богачеву и Чернышевскому уже известно, что Максим прибыл сюда по их души. Чем меньше у них возможностей и времени на подготовку, тем лучше.

– Думаю, ты и сама знаешь, но всё же, – командным тоном напоминает о своем существовании собеседник и бросает, прежде чем положить трубку: – Никому об этом ни слова.

Ещё бы. Да и какие тут слова? Собраться бы успеть, даже над трещиной, разделившей дисплей телефона на две неровные части горевать некогда. Я торопливо чищу зубы и умываюсь. Деловому костюму предпочитаю форму – не зря же я её из квартиры забрала. В ушитой по фигуре темно-синей юбке, рубашке и кителе я выгляжу устрашающе, а сегодня это как нельзя кстати. Обыск – отличная возможность сбить свою кеглю.

Лишь спускаясь по лестнице замечаю, что в сознании снова размеренно и гулко тикают невидимые часы. Не о них ли пыталась предупредить Ри? Что они отсчитывают на этот раз? Некогда рассуждать о предупреждениях и недомолвках. Я подумаю о них, но позже.

На улице тихо и морозно. Снег скрипит под подошвами ботинок. Оказавшись у машины, поднимаю взгляд на окна Семенова. Свет не горит, но кажется в темноте оконного проема только что мелькнул мужской силуэт. Костя хитрее меня и наверняка просто ждёт, пока я первой уберу машину. Понимает: спустится сейчас и я назло не сдвину Гелендваген с места до самого вечера. Интересно, как мы тогда объясним Гевельсу причину опоздания?

Хмыкнув, сажусь за руль. Я ещё отомщу Семенову, но не сегодня. Сейчас цель иная. Добираясь на работу, размышляю о том, каким образом смогу наказать Куприна за бездействие, стоившее жизни моей сестры. Он мог вмешаться. Мог спугнуть убийцу. Мог вызвать полицию или скорую, но не сделал вообще ничего. Совсем.

Умышленно культивирую в себе злость и ярость. Во время подобных сегодняшнему мероприятий без этих эмоций не обойтись. К моменту, когда я решительно вхожу в отдел, ненависть к Куприну вспыхивает и грохочет в груди ярко-красными фейерверками. Даже толпящиеся в коридоре сотрудники СОБР2 почтительно расступаются, а Гевельс одобрительно хмыкает:

– Отлично, Алина, ты первая.

Это он отсутствие Осипова имеет ввиду, потому что в отделе слишком многолюдно для пяти утра. В кабинете заместителя руководителя, который со вчерашнего дня занимает Максим, стерильно чисто, а аромат кофе такой стойкий, что остатки сна окончательно улетучиваются.

Данил присоединяется к нам спустя несколько минут – запыхавшийся и хмурый. Он не из тех, кто станет открыто выражать недовольство. Вместо этого Осипов интересуется:

– Какой план? Сначала обыски?

– Да. – Новый хозяин кабинета коротко и серьезно кивает. – Начинаем одновременно. Я захожу к Богачеву, ты к Куприну, а Алина к Чернышевскому…

– Нет, – заявляю я, не дав Максиму договорить. Ловлю его удивленный взгляд и категорично добавляю: – К Куприну поеду я.

Так не принято. С руководителем следственной группы не спорят. Но мой тон не допускает возражений, а выражение лица – жемчужина коллекции убийственных взглядов. Поэтому пронимает даже Гевельса. Настолько, что он решает не выяснять причины такой позиции. Спрашивает о другом:

– А справишься?

– Не сомневайся, – с холодной готовностью обещаю я.

Как бы ни был страшен Куприн, я сейчас страшней. Максим недостаточно хорошо меня знает. Он сомневается и готов продолжить задавать вопросы, но на этот раз перебивает Осипов:

– Почему СОБР, а не тяжкие опера?

Я и сама за сегодняшнее утро не раз об этом думала. Остановилась на том, что дело в недоверии, которое Гевельс испытывает к Косте. В сомнениях, чью сторону Семенов займет в объявленной краевым следователем войне. Как бы там ни было, признаваться в этом Данилу он не спешит. Заявляет высокомерно:

– Это не их уровень. Каждый из сегодняшних фигурантов потенциально опасен и может оказать вооруженное сопротивление. Ребята из СОБРа гораздо лучше обучены нейтрализовать такие угрозы.

Может и так. А может Максим не доверяет и Осипову тоже. Сложно будет работать в обстановке подозрительности, но других вариантов ни у кого из нас нет. И когда я еду в тонированном микроавтобусе, окруженная мужчинами в масках, стараюсь абстрагироваться от ощущения неправильности происходящего.

Всё, что есть на Куприна, Богачева и Чернышевского – туманные намеки и предположения. Звонки, совпадающие по времени с разбоем в одном из городских кафе. Расшифровки телефонных переговоров Чернышевского и Богачева о неких «делах». Показания ранее судимого засекреченного свидетеля о том, что его пытались вербовать в МИГ. Всё это косвенно. Домыслы. Как выражается Семёнов – «одна бабка сказала».

Мысленно взвешивая на невидимых весах имеющиеся против загадочной троицы улики, объективно признаю, что обыски слишком напоминают отчаянную надежду найти хоть что-то. При иных обстоятельствах я бы даже нашла предлог, чтобы отказаться участвовать в подобном фарсе, но сейчас есть нюанс: желание отомстить Куприну. Поэтому все сомнения о моральности и справедливости отскакивают от меня и рассыпаются где-то на темном полу салона микроавтобуса. Катаются там среди ног, обутых в одинаково-черные берцы.

У Рины был шанс, несмотря на все усилия Тихомирова остаться в живых. В первые минуты мою сестру можно было спасти. Я столько раз в кошмарах переживала смерть и вместе с ней, и вместо неё. Просыпалась, мокрая от испарины, жалея, что именно мне суждено было остаться, а ей – уйти. Я не просто злюсь на Куприна – я его ненавижу. Он ничем не лучше убийцы. Бездействие – тоже форма вины. Ярость густой и черной субстанцией зарождается в груди и растекается к кончикам пальцев. Прикрыв веки, позволяю ей заполнить меня доверху и когда микроавтобус останавливается у дома десять по улице Свиридова, готова разорвать Куприна на части.

– Ждём команды, – коротко объявляю я сопровождающим – в отсутствии Гевельса группа подчиняется мне.

Три обыска должны начаться одновременно, став неприятной неожиданностью для тех, в чьи жилища с самого утра ворвутся люди в форме. В ожидании звонка от Максима или Данила, я со скучающим видом смотрю в окно. Слишком много эмоций вызывает это место – столько воспоминаний с ним связано. Здесь погибла Рина. Здесь я допрашивала Ираиду Сигизмундовну с её мушкетерскими корги. Здесь целовалась с Семеновым и собиралась на роковую встречу с убийцей тоже здесь. Теперь вот ещё обыск у Куприна.

Максим звонит через несколько минут. Получив сигнал начинать, я в сопровождении группы в масках выхожу из машины. В предрассветные часы на улице холодней всего – ночной мороз успела сменить утренняя стужа. Дыхание вырывается изо рта облачками густого белого пара и рассеивается в темноте.

Бесшумно открывается замок домофона в подъезде. Бесшумно поднимаются по ступенькам люди. Бесшумно они встают по обе стороны от нужной двери на пятом этаже. Шум начинается потом, когда хозяин квартиры заявляет, что открывать не собирается. Я была к этому готова и нисколечко не удивлена. Сопротивление меня даже втайне радует. Скрещиваю руки на груди и с довольной усмешкой командую:

– Ломайте.

Сознание против воли подкидывает воспоминания о том, как легко слетела с петель дверь в квартире Тихомирова. Косте в тот вечер потребовалось меньше минуты, чтобы ворваться в логово убийцы. Здесь иначе. Куприн явно не любит незваных гостей и свою квартиру, занявшую половину этажа, превратил в настоящий форт. Все войны одинаковы: чем сильнее укрепления, тем приятнее их рушить. И пока мои сопровождающие возятся с инструментами, я докручиваю ненависть до того уровня, который стирает грани дозволенного, а мораль делает зыбкой и почти ненужной.

С Куприным нам достаточно встретиться взглядами, чтобы сразу друг другу не понравится. Он не сдастся без боя – эдакий Дон Корлеоне с выражением лица «вы пришли ко мне без уважения».

– На пол! – с нескрываемым удовольствием заявляю я, чтобы показать какое именно уважение Василий заслужил.

И пока сотрудники СОБР не церемонясь заламывают хозяину руки и укладывают на пол лицом вниз, осматриваю прихожую.

– Проверьте, есть ли в квартире кто-то еще. Ищем оружие, телефоны, записи, запрещенные вещества.

– При обыске положено представляться и предъявлять документы, – недовольно шипит Куприн.

В его положении говорить не очень-то удобно. Руки заведены назад, голова повернута под таким углом, что, наверняка, даже дышать трудно. Рине было труднее. Ему не было её жаль. А мне не жаль его.

– Да пожалуйста, – ухмылка не дает принять представление за любезность: – Следователь Малинина. А документы в порядке. Я покажу их, когда перестанете сопротивляться и может даже решите выдать всё, что мне нужно, добровольно.

Из горизонтального положения Куприну не дотянуться до меня даже глазами, но я уверена, в убийственности взглядов мы могли бы посоревноваться. Укладывание лицом в пол нисколько не убавило его высокомерия. Становится понятно, о чем говорил Гевельс. Василий опасен, даже сейчас, когда кажется слабым. Он – серьезный противник, но иных я не выбираю. Его уязвимость – иллюзия и никто из присутствующих не спешит ею обманываться.

– Понятые, Алина Владимировна, – раздаётся из-под маски и из-за широкой спины одетого в униформу сотрудника выходят двое заспанных и напуганных происходящим соседей.

Я рассказываю им, и хозяину квартиры заодно, какое именно следственное действие собираюсь производить. Права, обязанности и статьи уголовно-процессуального кодекса, касающиеся обыска, привычно объявляю наизусть. Лишь после этого Куприн перестаёт выворачиваться и брыкаться, а я разрешаю ему подняться с пола и предъявляю постановление.

Читая, Василий хмурится, а я, пользуясь случаем, оцениваю противника. Невысокий. Коренастый. Совсем седой, Величественная осанка даже темно-синему полосатому халату не дает сделать Куприна смешным или жалким. Да и халат халату рознь. У этого ткань – натуральный шелк, плотный и красиво лоснящийся. Язык не повернется назвать такого дедушкой, несмотря на седину. Не тот типаж. И взгляд, несмотря на мутно-голубые радужки, цепкий, выдающий природу хищника, сейчас скользит по печатным строчкам. Губы кривятся в неприязненной гримасе:

– Ищите что хотите, – отвечает Василий, и взяв с резной консоли ручку ставит подпись в графе об ознакомлении. Сотрудники СОБР внимательно следят за каждым движением, словно даже безоружным он опаснее всех нас вместе взятых. – Ищите, и убирайтесь отсюда, Мальвина.

Последнее слово он произносит почти по слогам – четко и резко, как выстрел. И эффект оно производит почти такой же. В этот момент в сознание в первый раз закрадывается туманная мысль о том, что Куприн заранее знал о моем приходе. После этого сохранять на лице невозмутимое выражение получается с трудом.

– Я бы на вашем месте не была уверена, что вы не покинете эту квартиру вместе с нами. В наручниках, – парирую я, ничем не выдавая, насколько сильно Куприн только что пошатнул мою уверенность в собственных силах.

Потому что с некоторых пор лишь один человек в этом городе зовет меня Мальвиной. И отчего-то кажется, что Куприну об этом известно и он специально только что дал мне об этом знать. Одетые в маски люди уже обшаривают прихожую и гостиную. Бесцеремонно выворачивают содержимое ящиков, антикварных шкафов и полок, оглашают то, что вызывает подозрения.

– Телефон, Алина Владимировна. – Один из сотрудников протягивает небольшую трубку, обнаруженную в гостиной.

Не модный яблочный смартфон. Не навороченный андроид последней модели, который Куприн явно может себе позволить. Я задумчиво верчу в руках обычный кнопочный «кирпичик». У нас в отделе такой – дежурный. Он неделями держит заряд и противно трезвонит.

– Уважаемые понятые, – обращаю я внимание растерянной пары соседей. – Обнаружен телефон марки Самсунг. Может являться вещественным доказательством, изымается, упаковывается и опечатывается…

Прежде, чем выполнить два последних пункта, быстрым и почти незаметным движением проверяю список последних вызовов – он пуст. Уверена, данные стерты за считанные минуты до моего прихода. В этот момент догадка о том, что Куприн ждал меня становится яркой и отчетливой. Часы в голове тикают быстрее и громче, но я не сдамся. Обыск в любом случае продолжается.

В следующее мгновение раздаётся стук в дверь. Короткий и быстрый, но в то же время знакомый. А когда из подъезда в прихожую уверенно входит Аниса Князева догадка превращается в железобетонную убежденность – мой обыск слили. И я на девяносто девять процентов уверена, что знаю кто именно это сделал.

Глава 5. Оборотень в погонах

Paint It Black – The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

Ненавижу уступать. Терпеть не могу быть в чем-то хуже кого бы то ни было. Не умею проигрывать от слова совсем. Синдром отличницы, будь он неладен. Поэтому выслушивая от Гевельса нотации мечтаю, чтобы пол кабинета подо мной треснул и разверзся черной бездной, позволив провалиться четырьмя этажами ниже – до самого подвала:

– … Ты ведь сама вызвалась к нему ехать, Алина, – напоминает Максим. – У Богачева я изъял документы о переводах на оффшорные счета, нашел намеки на отмывание денег госконтрактов и контакты с подозреваемыми в разбое. Данил обнаружил улики, подтверждающие связь Чернышевского с одним из старых убийств. А что у тебя?

Мне хвастаться нечем. Результаты обыска: телефон со стертой историей вызовов и следы пепла в раковине. Не стесняясь присутствия Князевой, я перевернула квартиру Куприна вверх дном и не обнаружила ничего кроме убежденности, что Василий ждал меня. И если имелись в его жилище какие-то улики, подтверждающие причастность к преступной деятельности – они были благополучно уничтожены до моего прихода.

– Ничего, – признаю я, а от досады хочется скрипнуть зубами. – Проверю детализацию. Возможно, что-нибудь даст…

– А возможно – не даст. И что тогда? – Максим кривит лицо. – Куприн – единственный, кого невозможно прослушать и именно с ним такой прокол!

– Почему невозможно? – интересуется Даня, не поднимая глаз от протокола, который всё ещё дописывает.

Явись к Василию он или Гевельс, результат обыска был бы тем же. Пепел и удаленный список последних вызовов. Поэтому я всего лишь знатно и со вкусом потрепала Василию и Анисе Князевой нервы, но и своих на обыске оставила немало.

– Куприн еще в девяностые сделал такую шумоизоляцию, через которую не пробиться. Он не пользуется интернетом и допускает в свою квартиру только проверенных людей. Не раз пытались подобраться к нему – безрезультатно.

Не зря в библиотеке Василия пылится столько книг о разведчиках – и художественных и документальных. Мы вывернули каждую из них, но ни в одной не нашли ничего компрометирующего. Ничего, что позволило бы отправить Куприна в изолятор. Пришлось ограничиться вызовом на допрос. Но наша игра только началась. Так даже интересней.

К счастью, Гевельс вскоре переключается на обсуждение Чернышевского и Богачева, а я облегченно выдыхаю. Максим надеется, что обыски всколыхнут МИГ и кто-нибудь из фигурантов проколется. Так часто бывает. Желание обсудить из ряда вон выходящие события заложено в человеческой природе. Вот только я никак не могу отделаться от ощущения, что фанатеющий от книг о разведчиках Куприн просчитал нашу стратегию наперед.

Осипов покидает кабинет первым, он теперь работает на месте Серегина. Я тоже собираюсь восвояси, но Гевельс останавливает коротким вопросом:

– Кому ты сказала об обыске, Алина?

Скрыть раздражение не получается:

– Никому я не говорила. – Недовольно закатываю глаза и, скрестив руки на груди, добавляю: – Подозреваешь меня? Если хочешь знать, я не меньше твоего мечтаю упечь Куприна за решетку.

Максим ведь все равно уже знает или догадывается. Поэтому скрывать своё отношение к происходящему не хочу. Недоверие между мной, Данилом и Гевельсом может сыграть плохую шутку. Мы не команда, а если хотим добиться результата – придётся ею стать.

– Я должен был спросить. – Максим решает не спорить и миролюбиво поднимает ладони. – Закажи детализацию его звонков.

– Уже. То, что именно мой обыск слили – не повод обвинять меня в непрофессионализме.

– Значит, признаёшь, что слили? – Он отпивает из кружки кофе, который наливал еще утром и задумчиво закусывает губу. – СОБР не мог. Они за это головой отвечают. Кто тогда?

Я тоже от кофе не отказалась бы. Адреналин, подпитывающий утренний запал махать шашкой направо и налево давно иссяк и теперь хочется уснуть стоя. Тем не менее, не факт, что даже вечером мне это удастся. Расстроенно качаю головой:

– Понятия не имею, но разберусь, – Обещаю я, а потом неожиданно даже для самой себя спрашиваю: – Почему ты скрыл реализацию от тяжких?

Максим постукивает кончиками пальцев по столу. Уверена, Осипову он с утра солгал или, как минимум, рассказал не всё. Жду, скептически скрестив руки на груди. Но вместо ответа Гевельс спрашивает:

– По-твоему СОБР справился хуже?

– У них другие задачи. Они – не оперативники. Тяжкие опера в любом случае понадобятся, чтобы сопровождать работу по делу…

– Не понадобятся, – перебивает Максим. – Дело будут сопровождать оперативники службы безопасности.

– Почему? Работать по таким делам – непосредственная обязанность тяжких. Сеть информаторов Семенова весь город охватывает.

Гевельс щурится так, словно я не Костю только что похвалила, а его лично оскорбила до глубины души:

– А как ты думаешь, почему? – скалится он и, посчитав вопрос риторическим, отвечает сам: – Семенов – тот еще оборотень в погонах, Алина. Именно он игорную деятельность Куприна и прикрывает.

Замираю, осмысливая услышанное. Переварить то, что Семенов, строящий из себя борца за справедливость, замешан в криминале, получается с трудом, поэтому я с деланым равнодушием интересуюсь:

– Есть доказательства?

– Были бы, он бы уже в изоляторе сидел, а не руководил своим отделом разгильдяев, – фыркает Гевельс. – Но в том, что это именно так, у меня нет сомнений.

Почему-то у меня тоже нет. Если Максим прав, многое становится понятным. Детали складываются в голове в правильный пазл. Вот почему Семенов не хотел, чтобы Куприн фигурировал в деле об убийстве, а Василий рассказал Косте об Арине – был обязан за помощь. Теперь понятно, за какую именно. Эти мысли в течение дня отказываются покидать мою голову.

А когда внутри черепной коробки вместо мозга – каша из подозрений и предположений, работать получается с трудом. Открыв в компьютере чистый бланк протокола допроса, я пытаюсь набросать тезисы завтрашнего диалога с Куприным, но спустя полчаса лист остается чистым. Бросив эту затею, я поднимаюсь с кресла и заглядываю в кабинет Тетерина:

– Занят?

Спрашиваю, скорее для приличия, потому что и так вижу: Пашка аккуратно опускает в тяжелый металлический станок листы дела. Складывает он их определенным способом – ёлочкой, чтобы расположение листов разнилось на пару милиметров. Новички так не делают. Во-первых – муторно, а во-вторых, если перешивать придется – замучаешься. Но те, кто работает много лет, знают: уголовное дело – лицо следователя и не упустят лишний повод выделиться таким способом.

– Заходи, – разрешает хозяин кабинета, выверяя расстояние между листами.

– Помнишь, ты говорил, у тебя в телефонной компании кто-то знакомый есть? Мне детализация нужна. Срочно.

– Нужна – значит сделаем, – легко отзывается Тетерин и, закончив складывать дело, принимается готовить картонную обложку. – Ты документы отправила уже? Они электронный ответ в течение суток подготовить могут.

Меня этот вариант устраивает. Быстрее всё равно не получится, а так я совсем скоро узнаю имя того, кто слил мой обыск. Поблагодарив Пашу за помощь, я не спешу уходить. Устраиваюсь на стуле для посетителей и наблюдаю за тем, как следователь отмеряет линейкой нужные расстояния на картоне и расчерчивает ровные линии. Спрашиваю будто бы невзначай:

– А можешь дать допрос Тихомирова почитать?

Тетерин вздыхает. Демонстративная беспечность его не обманула – он прекрасно знает, насколько сильно мне хочется заглянуть в дело убийцы моей сестры. И настолько же сильно считает это желание неправильным:

– Алин, ну не мучила бы себя. – Прилаживая готовую обложку, он качает головой. – Тихомиров же всё признаёт и доказательств достаточно, даже в очной ставке с тобой отпала необходимость. Я направлю дело в прокуратуру, а суд признает его виновным и назначит наказание. Его посадят.

Теоретически, это должно меня устраивать, но не устраивает. Никак не могу избавиться от сомнений в правильности происходящего и от желания докопаться до истины. Разобраться в том, как, зачем и почему тихий и неприметный эксперт Валя Тихомиров решился на убийство Арины, Саши и меня. Семенов зародил во мне эти сомнения, и если существует вариант, в котором он прав, я должна найти эту правду. Выгрызть из убийцы. И жить с ней потом, какой бы она ни оказалась. Сложно объяснить это Тетерину, поэтому я просто прошу: